Старшая Дочь Была Свободной

Первого июня Гуго провозглашён; вскоре в Нуайоне помазан — рукой того же Адальберона. А на Рождество того же года Гуго коронует сына, Роберта, соправителем. Узнаёшь ход, читатель? Это трюк Карла Великого из Главы I — застраховать династию при живом отце. Но смотри на разницу, в ней вся наука, которую Капетинги выучили у Каролингов: Карл в 813-м короновал сына своей рукой, без церкви — и обряд стёрли за тридцать четыре месяца; Гуго страхует сына руками архиепископа, внутри системы, — и Капетинги просидят на троне восемьсот лет. Система не запрещает наследование. Система запрещает наследование мимо своей руки.

Кем был оратор

Теперь — вопрос следствия: кто говорил в Санлисе и что получил. Адальберон — лотарингец, сын графа Верденского, человек имперской орбиты Оттонов — и держатель главного рычага королевства: реймсского обряда коронации. Кто держит обряд — тот держит очередь к трону. А Карл, которого он похоронил словом, — герцог Лотарингии и вассал империи, чьё воцарение во Франции слило бы две короны в кошмар для всех соседей. И источники прямо называют цену, заплаченную новым королём архиепископу за корону: Гуго отказался от притязаний на Лотарингию и замирился с империей. [Д] Реймсский митрополит одной речью убрал угрозу своей родине и своим покровителям — и посадил на трон должника. За его плечом в Санлисе стоял секретарь, писавший его письма, — Герберт Орильякский. Запомни это перо: через двенадцать лет оно подпишется «Сильвестр II» — первый француз на престоле Петра, воссевший ровно на пороге эпохи, когда имена станут назначениями. Реймсская канцелярия, решившая в 987-м, кому быть королём Франции, в 999-м пересядет решать в Рим.

Вербное воскресенье

Карл Лотарингский не принял приговора — и три года дрался за кровь. В 988-м он берёт Лан, древнюю столицу Каролингов. В 989-м ему без боя сдаётся сам Реймс. У него войско, у него города, у него право — у него нет только одного: института, который выдаёт прощения.

Двадцать девятое марта 991 года, Вербное воскресенье. Епископ Ланский Адальберон по прозвищу Асцелин — человек, которого Карл после притворного примирения простил и приблизил, — ночью открывает ворота людям Гуго. Хронист не ищет слов: «новоявленный Иуда выдал своего князя, которому сам же присягал», — и выдал в день, когда церковь вспоминает вход Господень в Иерусалим, за которым следует предательство. Всмотрись в биографию этого Иуды, она — улика поверх улик: годами раньше Карл публично обвинил Асцелина в связи с королевой; церковный синод под председательством Адальберона Реймсского обвинённого оправдал — а обвинителя-Карла отправили в изгнание. Система отмыла будущего предателя за годы до поцелуя — и предатель расплатился с ней в срок. [Д]8

Финал — орлеанская башня. Карл заперт с женой и с детьми и умирает в заточении не позже 995 года. Праправнук Карла Лысого, носивший имя Карла Великого, кончается в тюрьме соперника — и с ним кончается род, которому Рим вручил корону в 751-м. Вексель отработал полный круг: династия, взятая из рук церкви, церковной же рукой и сдана. Двести тридцать шесть лет — от помазания в Сен-Дени до орлеанского каземата.

Рим в этот момент

А теперь подними глаза от Санлиса к Риму — мы обещали читателю делать это в каждом узле, и здесь взгляд упирается в то, ради чего пишется вся книга.

На престоле Петра в 987 году — Иоанн XV. Открой Матрицу: Иоанн — имя сброса. Смена династии величайшего королевства Запада — сброс рода, правившего два с половиной века, — происходит при имени сброса. Таблица, составленная нами тысячу лет спустя по другим основаниям, попадает в узел с первого прикосновения. И вспомни соседнюю клетку той же строки: Иоанн XII — коронация Оттона, 962 год, — сброс конфигурации власти на востоке; теперь Иоанн XV — сброс династии на западе. Одно имя — одна функция, четверть века между. [Д] по датам понтификатов, Матрица — перед тобой, сверяй.9

