Гарбзадеги

© Jalal Al-e-Ahmad, 1962

© М. Алонцев, предисловие, перевод предисловия Х. Дабаши, 2024

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2024

Предисловие к русскому переводу «Гарбзадеги»[1] Джалала Але-Ахмада

Вошедшее в историю эссе Джалала Але-Ахмада (1923–1969) «Гарбзадеги» (1962) на родине[2] автора долгое время оставалось незамеченным. Сам Але-Ахмад удивлялся тому, как его текст уверенно набирал популярность по всему миру, какие дискуссии вызывал среди сторонников и противников. Способствовали канонизации текста и многочисленные переводы на иностранные языки. Со временем ключевое понятие текста – гарбзаде – вошло в разговорную речь как уничижительное определение человека, утратившего связь с корнями и увлекшегося всем «западным» (подобно тому, как после публикации знаменитой книги Эдварда Саида «Ориентализм» (1978) стал популярным термин «ориенталист»).

Читая «Гарбзадеги» в наше время, будь то оригинал или один из многочисленных переводов, мы должны учитывать всю значимость этого произведения. Русскоязычным читателям, вне зависимости от того, впервые ли они знакомятся с этим эссе или перечитывают его, я бы посоветовал мысленно поместить этот текст в ряд родственных ему произведений: «Наша Америка» (1891) Хосе Марти, «Души черного народа» (1903) Уильяма Эдуарда Беркхардта Дюбуа, «Черные якобинцы» (1938) Сирила Джеймса, «Речи о колониализме» (1950) Эме Сезара, «Проклятьем заклейменные» (1961) Франца Фанона, «Сопротивление и деколонизация» Амилкара Кабрала (ум. 1973), «Ориентализм» (1978) Эдварда Саида и «Могут ли угнетенные говорить?» (1988) Гаятри Спивак.

В иранском контексте бытование «Гарбзадеги» поначалу шло по иному пути. Его опубликовали через несколько лет после переворота против Мосаддыка, организованного в 1953 году ЦРУ и MИ-6, и незадолго до народного восстания 1963 года под руководством аятоллы Хомейни, которое, в свою очередь, стало своего рода репетицией революции февраля 1979 года, положившей конец существованию режима Пехлеви. В наши дни популярно ошибочное трактование «Гарбзадеги» как исламистского текста, призывающего к возвращению к исламу. Это далеко от истины. «Гарбзадеги» – это критика колониальной модерности, но не модерности как таковой. В центре внимания Але-Ахмада – центральная роль «машины» и «машинизация» мирового капитализма, однако впоследствии Хомейни и его сторонники исказили смысл текста, объявив его призывом к возвращению к исламу в его сверхполитизированной форме.

Источником вдохновения Але-Ахмада принято считать идеи прославленного философа того времени Ахмада Фардида (1904–1994) и его критику современных технологий, которая, в свою очередь, берет начало у Хайдеггера и других немецких мыслителей, например, Эрнста Юнгера, чей труд «Über die Linie» («Через линию») (1951) Але-Ахмад перевел на персидский. Таким образом, «Гарбзадеги» можно также рассматривать как критику машинизации и колониальной гегемонии, но ни в коем случае не стоит ассоциировать его с воинствующим исламизмом, захватившим страну вскоре после смерти автора. «Гарбзадеги» критикует колониальную (европейскую) модерность, не предполагая при этом перехода к исламизму, – такое толкование шло бы вразрез с идеями Але-Ахмада. Интерес Але-Ахмада к теории центральности «машины» во многом совпадает с лейтмотивом фундаментального эссе Хайдеггера «Вопрос о технике» (1954). Таким образом, два этих текста могут читаться как критический обзор преобладания вещей над человеком, поданный с двух сторон колониальной модерности. Хайдеггер противопоставляет Дазайн (Dasein)[3] технологии на равных, тогда как Але-Ахмад рассматривает колонизированную личность как подчиненную технологии. В свете неортодоксального подхода Але-Ахмада взгляды Хайдеггера на универсальность европейского Дазайна могут показаться чрезмерно детерминированными.

