Антиохийские школы (IV век (нашей эры))

Достоверно, что в век Перикла любое законодательное действие, касающееся организации школ, выбора учителей, программ, инспекции преподавания, исчезло.

Остается исключительно моральный контроль, надзор и регламентация, которые мы находим для всех собраний, полиция празднеств, и многочисленные магистраты: гимнасиархи, косметы, софронисты, педономы, отвечающие за порядок и нравственность.

Закон напоминает родителям, но ничего не предписывая, об их обязанности заботиться об обучении своих детей. Если они пренебрегли ею, закон отказывает им в защите в старости и освобождает сына от обязанности помогать своему старому отцу⁶. Именно к этим направляющим законам Платон отсылает, когда говорит о тех, что предписали отцу Сократа обучать его гимнастике и музыке.

Лукиан суммирует это законодательство, вкладывая в уста Солона слова: «Мы главным образом и всеми способами заботимся о том, чтобы наши дети стали гражданами с добродетельной душой и крепким телом»⁷.

Таким образом, наряду с теорией, столь энергично утверждавшей права государства, мы находим практику либерализма, которого уже не будут знать будущие века. Можно понять, насколько свобода действительно была душой культуры, афинской цивилизации. И если нельзя утверждать, что свободы того времени возможны сегодня, мы можем констатировать, что именно с ними появились великие века цивилизации и что человечество отметило свои самые славные восходящие ступени в направлении художественной и литературной красоты.

Однако мы не можем обойти молчанием эфебию – обязательную подготовку, которую Афинская республика налагала на всех своих членов в момент предоставления им гражданских и политических прав⁸. В течение одного или двух лет, в зависимости от эпохи, юноша восемнадцати лет должен был изучать общественную жизнь, формироваться под неослабным и тщательным контролем государства, приобретая все качества, необходимые гражданину. Он изучал политику, обращение с оружием, совершал жертвоприношения… Но это всегда было весьма ограниченным действием государства, и ни один текст не свидетельствует о его существовании после 247 года н.э.

Администрация Империи известна все лучше, и одним из фактов, немаловажных, раскрытых недавними исследованиями, является становление муниципального или провинциального режима и тот значительный элемент свободы, который проистекал из этого режима. Все города, будь то имперские земли, союзные или подвластные, имеют своих местных магистратов, свое собрание или муниципальный сенат.

Безусловно, права постепенно уменьшались, чиновничество росло; имперская деятельность распространилась на объекты, до того находившиеся вне ее досягаемости, не всегда по определенной идее и принципу абсолютизма, но часто вынуждаемая к этому потребностями или неспособностью самих управляемых… Уже свободы были серьезно ограничены, когда Каракалла распространил право гражданства на всех жителей Римской империи… И Диоклетиан в своей знаменитой административной организации лишь санкционировал существование этого грандиозного корпуса чиновников, который незаметно сложился, главным образом со времен Траяна.

Антиохия, купившая свою свободу за деньги при Цезаре, теперь платит дань и постоянно находится под угрозой потерять после прочих свои привилегии метрополии. Тем не менее, ее муниципальное собрание существует, и она сохраняет до конца IV века право выбирать учителей, чье жалованье лежит на городе.

Мы увидим, что тогда власть устанавливает минимум жалованья профессоров и число тех, кто будет пользоваться этой муниципальной субсидией, но, естественно, оставляет за городским собранием право их выбирать.

Мы находим это право осуществляемым не только в городах Никеи, Никомедии, Антиохии, но и в Константинополе – имперском городе, в Афинах, удостоенных внимания власти. В каждом из этих городов, действительно, Либаний был приглашен или удостоился муниципального декрета¹.

По прибытии в Константинополь Либаний находит софиста из Каппадокии, которого сенат пригласил, прослышав о блестящем состязании, которое тот провел. Жители Никеи отправляют к Либанию посольство и осыпают его почестями. Декрет претора Вифинии призывает его в Никомедию, чтобы угодить желанию жителей. «Они просили меня, не из-за недостатка софиста, ибо у них был знаменитый, их соотечественник, но он позволял себе увлекаться своим нравом, и однажды осмелился похвастаться, что сенат целиком – раб родителей его учеников. Тогда, чтобы наказать его, его поражают ударом, от которого он всегда будет ощущать последствия, противопоставив ему Либания».

