Лёня Алеев в школе и дома

Иллюстратор Владимир Шишков

© Леонид Алеев, 2022

© Владимир Шишков, иллюстрации, 2022

ISBN 978-5-0059-0413-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Первый класс

Каждый надеется, что первого сентября будет хорошая погода. В 1978 году этот день был ярким и солнечным. Я шел в первый класс с гладиолусами и знатным ранцем с вышитым грибом, производства то ли ЧССР, то ли ГДР – на плечах. Счастливая мама вела меня за руку и всю дорогу о чем-то спрашивала. А в людской поток вливались из всех дворов школьники. Младшеклассники— с красными нашивками в виде развернутой книги на новехонькой, как у меня, форме. У старшеклассников же нашивки были синими. Мы жили недалеко от школы, и уже довольно скоро стали протискиваться сквозь толпу школьников и родителей к табличке 1А, которой размахивала какая-то женщина.

В моей жизни только что начался важный этап. Я больше не дошкольник-малявка, а школьник. И этот новый статус меня очень волновал.

Я – Леня Алеев. Так меня назвала бабушка, в честь Брежнева. Я – совсем обычный московский мальчик из обычной московской семьи, мой папа – рабочий, мама – инженер, а бабушка – председатель домкома. Что это такое, я точно не знал, но в нашем районе с бабушкой все здоровались, и она часто ходила с кожаной папкой под мышкой, в окружении каких-то людей. Когда бабушка не была на собраниях этого домового комитета или парторганизации нашего района, она присматривала за мной. Однако, собрания занимали у нее большую часть времени, и чаще я сидел один. Мама была очень недовольна этим, когда приходила с работы усталой и ей вместо отдыха приходилось кормить меня. В те часы, когда бабушка была дома, она постоянно разговаривала по телефону. Телефон в нашей большой коммунальной квартире звонил ежеминутно, но никто из соседей не возмущался, потому что бабушку боялись. С нами жил мой старший брат, который насмехался надо мной и считал малявкой. Вообще, кроме нашей семьи в коммунальной квартире №9 проживало много соседей, я о них еще расскажу.

А пока, стоя в строю на праздничной линейке, я думал, какие красивые у девочек белые банты и фартуки, и как некрасива сама скучно-коричневая школьная форма. Что происходило вокруг, я совершенно не запомнил – волновался, особенно когда пошли в класс и началась толкотня. Я крепко прижимал к себе стройные гладиолусы.

И вот, наконец, шум затих, раскрасневшиеся родители удалились, и учительница провела нас в класс. Я, раскрыв рот, смотрел на ее вязаную кофту с орденами Красной Звезды, Великой Отечественной войны двух степеней и еще с какими-то медалями, какие я видел в «Книге будущих командиров», подаренной мне мамой. Любовь Георгиевна сказала хриплым, прокуренным голосом, что не надо ковырять в носу и звать на переменах маму, что мы уже взрослые, а школа – это не детский сад. Она была очень добрая женщина, хоть и курила «Беломор». Теперь я тепло ее вспоминаю. Кстати, в классе я оказался единственным, кто ничего не знал про детский сад и не мог сравнить эти два детских учреждения. В детский сад, рассадник всяческих болезней, меня запретила отдавать бабушка.

Нам выдали прописи, с которыми я неплохо справлялся, а мой брат смотрел и посмеивался. Еще у нас были счетные палочки в небольшом пенале, сделаны они были из мягкой пластмассы. Любовь Георгиевна предупредила, чтобы мы их не жевали, а использовали только по назначению, то есть для счета. Те, кто плохо считал, все равно их грызли, а я большую часть палочек вскоре растерял.

Так началась моя школьная жизнь. От важности метаморфозы, произошедшей со мной, я утвердился в мысли, что уже большой, и заявил маме, что провожать меня не надо. И как только стал ходить в школу самостоятельно, немедленно оброс друзьями на школьном дворе. В моем классе учились трое детей из нашего дома. Они жили в нем давно, может быть, там и родились, но я познакомился с ними только в школе. Одна из них, Галя, была очень бойкая девочка, другая – очень стеснительная Юля, она играла на пианино, а еще был Андрюша Фадеев – он жил на последнем этаже и открыл мне другой мир. О нем – мой следующий рассказ.