Русскоязычные читатели знакомятся с «Гарбзадеги» в эпоху, когда этот текст приобретает новое значение. Печальный опыт постколониальных наций насчитывает уже более двух веков, демократические амбиции формируются в узусе постколониальных государств, а Израиль возглавляет союз сил Запада, совершающих геноцид в Палестине. В этом контексте диагноз, поставленный Але-Ахмадом, лишний раз подтверждает нужду Глобального Юга в переосмыслении деколонизации и корректировке своих демократических амбиций.

Эссе Але-Ахмада – это классический текст, со временем обретший статус «означаемого», так как сохраняет актуальность вне зависимости от изменения статуса колониальности, которая некогда послужила поводом для его создания.

Хамид Дабаши, профессор Колумбийского университета

Между вороной и куропаткой. Хитросплетения иранской модерности

Книга Джалала Але-Ахмада, русский перевод которой предлагается читателю этого издания, создает сложности с самого первого слова – название является неологизмом, который ее автору суждено было огранить и популяризировать. На протяжении всей книги Але-Ахмад пытается разными средствами объяснить публике, что он имеет в виду под персидским словом гарбзадеги, – он использует не только свои эмпирические наблюдения, статистику, примеры событий из истории и современности, но и богатое наследие классической персидской литературы. В частности, автор приводит притчу о вороне, которая мечтала стать куропаткой и стремилась копировать ее поступь. Тщетно пытаясь подражать куропатке, ворона теряет свою походку – этой аллегорией Але-Ахмад подводит итог восприятию модерности в Иране.

Модерность – понятие многоаспектное, и ему дано великое множество определений. Не стремясь вступать в дискуссии, которые не являются целью ни данной статьи, ни этой книги вообще, я остановлюсь на характеристике, сформулированной Энтони Гидденсом, который выделяет и мировоззренческие, и экономические, и политические грани модерности. В своем пространном определении модерности Гидденс указывает на три ключевых ее выражения – (1) определенный набор отношений к миру, идею мира как открытого для трансформации посредством человеческого вмешательства; (2) комплекс экономических институтов, особенно промышленного производства и рыночной экономики; (3) определенный набор политических институтов, включая национальное государство и массовую демократию. Несмотря на широкий охват этого определения, не стоит ограничивать модерность только этими областями – так как модерность оказала огромное влияние на литературу и изящные искусства, науку и образование, нравы и привычки людей…

Колыбелью модерности считается Европа, а ее корни принято искать в эпохе Просвещения, деятели которой, рассуждая о религии, науке, политике и обществе, сформулировали новый взгляд на мир, приведший к колоссальным преобразованиям в жизни людей и, среди прочего, к возникновению идеи неумолимого прогресса. С одной стороны, модерность позволила иначе взглянуть на окружающий мир, сделала его рациональным и умопостигаемым, а постепенное ослабление религиозного догмата в обществе превратило мусульман, иудеев, индуистов и последователей других учений из еретиков и отступников в другие религиозные общины, которые ничем не лучше или не хуже христианских. Но, с другой стороны, постоянное стремление к изменению мира, вера в абсолютную рациональность законов его существования и отрицание любого сверхъестественного начала в нем – чуть позже Макс Вебер назовет это «расколдовыванием мира» – создавали единую лестницу прогресса, на разных ступенях которой отныне располагались все народы, населявшие землю. Прогрессизм, выражавшийся в стремлении не только к технической революции, но и к кардинальному преобразованию самого человеческого естества, лег в основу многих политических идеологий, повестка которых в ходе истории полностью противоречила друг другу (например, марксизм и национал-социализм); он же создал основу для восприятия народов, которые в XIX веке (а иные – и в более ранние эпохи) стали подданными огромных колониальных империй, как «отсталых». Другими словами, модерность до известной степени сформулировала и узаконила колониализм.