Последний возвращается в Константинополь только после настойчивых ходатайств сената перед претором, который сам просит имперского вмешательства. «В согласии с городом и декретами, которые он мне расточает, император также осыпает меня своими дарами, одни чисто почетные, другие, которые приносили мне доход, так что, не заботясь о возделывании земли, я пользовался всем, что она приносит земледельцам».

Стратегий, только что назначенный правителем Греции, опечаленный плачевным состоянием школ, обращается к афинянам так: «Вы, которые у всех народов слывете изобретателями и наставниками земледелия, не видите никакого неудобства в том, чтобы получать свое зерно извне; если вы поступите так же и с красноречием, думаете ли, что ваша слава будет поколеблена?» Сенат понял и немедленно составил декрет, призывающий Либания.

Мы видим также, как этот ритор вмешивается в Антиохии, чтобы добиться увеличения жалованья софисту, своему сопернику и врагу, и в другой раз защищает перед сенатом дело всех риторов.

Подробности, которые следуют, заимствованы из речи Либания «О своей Судьбе». Эвнапий в «Жизни Проэресия» отмечает так избрание преемника Юлиана: «После смерти последнего Афины поспешили выбрать профессора, который унаследует его привилегии; весьма многочисленны были соперники, записавшиеся. Были избраны всеобщим голосованием: Проэресий, Гефестион, Епифаний и Диофант; к ним тайно и незаконно добавили Сополиса, и еще более недостойными приемами – Парнассия»¹.

Что означает этот выбор шести преемников? Было ли разделено жалованье и обязанности или были созданы новые кафедры? Эвнапий ограничивается таким замечанием: «По воле римлян в Афинах должно было быть много ораторов и много учеников».

Таким образом, именно муниципальное собрание путем обсуждения, декрета или посольства проявляет сделанный им выбор официальных профессоров, требует поддержки представителей императора, претора или наместника, просит даже императорского вмешательства. Кажется, что тогда ритор не может отказаться от назначения: Либаний, будучи так призван в Константинополь, должен был использовать врачей, претора и влиятельных особ, чтобы избежать возвращения туда.

На чем основывается выбор? Ничто не позволяет нам верить в конкурс, в суд равных². Иногда ритор, обладающий привилегией, указывает своего преемника и рекомендует его; иногда это уроженец города, отправившийся учиться в Афины, Константинополь, Антиохию и имеющий поддержку своей семьи и друзей; или же это знаменитый ритор, победивший в турнире красноречия, профессор, который пришел основать школу и чьи успехи указывают на честь официального назначения. Очевидно, интриги, влияние людей у власти оказывают свое действие, но поле тем не менее остается свободным и полным надежды для таланта.

Право назначать влечет за собой право отрешать. Однако я не нашел следов отрешения, и поведение сената Никомедии довольно любопытно: он не отрешает дерзкого ритора, а довольствуется тем, что противопоставляет ему соперника. В других местах мы также встречаем недостойных и презренных профессоров, которые тем не менее не отрешаются.

Мы видим, как префект Константинополя Лимений налагает на Либания запрет и письмами закрывает для него двери Никомедии, но это не мешает вскоре после этого сенату города призвать его.

Не нужно настаивать на этой децентрализации публичного образования и ее огромных преимуществах: легкость выбора учителей, возможность знать их, делать их преданными слугами города, который их кормит и чтит.

Против опасности административных влияний и опасных предпочтений остается драгоценный ресурс – свободные профессора.

Наряду с официально признанным профессором, любой гражданин мог по своему желанию, на свой страх и риск, открыть школу. Никакого экзамена не требовалось, никакого контроля не осуществлялось. Всякий, обладавший знанием и талантом, устраивался в городе, приглашал публику на свои декламации, вызывал на словесные поединки штатных профессоров. Иногда он одерживал верх, и тогда его наделенный привилегиями соперник сохранял титул и содержание, но видел, как его ученики покидают его, чтобы примкнуть к сопернику.