Кружки вместо чашек

– Ты чё после школы делаешь? – спросил Андрюша Фадеев взрослым и простуженным голосом.

– Да ничего. Прописи писать, а больше ничего не задали.

– Айда ко мне в гости, грузовик покажу, – подмигнул Андрюша.

Я ни разу не был в гостях у своих одноклассников и согласился. Мне было интересно. Грузовик не особо меня интересовал, однако я выпендрился, набивая себе цену:

– А чаем напоишь?

Андрюша сказал, что если найдется – то обязательно напоит, и я, не придав значения неоднозначности ответа, отправился к нему в гости. Коммуналка, несколькими этажами выше нашей, по планировке была точно такая же, что меня весьма разочаровало ведь я надеялся увидеть что-то новое. Однако, войдя в комнату, я буквально остолбенел.

Неубранные кровати с грязным, почти черным бельем. Ужасный беспорядок, местами похожий на разгром, немытый замусоренный пол, грязная посуда и, что меня особенно поразило, колесо от ЗИЛ-130 в углу. На столе, застланном заляпанной газетой, стояли пивные кружки, как в сказке «Машенька и медведь» – большая 0,5 и две по 0,33. На дне большой кружки осталась светлая желтая муть. «Кто пил из моей кружки?!» – вспомнил я сказку. Повсюду валялись пустые бутылки. Вдобавок ко всему, в комнате стоял удушающий смрад перегара. Фадеев подскочил к колесу и извлек из-за него руль того же ЗИЛа, обмотанный толстой белой оплеткой. Плюхнувшись на грязную кровать, Андрюша начал дергать ногами, наклоняться в разные стороны и резко крутить руль.

– Чего смотришь, садись, поедем! – кричал он, изо всех сил давя на большую кнопку клаксона посередине.

Я что-то обескуражено мычал и стоял посреди комнаты. Немного погодя он, отбросив руль, сказал, что чая у него никогда и не было, а вот воды нальет сколько угодно. И с этими словами он схватил со стола ту самую большую кружку с остатками пойла и выскочил в общую кухню.

Эта комната до сих пор стоит у меня перед глазами. Фадеев был из семьи потомственных алкоголиков, как принято сейчас говорить. Его мать позже получила судимость, и ее лишили материнских прав. Отец работал водителем грузовика, но за пьянку был изгнан с автокомбината, и Андрюша, когда Фадеевы переехали воспитывался какой-то родственницы. Дальнейшая его судьба мне неизвестна. Последний раз я видел его примерно в 87-ом году, он был почему-то в кирзовых сапогах. Для Москвы обувь более чем редкая. Рассказал, что учится в ПТУ, но хочет бросить.

А тогда я засуетился, подхватил ранец и что-то прокричав в кухню, где Андрюша наливал мне воды из-под крана, убежал в свою квартиру. Бабушка, увидев меня запыхавшимся, прервала разговор по телефону и спросила:

– Где ты был? Почему ты вспотел?

– Я был у Фадеева в гостях. Ты представляешь, у них вместо чашек – кружки!!!

– Погоди, погоди, – прервала меня бабушка – Людмила Марковна, я все поняла, мы проверим данные по жилфонду. Извините, внук из школы пришел. – С этими словами бабушка повесила трубку и переключилась на меня.

– Так где ты был? Наверху, в 21 квартире у Фадеевых?!

Я понял по тону бабушки, что совершил какой-то промах, причину которого еще не понимал.

– Ну да, – промямлил я, – у Андрея Фадеева был в гостях. У них такая же комната, как у Гайметдиновых, – добавил я, указывая на дверь комнаты рядом с общей прихожей.

– И что ты там делал? – нависла надо мной бабушка.

– Да ничего, в грузовик играли и больше ничего.

– Ничего?! А что за кружки? – продолжала допрос бабушка с неослабевающим напором.

– Ну, у нас чашки в буфете, а у них кружки для пива. Такие, как в «Соках-Водах» на углу, – ответил я.

– И ты пил из этой кружки?! – ужаснулась она.

– Нет, я убежал!