Будучи объяснительной парадигмой колониальной политики, модерность вместе с тем являлась ее обратной стороной. В Северной и Южной Америке вчерашние колонисты становились лидерами движений, которые потомки назовут национально-освободительными, формулировали новые идеологии и идентичности. Колониальные администрации строили школы и больницы, создавали фактории и плантации, запрещали одни обычаи и вводили другие. С одной стороны, эта политика распространяла и воплощала в жизнь модерные представления о прогрессе. С другой – уничтожала локальные общественные структуры, автохтонные институты и местные практики. Уже в ХХ веке подобные колониальные подходы стали подвергаться жесткой критике, а их наследие – коренным образом переосмысляться. Для понимания природы этих процессов читатели могут попробовать перечитать «Бремя белого человека» Киплинга и определить, насколько уместным в наше время видится полный самопожертвенного благородства пафос стихотворения.

Двадцатый век считается эпохой «высокого колониализма» – временем, когда колониальные империи стремились к пику своего могущества, борясь друг с другом за новые территории, рынки сбыта и торговые маршруты. Колониальная экспансия европейцев в Азии и Африке несла за собой идеи и институты модерности, с которыми знакомились представители местных элит. Колониализм и технический прогресс способствовали укреплению связей между разными территориями, поэтому, начиная с XIX века, европейцы всё чаще посещали Средний Восток и Северную Африку, Иран и Индийский субконтинент, а жители этих территорий – Европу. Во Франции, России и Британии подданные иранского шаха или османского султана восторгались уровнем науки и образования, архитектурой и искусством, политической системой и общественной жизнью. Они ходили в театры и университеты, посещали больницы и суды, становились членами тайных обществ. Так жители региона знакомились с модерностью.

Иран, или Персия, как тогда в Европе называли эти земли, был одним из главных направлений колониальной экспансии. В 1796 году в Иране к власти приходит династия Каджаров, которая стремится расширить зоны своих владений. Так, в Закавказье интересы Каджаров сталкиваются с российскими, что приводит к двум Русско-персидским войнам (1804–1813 и 1826–1828). Тяжелые поражения, потеря территорий и унизительные условия мирных договоров заставляют каджарские элиты иначе взглянуть на положение дел в собственном государстве. Боеспособность армии становится главной заботой правительства, которое приглашает европейских инструкторов для преобразования военного дела в стране. Однако перемены требуются не только в армии.

С самого начала своего правления каджарские шахи были озабочены проблемами собственной легитимности. Будучи выходцами из кочевого тюркского племени, которое на территорию Ирана попало благодаря Сефевидам (1501–1736) – династии, сделавшей эти земли шиитскими, – они пытались управлять государством с весьма пестрым этническим составом. Большую часть пригодных для жизни земель населяли племена иранского, тюркского или арабского происхождения, представители которых зачастую не имели ни общего языка, ни единых целей. Каджарские правители пытались выстроить сложную систему лояльностей внутри управляемого ими государства, а в конструировании своей легитимности опирались на два столпа – иранизм и шиизм.

В течение долгого времени главным воплощением иранизма на территориях от Анатолии до Центральной Азии являлся главный иранский эпос – классическая персидская поэма Абулькасима Фирдоуси (ум. 1020) «Шахнаме» (перс. «Книга царей»). В своем произведении Фирдоуси воспевает доисламское прошлое Ирана и повествует о царях, правивших этой землей с начала времен и до арабского завоевания и прихода ислама. На протяжении столетий «Шахнаме» считалась главной царской книгой, указывающей на «иранскость» правителя независимо от его происхождения. История земель, которые теперь называют Ираном, сложилась таким образом, что в течение долгого времени этими территориями управляли династии тюркского и тюрко-монгольского происхождения, воспринявшие, однако, иранскую придворную культуру, словесность и изящные искусства. «Шахнаме» не только стала частью этого иранского «культурного багажа», но и превратилась в один из мощных механизмов легитимации правителей – с развитием книжного дела почти что каждая крупная династия оставила после себя одну или несколько роскошных и богато иллюстрированных копий главного иранского эпоса.