¹ Эвнапий, «Жизнь Проэресия». ² Ноде (Mém. de l’Acad. des Inscrip., T. IX) утверждает обратное, не приводя ни одного текста в подтверждение.

Во всех крупных городах мы находим таким образом свободное преподавание одновременно с преподаванием, которое мы назовем официальным. Этот режим держал в напряжении всех профессоров и обязывал их к труду. В конце IV века конституция Феодосия освободила их от этих спасительных тревог и ободряющих надежд: она упразднила частные кафедры, составлявшие конкуренцию кафедрам признанных профессоров, и последние, избавленные от стрекала конкуренции, смогли с безопасностью уснуть в сладкой блаженности монополии¹.

В Риме, как известно, интеллектуальная культура занимает мало места в общих заботах вплоть до завоевания Греции и прибытия в Италию этих чужеземных наставников, которые приходили по-своему взять реванш за свое поражение.

Поэтому нет и следа при Республике ни школ для патрициев, ни для плебеев. Единственной законодательной мерой является эдикт цензоров (662), запрещающий преподавание риторики и философии².

Цицерон точно суммирует действие государства до прихода Августа: «Наши предки не пожелали, чтобы образование, предмет стольких бесплодных попыток у греков, и единственный пункт, в котором Полибий, наш гость, обвиняет в небрежности наши установления, было урегулировано и предписано законом, ни подчинено взорам публики, ни одинаковым для всех»³.

Таким образом, занятия в Риме носят характер абсолютной спонтанности и свободы, несмотря на слова Светония, которые мы не можем подкрепить никаким доказательством: «Наши предки установили программу занятий своих сыновей и школы, которые те должны были посещать»⁴. Уважение к свободе таково, что при диктатуре Суллы, Лаберий бесплатно принимает детей проскрибированных, не подвергаясь преследованиям⁵.

Образование полностью доверено семье без оговорок. Великий принцип, сугубо латинский, о правах семьи, об абсолютном характере отцовской власти, защищает здесь свободу.

Сам Август, который с такой суровостью вторгался в право семьи, тем не менее не касался вопросов образования. Любопытно констатировать, что римское государство, даже когда оно стремилось с помощью сумптуарных и брачных законов бороться против упадка древних нравов, абсолютно воздерживалось от вмешательства в образование нового поколения. И все же принцип, не оспаривавшийся у древних, подчинявший существование индивида государству, в Риме, в той же мере, что и в Спарте и Афинах, сделал бы законным подобное вмешательство в управление юностью⁶.

Таким образом, свобода для всех без особой защиты – таков режим; и, напрашивается замечание, век Августа, апогей латинской литературы, – дитя свободы.

¹ Cod. Theod., XIV, IX, 3. ² Светоний, De clar. rhet., I; Авл Геллий, XV, 11. ³ De Republica, IV, 3. ⁴ De clar. rhetor., XV, 11: majores nostri quæ liberos suos discere et quos in ludos itare vellent instituerunt. ⁵ Suet., De ill. gramm. ⁶ Марквардт, «Частная жизнь римлян», Т. I, Гл. III.

Вне действия государства, римлянин с практическим гением, более заботящийся о борьбе за свои интересы и их защите, чем о культивировании своего ума, дал соблазнить себя прелестям литературы, красноречия. Гордый гражданин позволил чужеземцу проникнуть к себе; победитель сел перед кафедрой, где преподавал побежденный грек. Однажды римский всадник, становясь учителем, освободит других учителей¹. Рим оставит немного абсолютно оригинальных произведений, но оставит имена, которые цивилизованное человечество поставит рядом с величайшими других литератур. Так могущественна привлекательность словесности, так плодотворна свобода!

Другой четко обозначенный период открывается от Августа до Юлиана. Свобода обычно остается охраняемой, но профессора знают поощрения и награды власти.

Вот основные меры, принятые императорами.