Но глубже совпадения — второй слой, и он отвечает на главный вопрос этой книги: кто работает, когда папа не работает? Потому что Иоанн XV — не властный понтифик: Рим тех десятилетий историки зовут «тёмным веком» папства, престол в руках городских кланов, и Иоанн — ставленник дома Кресцентиев, едва распоряжающийся собственным городом. Открой в Матрице клетку Иоанна XII: «У — угон: Тускуланы» — престол в те века регулярно угоняли римские семьи. И вот при угнанном, обессиленном, клановом центре — операция в Санлисе проходит безупречно: право крови похоронено, династия сменена, новый род привязан к церковной руке, страховка наследника проведена по правильному обряду. Кто провёл? Не Рим — Реймс: митрополит, держатель коронационного обряда, с канцелярией, чей секретарь завтра сам станет папой. Читатель, это и есть ответ, к которому мы будем возвращаться всю книгу: система — не папа. Папу можно угнать, купить, посадить кланом — функция исполняется всё равно, потому что живёт не в человеке на престоле, а в сети, которая переживает любого человека: Реймс, Клюни, канцелярии, обряды. Через полвека эта же сеть отберёт престол у римских кланов обратно — Сутри, декрет 1059 года, машина выборов (её сборку мы разобрали в «Короне и ключе») — и с этого момента функция и престол снова совпадут: имена станут инструкциями. А пока запомни увиденное: центр угнан — система работает. Мы с тобой ещё не раз увидим этот почерк, и всякий раз он будет означать одно: за спинами епископов и королей стоит нечто, не совпадающее ни с епископом, ни с королём, ни даже с папой. [Д] по состоянию престола, [Р] по прочтению — но прочти иначе, если сможешь.

Тридцать четыре месяца: раскрываем меру

В Главе I мы просили запомнить срок — тридцать четыре месяца прожил ахенский побег Карла Великого. Теперь посчитай войну Карла Лотарингского за корону крови: Лан взят в 988-м — Вербное воскресенье случилось в марте 991-го. Снова около тридцати четырёх месяцев. Два узла — одна мера, и читатель вправе спросить: что это за магия?

Отвечаем сразу и честно: никакой мистики, никакой нумерологии — я не стану строить храм на двух измерениях, и если линейка сломается в следующих узлах, скажу это первым. Но у меры есть механика, и она страшнее магии. Смотри, от чего умерли обе попытки. Ахенская — от того, что сын склонил голову под римскую корону. Лотарингская — от того, что прощённый друг открыл ворота. Ни та ни другая не проиграла в поле: обе умерли от переприсяги ближнего круга. И вот механизм, который отныне будем называть по имени: попытка выйти из системы держится на человеке — система держится на институте. Человек устаёт, стареет, умирает, и его сторонникам нужно то, чего он дать не может: гарантию на завтра. Гарантии на завтра выдаёт только тот, кто был вчера и будет послезавтра, — институт. Поэтому системе не нужно побеждать мятежника: ей достаточно ждать, пока его окружение сделает арифметику — и обменяет живого человека на вечную контору. Три года, плюс-минус, — столько выдерживает личная верность против векселя с вечным сроком. Вот вся магия числа: тридцать четыре месяца — это период полураспада верности в поле тяготения института. Будем прикладывать эту линейку дальше — не как пророчество, как термометр.

Дорога ведёт вперёд: как сеть, проведшая Санлис при угнанном Риме, вернула себе сам Рим — и как первый же собранный ею конвейер имён обкатали снова на французах и их соседях, — читатель уже видел в «Короне и ключе»; мы пройдём по французской стороне этих лет коротким мостом и выйдем к утру, когда всё, построенное за три века, впервые ударит по самой Франции в полную силу: Ананьи, 1303 год, пощёчина. Но прежде — Клермон, 1095-й: первый папа-француз уже был; теперь папа-француз поднимет с французской земли весь Запад. Туда и идём.

Опись рычагов узла

Пересчитаем инструменты. К четырём из прежних узлов эта глава добавляет три: монополия на обряд (кто держит чин коронации — держит очередь к трону: Реймс), съезд на земле заинтересованного (Санлис — голосование под чужой крышей) и переприсяга ближнего круга — та самая механика тридцати четырёх месяцев: система не побеждает мятежника, она ждёт, пока его окружение обменяет живого человека на вечную контору. Семь рычагов — и мы ещё в десятом веке. Опись открыта.