Вторым столпом каджарской легитимности был шиизм, который с XVI века стал религией как иранских элит, так и большей части населения. Как и их предшественники, Каджары продолжили поддержку шиитских институтов и религиозных авторитетов, выделяя большие суммы на строительство культовых сооружений, обустройство учебных заведений и поддержку шиитских ритуалов. Духовенство стало важной частью поддерживаемого каджарской династией баланса сил, который помогал ей оставаться у власти. Это увеличивало социальный капитал иранских религиозных авторитетов и трансформировало его в капитал политический. В то время, когда в большей части мусульманского мира суннитское духовенство страдало от критики со стороны религиозных реформистов и светских модернистов, в Иране положение шиитского духовенства только укреплялось.

Говоря о роли духовенства в жизни каджарского государства, невозможно обойти вниманием эпизод, связанный с выдачей и отменой табачной концессии. Необходимость пополнения казны в эпоху колониализма толкала Каджаров к выдаче концессий – эксклюзивных прав на разработку той или иной отрасли хозяйства, промышленности или инфраструктуры. Взамен обладатель концессии обязался регулярно платить в казну определенную сумму денег. Концессии выдавались на разработку рыбных промыслов, строительство дорог, открытие банков. В марте 1890 года концессия на разработку табачных промыслов была выдана британскому майору Тальботу – ее условия позволяли майору регулировать закупочные цены на табак. Это, в свою очередь, вызвало негодование торговой среды, которая традиционно имела тесные связи с духовенством. Против концессии начались протесты, которые достигли своего апогея после вмешательства представителя духовенства. Ведущий на тот момент религиозный авторитет Ирана Мирза Мохаммед Ширази издал фетву (богословско-правовое решение), объявлявшую курение табака смертным грехом. В результате иранцы стали массово отказываться от полюбившегося многим из них табака, а выступления против концессии только расширились. В результате в 1892 году шах вынужден был отменить концессию, после чего Ширази отменил фетву. Эти события продемонстрировали, как быстро религиозный авторитет духовенства может трансформироваться в авторитет политический.

Исключительная сложность устройства элит каджарской эпохи, их гетерогенность и многоликость усложняли попытки проведения модернистских реформ, в которых нуждалось государство. Наиболее масштабная среди них относится к середине XIX века – ее вдохновителем был министр Мирза Таги-хан Фарахани (1807–1852) по прозвищу Амир Кабир. Иранский реформатор провел несколько лет в Османской империи эпохи Танзимата – модернистских реформ, которые и вдохновили его на преобразования в Иране. У Амир Кабира было множество противников, которые противодействовали и ему самому, и его начинаниям (противники добились его отстранения, ареста, а затем и умертвили его), однако одному из достижений суждено было оказать значительное влияние на иранскую интеллектуальную жизнь второй половины XIX – первой половины ХХ века. По приказу Амир Кабира был основан Дар оль-Фонун – первое иранское высшее учебное заведение университетского типа, которое должно было ковать кадры для новой модернистской политики. Создано оно было по образцу одноименного османского заведения и в итоге стало alma mater для целой плеяды иранских интеллектуалов.