Цезарь дает риторам, почти всем грекам, право гражданства². Веспасиан обеспечивает им (грекам ли, латинянам ли) жалованье, равно как и Адриан³, который защищает их с еще большей заботой и оставляет даже некоторые преимущества профессорам, которых он должен отрешить.

Это еще Адриан⁴, как мы полагаем, основывает первую публичную школу – Атеней⁵; до него Веспасиан первым создал кафедры и обеспечил их деньгами из государственной казны⁶. Антонин основывает школы философии и красноречия в провинциях⁷; Марк Аврелий восстанавливает таковые в Афинах⁸. Александр Север – единственный, о котором сообщается, что строил школы и давал пенсии бедным детям⁹.

Адриан, Антонин, Веспасиан и Константин предоставляют учителям различные изъятия из муниципальных повинностей и обязательств, созданных правом гражданства, от которых они сохраняют лишь привилегии¹⁰. Константин объявляет их свободными от всех общественных функций и обязанностей; он даже вызывает в свой суд дела, по которым они привлекаются¹¹.

Антонин установил, в зависимости от важности городов, число риторов, которые должны пользоваться привилегиями¹².

Нужно, однако, отметить, что только риторы, врачи, грамматики были так облагодетельствованы законом.

Что касается философов, сначала пренебрегаемых, они быстро стали подозрительными: Муциан обращается с ними как с мятежниками¹³; они, наконец, запрещены Домицианом, чью тиранию не сдерживает великая фигура Эпиктета¹⁴.

¹ Сенека, Controv. II praef. ² Светоний, Caes. § 42. ³ Светоний, Vesp. § 18. Жалованье составляет 100 больших сестерциев (20,400 франков). ⁴ Спартиан, Hist. Aug., I, 159; Ювенал, Sat. VII, 1-21. ⁵ Аврелий Виктор, In Adriano. ⁶ Loc. citat. ⁷ Юлий Капитолин, in Pio, p. 21. ⁸ Дион Кассий, p. 195. ⁹ Лампридий, in Alex. ¹⁰ Dig., lib. L, tit. IV, l. ult.; lib. XXVII tit. I, l. 6. ¹¹ Cod. Theod., XIII, 3, 1. ¹² Dig., lib. XXVII tit. I, l. 6. ¹³ Дион, p. 1087. ¹⁴ Светоний, In Domit., 10.

Таковы, если мы добавим к ним благосклонность, оказанную студентам в виде освобождения от общественных повинностей до двадцати лет¹, единственные вмешательства императорской власти, редкие и все одного характера. Чтить и защищать профессоров, обеспечивать им достойное и уважаемое положение – законная забота императоров, как и должно быть для всякой власти. Кроме того, нельзя отметить никакого вмешательства в вопросы программ, ни в выбор профессоров.

С императором Юлианом власть принимает новую позицию по отношению к школам. Мы в самом разгаре IV века, и вот мы сталкиваемся с двумя актами этого императора, чрезвычайно важными, поскольку они являются первым захватом власти в образовании, первым утверждением государственного преподавания и верховного права правительства выбирать профессоров. Император запрещает преподавать то, во что не веришь, он обязывает города представлять ему выбор профессоров.

Эта серьезная мера против учителей встречается среди писем, а не в форме эдикта. Вот она целиком, ввиду ее важности.

«Я называю здравым учением не то, что состоит в счастливом выборе слов и гармонии прекрасного языка, но то, что поддерживает душу в хорошем расположении и дает ей верное представление о добре и зле, прекрасном и безобразном. Тот, кто учит своих учеников одному, а думает иначе, так же далек от того, чтобы быть хорошим учителем, как и честным человеком. Если это различие между словом и мыслью касается лишь предмета малой важности, зло все же существует, хотя и в слабой мере. Но если речь идет о вещах важных, и человек на такие темы учит иначе, чем думает, разве это не значит делать из преподавания торг, не честную торговлю, а преступный обман? Ибо, уча таким образом тому, что презирают, такие люди привлекают обманчивыми приманками и ложными похвалами тех, кому они хотят впоследствии передать собственные пороки.