ГЛАВА III. ДЕЯНИЯ БОГА ЧЕРЕЗ ФРАНКОВ

Двадцать седьмое ноября 1095 года, поле за восточными воротами Клермона. Город не вместил съехавшихся — епископских свит, рыцарей, крестьян, пришедших поглядеть на живого папу: папы не ступали на землю Франции почти полвека, и вот один из них — свой, шампанец, говоривший с этой толпой без переводчика — поднимается на помост посреди поля.

Его звали Одон де Шатийон, и путь его читатель обязан знать до того, как он откроет рот: монах Клюни, затем главный приор Клюни — второе лицо аббатства, которое я в «Короне и ключе» назвал сборочным цехом папской машины; затем кардинал при Григории VII — том самом Гильдебранде, что поставил императора на колени в Каноссе. Теперь он папа Урбан II — и по дороге в Клермон, в октябре, он завернул в Клюни и освятил там новый алтарь. Человек машины, перед главным ходом своей жизни заехавший поклониться конвейеру, который его собрал. [Д] — Гвиберт Ножанский, «Gesta Dei per Francos», книга II.10

Он говорил на языке этой толпы, и хронисты — четверо, слышавшие его сами или писавшие со слов слышавших, — сохранили нам его голос. Вот он, по записи Роберта Реймсского:

«Народ франков, народ, живущий за горами, народ, избранный и возлюбленный Богом… К вам обращается моя речь и вас достигает наше увещание. Из пределов Иерусалима и из града Константинополя пришла к нам горестная весть: народ персидского царства, народ проклятый, чужеземный, вторгся в земли тех христиан, опустошил их мечом, грабежом и огнём…»

Заметь, читатель, первое же слово: не «христиане», не «дети мои» — народ франков. Адресат назван по имени, и это имя — не Церковь и не Европа: это Франция. Дальше оратор перечисляет ужасы — разрушенные алтари, осквернённые святыни — и разворачивает толпу к делу:

«Пусть выступят против неверных в бой, который должен дать в изобилии трофеи, те люди, которые привыкли воевать против своих единоверцев-христиан… Земля та течёт молоком и мёдом. Иерусалим — пуп земли… Вступите на стезю Святого Гроба, исторгните ту землю у нечестивого народа, подчините её себе».

Вслушайся, как собран этот абзац: тем, кто режет соседей, — война без греха; бедным — земля с молоком и мёдом; всем — пуп земли. Каждому сословию — его приманка, в трёх фразах. А венчает речь формула, которой позавидует любая канцелярия мира:

«Всякий, кто пойдёт туда, не должен ни в чём сомневаться: имущество его останется неприкосновенным, а сам он получит отпущение грехов. Кто здесь горестен и беден — там будет радостен и богат».

И поле ответило. Фульхерий Шартрский, стоявший в той толпе, записал: люди закричали в один голос — «Deus le volt!» — «Так хочет Бог!» — и крик покатился по полю прежде, чем папа договорил. Епископ Адемар Монтейльский первым опустился на колени и просил дозволения идти; на плащах резали красные кресты — ткани не хватило до вечера. Так за один час, на одном поле, у одной проповеди родилась первая в истории общеевропейская армия. [Д] — Роберт Реймсский и Фульхерий Шартрский, по корпусу источников Заборова.11

А теперь остановись и задай вопрос следователя, который не задаёт себе восторженная толпа: кому присягнула эта армия? Не королю. Король Франции в эти самые дни стоит отлучённым от церкви — и отлучение это подтвердил тот же собор, на том же клермонском холме, неделей раньше.

Отлучённый жених

История, которой нас учат, звучит анекдотом: король Филипп I отослал жену Берту Голландскую и в 1092 году увёз Бертраду де Монфор — жену собственного вассала, графа Фулька Анжуйского; за двоежёнство собор в Отёне отлучил его в 1094-м, Клермон отлучение подтвердил. Король-волокита против строгой церкви — так это подают девять веков.

Я — следователь, и я проверю строгость на избирательность. Возьмём трёх королей одной эпохи и посмотрим, как одна и та же церковь мерила один и тот же грех.

Король первый — Генрих IV, император, заклятый враг Рима: за одну лишь попытку развестись с нелюбимой женой в 1069 году он получил такую угрозу церковных кар, что отступил, не начав; позже Рим будет воевать с ним до гроба и дальше — его тело годами пролежит без отпевания. Королю-врагу не простили даже намерения.