История Амир Кабира говорит нам как минимум о двух вещах: с одной стороны, главными поборниками модерности в Иране были представители элиты, с другой – среди правящей верхушки было множество противников подобных преобразований. Так или иначе, но в XIX веке гораздо больше иранцев стало посещать европейские страны: они восхищаются свидетельствами научно-технического прогресса, политическими и общественными институтами, культурой и искусством и мечтают привить эти достижения на Родине. Вдохновленные идеями об ограничении власти монарха, национальном самосознании и общности, о роли религии в жизни людей и новых типах отношений внутри общества, эти авторы, которых позже назовут роушанфекран (перс. «ясно мыслящие»), не только внедряли новый язык для описания жизни иранского общества (как древнего, так и современного), но и становились первыми агентами модерности. Так иранская публика получила первую правительственную газету (а затем – и неофициальную прессу), узнала слова вроде «демократия», «конституция» и «парламент», увидела иные способы организации отношений между властью и обществом.

Вдохновленные европейскими примерами, иранские роушанфекран предлагали самые разные проекты, направленные на модернизацию государства и общества. Так, Мирза Ага-хан Кермани выступал за полный разрыв с более чем тысячелетним исламским наследием и возвеличивал доисламское прошлое Ирана, опираясь, с одной стороны, на антиарабские пассажи из «Шахнаме», а с другой – на популярные тогда романтический национализм и расовые теории. В его понимании иранцы, потомки ариев, были великой нацией, но они не стали переселяться в Европу, как это сделали другие их собратья, а потом стали жертвами катастрофического арабского завоевания, навсегда повергшего их в пучину невежества. Схожий антиисламский пафос можно найти и в работах его современника – Мирза Фатхали Ахундзаде (в русскоязычных источниках часто встречается вариант фамилии «Ахундов»). Одним из важных проектов еще одного известного просветителя, Мальком-хана, были предложения по реформированию персидского алфавита – от упрощения до перехода на латиницу. Многие интеллектуалы были еще и литераторами, внедрявшими новые жанры и веяния в персидскую литературу (например, драматургию). В их понимании модерность должна была быть всеобъемлющей.

Ключевую роль в распространении новых идей играли тайные общества и газеты. Иранцы, бывавшие в Европе, Османской империи и Британской Индии, знакомились с идеями масонства, а первое подобие ложи в самом Иране основал упомянутый выше Мальком-хан в 1858 году. Посетителями собраний общества были крупные каджарские сановники, философы, поэты, привлеченные идеями реформ, модернизации и просветительства. Ложа была закрыта шахским указом в 1861 году, однако выходцы из нее чуть позже стали основателями других тайных обществ и важными деятелями конституционного движения. Тот же Мальком-хан, проживая в Лондоне, основал в 1890 году газету «Канун» (перс. «Закон») – один из главных рупоров идей конституционализма. Со схожими идеями выступала выходившая в Калькутте «Хабл ал-Матин» (араб. «Крепкая вервь»). Эти издания переправлялись в Иран нелегально, так как внутри страны критика правящей династии со страниц газет была невозможной. Зато получили распространение «ночные письма» – прокламации, которые расклеивали на стенах. В конце XIX – начале ХХ века это был основной способ антиправительственной агитации.

Апогеем чаяний иранских модернистов становится Конституционная революция 1906–1911 годов, в событиях которой можно проследить тренды политической жизни Ирана предшествовавших ей десятилетий. С одной стороны, это небывалый подъем публичной политики и распространение большого числа идеологий – национализма, конституционализма, социал-демократии и т. д. С другой – ослабление государства Каджаров, которые могли управлять страной в относительно спокойное время, но так и не отошли от революционных потрясений, растеряв внутри- и внешнеполитический авторитет. Наконец, важную роль в динамике революционных событий играют крупнейшие колониальные державы. Россия и Британия поддерживали разные стороны этого конфликта (шаха и конституционалистов соответственно), а сама революция закончилась после введения российских войск на территорию Ирана и подавления последних очагов выступлений. Но даже несмотря на такой конец, неоспоримыми результатами революции остаются введение конституции и парламента.