Все те, следовательно, кто желает заниматься преподаванием, должны быть прежде всего безупречны в нравах и остерегаться выдвигать мнения, отклоняющиеся от народных верований, но таковыми особенно должны являться те, кто обучает искусству речи юношей и кто руководит их толкованием древних книг, будь то риторы или грамматики; более всех – софисты, которые хотят быть наставниками не только языка, но и добрых нравов и которые говорят, что философия, обучающая управлению общественными делами, входит в их искусство. Верно ли это или нет, не будем сейчас обсуждать. Я хвалю столь благородные притязания, но хвалил бы их еще более, если бы они не обманывали свою публику, уча слушающих их противоположному своим убеждениям.

Что же я вижу! Разве Гомер, Демосфен, Геродот, Фукидид, Исократ не признают все, что боги – отцы и вожди всех наук? Не считали ли они себя все посвященными, одни – Меркурию, другие – Музам? Не абсурдно ли видеть, что те самые, кто толкует книги этих великих людей, оскорбляют богов, которых те чтили? Я нахожу такое поведение безумным, не потому, однако, что хочу принудить тех, кто

¹ Cod. Theod., XIV, lit. IX, 1.

к нему придерживается, изменить чувства, но даю им выбор – либо больше не учить тому, что они порицают, либо, если они настаивают на преподавании, согласиться тогда самим, и повторять своим ученикам, что ни Гомер, ни Гесиод, ни другие писатели, которых они толкуют, не виновны в нечестии, безумии или ошибке, как их в том обвиняют. Ибо в конце концов они живут трудами этих писателей; это их хлеб насущный; и это значит признать самих себя самыми корыстными из людей – учить за несколько драхм тому, что считаешь ложью.

Правда, до сегодняшнего дня существовало не одна причина для того, чтобы не посещать храмы богов: повсеместно распространенный страх мог исказить истинные представления о божестве. Но поскольку, наконец, боги вернули нам свободу, мне кажется абсурдным, чтобы люди учили тому, что сами не считают истиной. Если они признают какую-либо мудрость в тех, чьи произведения они толкуют, пусть они прежде всего постараются подражать их благочестию по отношению к богам. Если же вы думаете, напротив, что все эти мнения ложны, идите тогда в церкви галилеян и толкуйте Матфея и Луку. Там вы научитесь воздерживаться от священных вещей. Что касается меня, я желаю, чтобы вы обновляли, как вы говорите, ваши уши и ваш язык этими божественными уроками, от которых, если будет угодно Богу, я никогда не отступлюсь, равно как и те, кто меня любит. Вот, следовательно, закон, который я устанавливаю для профессоров и для учителей.

Что касается юношей, желающих посещать курсы, я не мешаю им, ибо было бы несправедливо отклонять с доброго пути тех, кто не знает, по какому пути хочет идти, и силой удерживать их в обычаях их родителей. Справедливо было бы, напротив, обращаться с ними как с безумцами и лечить их против их воли. Но мы простили всем эту болезнь, и лучше еще, я полагаю, просвещать, чем наказывать безумцев»¹.

Сама форма этого указа, порывистый стиль, колебание перед действием относительно студентов доказывают, что любовь к эллинизму и искренности не ослепляли Юлиана относительно важности меры – логического следствия больших успехов централизации, созданной чиновничеством Диоклетиана и поддержанной восточными теориями абсолютной власти.

Прямая угроза для очень немногих христиан, это письмо было прежде всего напоминанием о долге, обращенным к этим многочисленным профессорам-скептикам или безразличным, которые, подобно авгурам встарь, не без смеха объясняли языческие басни, столь же мало заботясь о религии, как и о нравственности.

В этом следует видеть скорее покушение на свободу мысли, чем на свободу совести. Это превентивная мера против христиан: «не следует преследовать галилеян против права и справедливости, но всегда предпочитать им благочестивых людей». Это активная мера против языческих учителей, неверных, по мнению императора, своей миссии. Этим объясняются суровое определение Аммиана Марцеллина², оппозиция языческих учителей, за исключением привилегированных, растущее раздражение Юлиана против профессоров и жрецов язычества, инвективы, которые он им адресует.