Король второй — Людовик VII, внук нашего Филиппа, послушный сын церкви: в 1152 году он разведётся с Алиенорой Аквитанской — с живой женой, матерью его дочерей, — и развод ему оформит церковный собор в Божанси, благочестиво сославшись на дальнее родство. Королю-союзнику развод выдали с печатью и благословением.

И король третий — Филипп I, не враг и не святой: его грех ничем не чернее людовикова и ничем не белее генрихова. Но его отлучают — и вчитайся в календарь: отлучение подтверждается в Клермоне в ноябре 1095-го, в ту самую неделю, когда с клермонского поля забирают его рыцарство. А теперь досмотри историю до конца, она короткая: в 1104 году, когда поход давно ушёл и вернулся, отлучение с Филиппа снимают — по формальному покаянию; Бертрада же, сам «неснимаемый» грех во плоти, остаётся при короле до конца его дней, рожает ему сыновей, и никто больше не ломает из-за неё копий. Грех был вечный — отлучение оказалось тактическим. [Д] по датам, [Р] по прочтению.12

Так повод это или причина? Ни то, ни другое, читатель, — и здесь надо увидеть слой глубже, потому что ты смотришь на демонстрацию новой власти. Григорианская реформа — та самая, чьим солдатом был Урбан, — среди прочего забрала себе монополию на брак: отныне только церковь решает, чей союз законен. Скучное каноническое право? Просчитай следствие: кто решает, законен ли брак короля, — тот решает, законны ли его дети; кто решает, законны ли дети, — тот решает, кто наследует корону. Монополия на брак есть монополия на будущее всех династий Европы — тихая, бумажная, без единого меча. И отлучение Филиппа — первая публичная демонстрация этой монополии на самом видном теле континента: смотрите, король Франции не хозяин даже собственному ложу. А то, что демонстрацию назначили на неделю вербовки его войска, — это уже почерк, который читатель этой книги узнаёт без подсказки: система не выбирает между принципом и выгодой — она исполняет принцип в момент наибольшей выгоды. Отлучение с таймером — занеси этот рычаг в опись, читатель: он ещё сработает в этой книге не раз. Твоё чутьё, читатель, если ты заподозрил здесь требование системы, — верное: требованием была не нравственность Филиппа. Требованием была подпись под монополией.

Кому присягнула армия

Теперь сложи двойной акт клермонской недели, и увидишь операцию целиком. Акт первый: корона Франции выключена — отлучённый король не может ни возглавить святое дело, ни благословить его, ни претендовать на его плоды. Акт второй: воинство Франции — поднято, помечено крестами и уведено. Кем уведено? Во главе похода папа ставит не государя — своего легата: Адемара Монтейльского, епископа Ле-Пюи, того самого, что первым встал на колени. Князья, ведущие колонны, — сплошь вассалы: Раймунд Тулузский, Готфрид Бульонский, Боэмунд Тарентский — и Гуго Вермандуа, родной брат отлучённого короля, идущий под чужим знаменем рядовым вождём. Ни одного суверена. Первая общеевропейская армия в истории — сто тысяч человек — не подчинена ни одной короне мира. Она подчинена престолу. [Д] — по составу и по замыслу о легате.13

И вексель 751 года, читатель, предъявлен к оплате в новой валюте. Триста лет Франция платила Риму землями — экзархат, дар Пипина. Теперь она платит кровью: первый поход — почти сплошь французское предприятие, и следующие два века из восьми походов Франция будет главным плательщиком каждого. Хронист Гвиберт Ножанский, сам того не ведая, выдал бухгалтерию в заглавии своей книги: «Gesta Dei per Francos» — «Деяния Бога через франков». Вслушайся в предлог. Не «деяния франков». Деяния Бога — через франков. Инструментальный падеж целой нации, вынесенный в заголовок благочестивой хроники. Мне нечего добавить к формуле современника.

Загнанные в угол

Но задержись, читатель, и задай вопрос глубже того, что уже задан. Кому присягнула армия — мы видели. Теперь спроси: а почему сто тысяч человек вообще сорвались с места — бросили дом, поле, семью и пошли умирать за три тысячи вёрст? Вера? Да, вера, и я не отнимаю её у той эпохи. Но система — мы видим это всю книгу — никогда не полагается на одну веру. Она строит условия. Такие, при которых любой трезвый расчёт любого сословия даёт один и тот же ответ. Смотри, как перед клермонским полем закрывали двери — одну за другой.