Бабушка взяла меня за руку и отвела в нашу комнату. Там она вполголоса, но очень отчетливо сказала мне:

– Туда не ходи больше, мы решаем вопрос по этой семье. У меня есть жалобы от жильцов, что там пьянки-гулянки всякие. Ребенком они не занимаются. Мамаша его уборщицей в молочном работает, деньги все пропивает.

Бабушка всегда говорила со мной по-взрослому и не делала скидку на то, что половину сказанного я не понимал. Но я уяснил, что семьи у всех разные: не только «хорошие», как у нас, но и «плохие», как у Андрюши Фадеева. И что чашки предназначены для чая, а кружки – для пива. И никак иначе. Я искренне не понимал, почему мама Андрюши Фадеева не могла купить чашек и поставить их в буфет.

Коммунальная квартира

Многие люди, приезжающие в Москву жить и работать, считают, что мы, москвичи – избранные, у нас все запрограммировано от рождения, и есть все условия для хорошей жизни. Не скажу, что у меня было советское трудное детство, деревянные игрушки и заношенное пальто, но, если говорить о жилищных условиях, я не особо выделялся из массы других детей строителей коммунизма. Да, мы жили всего в одной остановке от Красной площади. Да, в квартире, где я родился и вырос, у нашей семьи было три комнаты, но коммуналка есть коммуналка. А мажоры тогда проживали на Тверской (тогдашней улице Горького) или в сталинских высотках. В нашей же квартире жили вот какие люди…

Исключительный и непредсказуемый дядя Слава Морозников со своей семьей – женой и Дудулей (так мы с братом звали его дочку, которая была младше меня на пару лет). Дядя Слава любил крепко выпить, как правило – после зарплаты. Но в такие дни он был сама доброта не только по отношению к своей семье, но и ко всем детям нашей квартиры, коих, кроме меня и моего старшего брата (ему тогда исполнилось 15), было еще двое. Дни его зарплаты знали все соседи. Мы ждали дядю Славу, считая минуты до его прихода, потому что он всегда появлялся в квартире нагруженный подарками для всех. Естественно, жена его была недовольна растратой и без того скудного бюджета – дядя Слава работал грузчиком. Да еще и перекраивать приходилось остатки для нужд самого дяди Славы, который в эти дни возвращался зачастую без некоторых элементов одежды, а однажды даже без одного ботинка. На следующий же день вся его доброта растворялась в абстинентном синдроме, из их комнаты раздавались крики, сопровождавшиеся грохотом падающих стульев. Среди массы неизвестных мне тогда ругательств я запомнил только: «Овца!» На мгновение шум семейной ссоры вихрем врывался в коридор, заставляя прислушиваться всех соседей. Это Дудуля в слезах выбегала из комнаты, волоча по натертому паркету своего мишку.

Напротив дяди Славы жила одинокая малограмотная бабка Евдокия Прокофьевна Кокеткина, бывшая прачка, родившаяся в провинции и перебравшаяся в Москву к родне, состоявшей в услужении у господ. Как известно, на заре советской власти из подвалов и цокольных этажей таких людей переселяли в освобождающиеся буржуйские квартиры. А в нашей квартире до революции вся правая сторона коридора была для господ, вся левая – для слуг. Окна комнат правой стороны, не меньше двух в каждой, выходили в переулок, а некоторые комнаты были с балконом. Окна с левой стороны выходили во двор, с видом на помойку. В результате удачных комбинаций с переездами Евдокия Прокофьевна оказалась на старости лет в отличной светлой комнате двадцати пяти метров по правой стороне. Исправно посещала церковь, где на воскресной исповеди всегда просила отпустить ей страшный грех – любопытство. Экономила она на всем и всех, никогда не включая оставшуюся с прежних времен большую люстру, предпочитая свечу или лампочку в 25 ватт. Но свою патологическую жадность Кокеткина грехом не считала. Были у нее совершенно невообразимые, чуть ли не деревянные шлепанцы, в которых она шаркала по коридору туда-сюда с одной и той же кастрюлей в руках. Только лишь для того, чтобы постоянно владеть ситуацией в квартире, даже если ровным счетом ничего не происходило и все сидели по своим комнатам. В такие минуты Кокеткина застывала у одной из них, опираясь костлявой рукой о стену, наклоняла голову и прислушивалась, пытаясь понять, что происходит внутри. Или просто сидела часами на огромной кухне, которая, как вы понимаете, была общей.