¹ Ep. 42. Edit. Teubner. ² Perenni obruendum silentio. Аммиан Марцеллин, XXII, 10, XXV, 5.

Таким образом, из мысли, чуждой чистому культу словесности, из стремления к религиозной и нравственной реформе, из идеи угрожающей предосторожности против религиозных противников, на почве, увы, слишком благоприятной для произрастания деспотизма, с упадками и византинизмом, родился для борьбы Государство-школьный учитель.

С этим было покончено, и надолго, со свободой! Оружие слишком могущественно, чтобы правительство согласилось от него отказаться, я не предрешаю, впрочем, тех необходимостей, которые позднее создадут последовательные эволюции общественных форм. Вскоре после Юлиана христианство, до того мало заботившееся об интеллектуальной культуре, использует оружие, которым ему угрожали, и в течение веков будет держать в рамках, определенных Церковью, наследницей Империи, порабощенный человеческий дух, ограничит поле знания и будет контролировать мнения, отклоняющиеся от христианских верований, ставших народными верованиями на основе догматов узкой, потому что систематической, теологии. Философия, долгое время царица, становится вассалом; науки, начинавшие брать разбег, признанные опасными, остановлены; культ прекрасного, славное идолопоклонство, которое хотел спасти Юлиан, не имеет более поклонников… До тех пор, пока в соприкосновении с Возрождением и под мощным усилием освобождения Реформации свобода не вернулась в души… чтобы оттуда мало-помалу вернуться в учреждения и нравы.

Санкцией меры, принятой Юлианом, является второй указ, который напоминает, что профессора будут назначаться муниципальными магистратами, но их выбор должен быть представлен императору, дабы, говорил он, «его одобрение давало избраннику города дополнительный титул»¹. Действия и писания Юлиана слишком дышат искренностью, чтобы можно было в ней сомневаться, но поистине она иногда принимает весьма ироничные формы!²

Первый закон был отменен Валентинианом, который заменяет его этим более либеральным предписанием. «Пусть все те, кого их жизнь и таланты делают пригодными обучать юношество, имеют право открывать новые аудитории или возобновлять те, которые им пришлось покинуть».

Регламенты Валентиниана, Валента и Грациана о полиции школ; бюрократические предписания относительно студентов, «дабы соблюсти достоинство свободных искусств»; любопытный указ Феодосия на ту же тему – все это свидетельствует, что Империя не отказывается от всех теорий Юлиана.

Тридцать лет спустя – это основание школы Константинополя³, имперское творение; профессора – государственные чиновники – преподают там государственное обучение… Идея Юлиана логически развита, ибо закон запрещает открывать другие публичные школы… Школа опущена до уровня государственных служб, и вместе со свободой медленно уходит идеал. По крайней мере, при Юлиане она еще была служанкой того эллинизма, столь широкого по пониманию, прекрасной религии словесности; при Феодосии она обречена служить только государству, естественно изменчивой форме, его религии и его нравственности. Государство держит в руках студентов, программы, учителей; это час упадков! Это умаление, иногда это будет ослабление с рабством. Монополия, в котором нуждается это обучение власти для самозащиты, – еще один порок и опасность: он устраняет животворные пылы конкуренции и плодотворные священные дуновения свободы.

¹ Cod. Theod., XIII, tit. III, l. 5: «Затем мне будет представлено решение муниципального собрания, дабы честь нашего одобрения добавила больший блеск школам городов». ² «Довольствуйтесь верой и перестаньте желать знать, поскольку ваша философия имеет лишь одно слово: верьте». «Интерес государства требует, чтобы виновные были наказаны смертью. Я не могу, следовательно, вручить меч тем, кому их закон запрещает им пользоваться». ³ Cod. Theod., XIII, 3, 6; VIII, 8, 1; XIV, 9, 3.

Правда, что, возможно, благодаря этой законной организации школы смогли сопротивляться нашествию варваров и сохраниться, неся в этих потрясениях зародыши, сколь бы ослабленными они ни были, цивилизации будущего.