Дверь первая — закрыта на том же соборе, и вот деталь, которую учебники проходят скороговоркой: первым решением Клермона, до всякой речи о Иерусалиме, «Мир Божий» объявлен обязательным для всех христиан. Что это значит для рыцаря? Частная война — его промысел, его доход, его ремесло — запрещена под страхом отлучения с вечера среды до утра понедельника и по всем праздникам; за нарушение — анафема. Человеку, которого с семи лет учили только владеть мечом, меч оставили — и запретили им кормиться. На той же неделе, с того же помоста ему показали единственное место на земле, где его ремесло отныне не грех, а спасение. [Д] — каноны Клермонского собора.

Дверь вторая — закрыта поколением раньше: майорат. Земля неделима и уходит старшему сыну; младшие — вооружённая, обученная войне молодёжь без надела, без будущего и без права добыть его дома (см. дверь первую). И чтобы не осталось сомнений, что система видит этот угол, — оратор называет его вслух, с помоста: «Земля, которую вы населяете, сжата отовсюду... она тесна для вашего многолюдства», — это Урбан по записи Фульхерия. Диагноз поставлен публично — и тут же выписан единственный рецепт. [Д]

Дверь третья — её закрыла сама жизнь, но заметь, как точно выбран момент: годы перед Клермоном — неурожаи, мор и голод, хронисты пишут о них прямо. Дома — тощие годы; с помоста — «земля, текущая молоком и мёдом».

И дверь четвёртая, главная, — закрытая онтологически. Для человека одиннадцатого века ад — не метафора: он реален, как соседний лес, и вечен. А ключи от спасения — монополия той же системы: она одна отпускает грехи, и полное отпущение, разом за всю жизнь, объявлено только за поход. Рыцарю, всю жизнь резавшему соседей (см. дверь первую), предъявлен его личный ад — и узкая калитка из него, единственная, на Восток.

Теперь сложи четыре двери и назови конструкцию её именем. Промысел запрещён, наследства нет, дома голод, впереди ад — открыт один выход, и у выхода стоит система с крестами из красной ткани. Это не вербовка, читатель. Это пат: положение, в котором любой возможный ход субъекта — ход, нужный системе, и субъект ещё благодарен за подсказку. Запомни это слово — мы с тобой отныне будем искать эту конструкцию в каждом узле книги, потому что выявить, кто и как расставлял фигуры до того, как «свободная воля» сделала свой единственный возможный ход, — это и значит выявить матрицу.14

Осталась касса — и она замыкает пат в кольцо. Идущему нужна наличность: конь, оружие, обоз — годовой доход рыцаря и выше. Денег у эпохи нет — есть земля; продать или заложить её можно единственному держателю свободных средств, потому что кредит мирянам запрещён — кем? — той же системой: монополия на ростовщичество отстроена канонами задолго до Клермона. И монастырские картулярии — приходные книги, они изданы — фиксируют в 1096 году волну: сотни сделок, рыцари закладывают и продают наделы аббатствам за наличность; Клюни и его дочерние дома скупают землю, как не скупали никогда. Половина заёмщиков не вернётся — заклад отойдёт держателю. А имущество ушедших — вспомни «гарантию сохранности» из речи — взято под церковную опеку на годы. Заклад, продажа, опека: земля Франции течёт системе тремя руслами, и оплатили это сами загнанные — землёй, а потом и кровью. Король при этом отлучён и не при делах: единственная корона, что могла бы претендовать на долю, выключена заранее. [Д] по картуляриям и канонам, [Р] по сборке — и попробуй, читатель, собрать эти двери в другом порядке: они закрываются только так.15

Рим в этот момент

Подними глаза от клермонского поля к Риму — и увидишь то, от чего этот узел становится третьим свидетелем главного тезиса книги. В Риме в 1095 году сидит не Урбан. В Риме — антипапа Климент III, ставленник императора Генриха IV; Урбан за годы понтификата входил в собственный город с боями и не удержался, его двор кочует. Папа без столицы, наполовину изгнанник — и вот этот изгнанник с родной французской земли поднимает континент, выключает короля и уводит армию. Сосчитай со мной, читатель, это уже третий раз: в 816-м функция пережила смерть обоих подписантов Рождества; в 987-м операция прошла при клановом, купленном Иоанне XV руками Реймса; в 1095-м она проходит при захваченном Риме — руками Клюни. Центр мёртв, центр угнан, центр захвачен — система работает. Назову мотор по именам и адресам: это бургундское аббатство, чей приор стоит на клермонском помосте; это реймсская школа, чей выпускник полвека назад сел папой; это сеть монастырей, канцелярий и обрядов, которая производит и пап, и легатов, и самые формулы вроде «мира Божьего» — и которой оттого безразлично, кто нынче держит Латеран. Имя Урбан в семёрку великих имён не входит — говорю это честно и клетку не натягиваю; но узел испытывает не клетку. Он испытывает то, что раздаёт клетки. [Д] по положению Рима, [Р] по сборке — и попробуй собрать иначе.