Про кухню вообще стоило бы написать отдельную главу. Советская коммунальная кухня представляла собой огромное пространство с расставленными по углам столами жильцов, с двумя газовыми плитами и одной большой раковиной в углу. Верхом неуважения к соседям и откровенным вызовом было наличие чьей-нибудь посуды на ее дне. Справедливости ради отмечу, что за раковиной следили – сначала мыли посуду и кастрюли, затем старательно отмывали раковину.

Непременный атрибут коммунальных кухонь – наличие обязательного «черного хода». Он выводил во двор по лестнице с маленькими, узкими ступеньками, и, я думаю, наличествовал во всех больших домах, спроектированных и построенных до революции. Всегда было парадное (заметьте, не подъезд) и всегда был «черный ход». Сразу за дверьми, ведущими из кухни, располагался бак для пищевых отходов. И если мусор был у каждого жильца коммуналки свой, то бак был общим. И вот эту-то дверь «черного хода» однажды и оставил открытой настежь татарин Тагир, выпустив на улицу нашего кота, который так и сгинул.

Тагир был главой семейства Гайметдиновых, проживавшего в следующей комнате. Как раз под Андрюшей Фадеевым, с его кружками и грузовиком. У них было двое детей – дочь и сын Ильдар. Жена Тагира, Гуля, почти каждый день готовила беляши и угощала всех детей в нашей квартире. Вообще, все, что делалось для своих детей, распространялось и на соседских. Моя мама поступала точно так же. Готовя что-то вкусное, например пирожки, она потом разносила их по комнатам. Впрочем, в ожидании вкусненького мы и сами околачивались рядом. Дети с удовольствием брали угощение, взрослые тактично отказывались. Особенность семьи Гайметдиновых состояла в том, что на татарские праздники к ним приезжала вся Горьковская область, откуда они были родом. В такие дни татар в квартире действительно собиралось очень много. Они шумели и галдели, непрерывно звонили по телефону, чем бабушка бывала весьма озабочена. Зачастую они просто терялись в огромном пространстве квартире и забредали в чужие комнаты.

Однажды мы обедали, сидя за нашим большим столом в гостиной. Дверь комнаты отворилась, вошел татарин на костылях и довольно медленно двинулся к столу, как пьяный или слепой. Дойдя до стола, он, аккуратно прислонив к стене костыли, попытался отодвинуть стул и сесть. Все происходило настолько завораживающе, что мой папа даже не возмутился, и лишь непонимающе смотрел на татарина-инвалида. Наконец, калека «прозрел» и, ошарашено оглядевшись, пробурчал: «Ой, извините». Тем же путем очень медленно покинул гостиную. Бабушка сказала: «Опились уже». Папа возразил: «Ну почему, думал человек о своем». Потом Гуля долго извинялась за недоразумение и принесла нам кастрюлю беляшей в качестве компенсации.

Как вы уже поняли, комната напротив татар принадлежала нашей семье. Это была огромная гостиная с дубовым паркетом, с кованым сундуком в углу, с двумя окнами. На подоконниках бабушка выращивала алоэ. Справа возвышался тяжелый буфет с толстыми стеклянными дверцами, в котором стояли чашки (а не кружки, как у некоторых). Посреди комнаты – стол, за ним мы всей семьей обедали по выходным дням, а в углу – радиола, два кресла и изящный журнальный столик. В противоположном углу находился телевизор «Весна-302», а возле него – еще одно продавленное кресло. Чуть поодаль – бабушкина кровать с красивым гобеленом над ней. Это была главная комната, где происходила вся жизнь. И не только потому, что в ней стоял телевизор. Две другие комнаты, смежные, находились в противоположном от гостиной конце коридора. Они, впрочем не представляют никакого интереса для подробного рассказа. Скажу лишь, что в одной комнате жили мы с родителями, другая комната, с диваном и этажеркой, целиком принадлежала брату.