Важно понимать, что лагерь конституционалистов (равно как и их противников) состоял не только из секулярных мыслителей – на стороне борцов за ограничение власти монарха выступали представители духовенства разного возраста и степени влияния. Споры шли и вокруг законности самой по себе конституции как документа, регулирующего порядок вещей в государстве, и вокруг того, какой принцип должен быть положен в основание этой конституции. Должна ли конституция быть основана на шариате или лишь соответствовать ему? Или же в основе конституции могут лежать нерелигиозные установки, представления о естественных и неотъемлемых правах человека, о которых говорили мыслители европейского Просвещения? Этот зародившийся в эпоху Конституционной революции конфликт в значительной степени продолжает определять дебаты вокруг настоящего и будущего Ирана и по сей день.

С политической точки зрения, события Конституционной революции подорвали и без того не слишком крепкое положение Каджаров во главе Ирана. Революционные события не только ограничили власть монарха, который теперь должен был считаться с парламентом и конституцией, но и усилили влияние колониальных держав в стране. В 1907 году между Британией и Россией была подписана конвенция о разделе сфер влияния, согласно которой северная часть Ирана отдавалась под контроль Российской империи, а юго-восточная – Британской. Это соглашение фактически превращало Иран в полуколонию. Как уже отмечалось выше, в ходе революции две империи поддерживали разные стороны: Россия – шаха и абсолютизм, а Британия – конституционалистов. Несколько лет спустя, в годы Первой мировой войны, две страны, уже в статусе союзников, сделали Иран своим плацдармом в противоборстве с Османской империей, стоявшей на стороне Германии. С российской стороны договор был «порван и уничтожен» большевиками, хотя отказываться от притязаний на иранские территории они не собирались.

В мае 1920 года Волжско-Каспийская флотилия подошла к иранскому порту Энзели в провинции Гилян, где находились уведенные белыми корабли. Вернув контроль над кораблями и захватив город, большевики задумались о создании в регионе подконтрольного им правительства и вступили в переговоры с Кучек-ханом, лидером сепаратистского Дженгелийского движения. В июне была провозглашена Гилянская советская республика, однако век ее был недолог. Дальнейшая экспансия была остановлена иранскими войсками, Кучек-хан разругался с коммунистами, а большевики удовольствовались возвратом уведенных кораблей. В результате сепаратистское движение было подавлено, а советское правительство начало выстраивать отношения с Ираном, которые завершились подписанием договора о дружбе в феврале 1921 года.

На фоне большевистской угрозы в Иране, а также сепаратистских движений в разных частях страны на иранской политической сцене стремительно возвысился новый герой – Реза-хан Савадкухи. В юности он поступил на службу в Персидскую казачью бригаду – ее создали по образцу терских казачьих частей под командованием офицеров из России. Бригада была проводником российских интересов в Иране и поддерживала шаха в ходе Конституционной революции. После прихода к власти в России большевиков и их отречения от царской политики персидские казаки содержались британской миссией. Все российские офицеры и инструкторы были уволены, а командующим бригадой был назначен Реза-хан. В феврале 1921 года части казаков под его командованием заняли Тегеран, правительство было отправлено в отставку, а новое возглавил соратник Реза-хана Сейид Зия Табатабаи. Фактически эти два человека стояли за событием, которое современные исследователи называют переворотом. Реза занял пост военного министра, через некоторое время вытеснил Табатабаи из состава правительства и начал собирать всё большую власть в своих руках. В 1923 году он стал премьер-министром, а в конце 1925 года был провозглашен шахом и объявил о начале правления в Иране новой династии – Пехлеви.

Эра Резы Пехлеви была ознаменована крупными переменами в Иране. Новый шах и его команда, состоявшая из людей, получивших европейское образование, стремились создать новый образ «современной» страны. Примером для иранских преобразований служила соседняя Турция, которая под руководством Мустафы Кемаля Ататюрка вступила на путь вестернизации и секуляризации. Преобразования Ататюрка касались политической системы, общественных отношений, роли религии в государстве, науки и культуры. В видении Реза-шаха и его соратников такой путь должен был пройти и Иран. Модерность встала на государственные рельсы.