Но задержимся у этого антипапы — он того стоит, и читатель вправе спросить: что это вообще за фигура и почему система терпела её тринадцать лет? Знакомься: Гвиберт, архиепископ Равеннский, поставленный императором Генрихом IV в 1080 году в ответ на собственное отлучение; в 1084-м Генрих взял Рим, Гвиберт сел в Латеране под именем Климента III — и сам же короновал Генриха императором. Законный папа Григорий VII умер в изгнании, и последние слова его записаны: «Я любил справедливость и ненавидел беззаконие — потому умираю в изгнании». А Гвиберт-Климент пережил его на пятнадцать лет: он держал Рим или его части при трёх законных папах подряд и умер своей смертью, на кафедре, — лишь потом его кости выкопают и бросят в Тибр. Тринадцать лет, читатель. Система, которая — мы видели это в 991-м и ещё не раз увидим — вырезает ненужное ей за месяцы, терпела «неправильного» папу в собственной столице тринадцать лет. По нашему же методу это может значить одно: он был ей нужен. Посмотри, что антипапа дал машине, сам того не желая. Первое: он стал стресс-тестом, отделившим престол от функции, — император захватил всё: город, дворец, обряды, ключи — и не получил ничего; сила ушла с Урбаном в сеть и подняла Клермон из изгнания; отныне захватывать Рим бессмысленно, и все это увидели. Второе: он консолидировал машину — при живом «неправильном» папе ни один епископ Европы не мог отсидеться в нейтралитете, и клюнийская партия за эти годы вычистила и сплотила ряды, как не смогла бы в мирное время. Третье, самое холодное: он обесценил императорскую корону — Генрих IV коронован рукой человека, которого полмира не признаёт, и его императорство отныне оспоримо; система руками самого императора изготовила ему корону с трещиной. Антипапа — не поломка системы: это её предохранитель и её полигон. И последний штрих, от которого у читателя «Инструкции для римского папы» должно перехватить дыхание: выбирая имя своей креатуре, имперская канцелярия взяла — Климент. Открой Матрицу: Климент — имя-интерфейс внешней силы, имя сделки с короной. Даже угонщики соблюдали код: подделка перенимает грамматику подлинника — а значит, грамматику читали и враги. Мы с тобой будем встречать антипап на этой дороге ещё не раз — и я сочту их всех в отдельной главе в конце книги; пока просто запомни: у системы есть и такой инструмент. [Д] по датам и именам, [Р] по функции.16

Цена и расписка

Пятнадцатое июля 1099 года. Иерусалим взят. Хронисты похода — свои, христианские, гордые — записали, что по улицам у мечети шли по щиколотку в крови; привожу это не для эффекта, а для честности счёта: вот чем оплачен «пуп земли». А теперь две смерти, замыкающие главу. Легат Адемар — человек, первым вставший на колени в Клермоне, — умер в Антиохии в 1098-м, за год до цели. Папа Урбан II умер в Риме двадцать девятого июля 1099 года — через две недели после падения Иерусалима, до того, как весть успела пересечь море. Человек, поднявший сто тысяч, не узнал, что дело сделано. Вчитайся в эту бухгалтерию, читатель, ты ведёшь её с нами третью главу: работу приняли — работники не дожили до расписки. Оба. А дело — жило: походы шли ещё двести лет, и Франция платила по каждому.

Должник, впрочем, устаёт платить — это закон всякого векселя. Пройдёт двести лет, и внук внуков этих крестоносцев, король Франции Филипп, четвёртый этого имени, прозванный Красивым, посчитает счета — и пошлёт своих людей не в Иерусалим, а в маленький итальянский городок, где отдыхает папа. То, что случится там утром седьмого сентября 1303 года, Европа не видела никогда — и не забудет никогда. Ананьи. Туда и идём.