И последнюю жилплощадь в нашей квартире №9 занимала пожилая пара. Соседей звали Верванна и Эмиль Рейнович. Верванна в действительности была Верой Ивановной, но никто и никогда не утруждал себя отчетливым произношением гласной «и» в отчестве, отчего соседку, как подозревала моя мама, довольно сильно коробило. Она была хорошо образована, исключительно воспитана, всегда улыбалась. И, как бы в подтверждение своего несоветского происхождения, имела взрослую дочь, вышедшую за чеха и проживавшую в Праге. Ее муж Эмиль Рейнович был эстонец, молчаливый угрюмый тип, кажется, представлявший всех обывателей мишенями в тире. Нас, детей, он не любил и избегал с нами любых контактов. В мой адрес он вообще не произнес ни единого слова до самой смерти, а умер Эмиль Рейнович у себя в комнате, из которой почти и не выходил. Сама же Верванна была исключительно добра и отзывчива, причем особенно благоволила к бабушке, потому что без согласования председателя домкома она не смогла бы поехать в Прагу к дочери. Такое согласование с официальным лицом на выезд за границу требовалось в подтверждение честного образа жизни советского человека, правильно понимающего программу партии. Подпись гарантировала, что отъезжающий жилец квартиры такой-то не ведет аморальный образ жизни и не тунеядствует. Что и говорить, отношения Верванны с бабушкой были для нее очень важны. На всех собраниях, как стихийных на кухне, так и официальных среди жильцов дома или даже района, Верванна всегда и беззаветно поддерживала бабушку, всячески ей поддакивая и вторя. Зато, когда она приезжала из ЧССР, первым делом она шла к Руфине Васильевне (так звали мою бабушку), дарила привезенные конфеты с ликером и воздушные шали, по виду весьма недешевые. В такие минуты бабушка всегда напрягалась, потому что была человеком старой закалки. До пенсии она работала в Госплане СССР. Несмотря на обилие руководящих должностей в ее жизни, к такому вниманию относилась осторожно и подачки, как она это называла, не любила. Про взятки вообще речи нет. Бабушка искренне ненавидела взяточников и всегда их осуждала, в свете решений прошедшего съезда, разумеется. Только мамины уговоры и пояснения помогли бабушке сделать правильный вывод в отношении презентов Верванны и все же она принимала их неохотно.

Раз уж я хотел написать целую главу о кухне (а в итоге ограничился абзацем), то не упомянуть коммунальную ванную я просто не в праве. Общая ванна, умывальник, стиральная машинка «Эврика», принадлежавшая нашей семье, ну – ничего особенного, вроде бы. Но само присутствие наше в ванной комнате было равносильно нахождению возле каких-нибудь святых мощей – подошел, склонился, припал, отошел. Потому что другие желающие подпирают. Так и тут. Зайдя в общественную ванную и накинув крючок, ты должен отдавать себе отчет в том, что кому-то может потребоваться срочно помыть голову, кому-то надо налить воды в таз, а кто-то забыл часы на умывальнике. И нетерпеливое топтание возле двери ясно указывает тебе на это. А если, простите, сравнить с матрицей Эйзенхауэра, то налить воды в таз – это как минимум третий пункт: срочное, но не важное. Что-нибудь важное, но не срочное – потерпит пока. Однако, если вдруг приспичит в туалет, то потянет это уже однозначно на первый пункт по матрице – срочное и важное.

Правда, сравнение этих двух помещений, я думаю, все же не совсем корректно. Туалет, правила пользования которым такие же, как и у коммунальной ванны, по важности своей превосходит последнюю намного. И туда крайне важно попадать вовремя. В наш туалет – я плавно перехожу к завершающему штриху главы – не было принято приходить со своим сиденьем, как это показывают в фильмах. Действовало другое негласное правило: если истратил газету, нарезанную и наколотую на гвоздь – пойди, нарви, нарежь и наколи! Это и есть забота о следующем посетителе, который может оказаться жертвой обстоятельств и оказаться неподготовленным, а то и вовсе беспомощным. Мы и Верванна с Эмилем Рейновичем пользовались туалетной бумагой, которую приносили с собой, но остальные жильцы – нет. Газета! Только прочитанная газета использовалась на соответствующие нужды!

«Советская Россия»

Почтовый ящик, разумеется, был один на всю квартиру и располагался в огромном холле парадного. Не сказать, чтобы ящик был переполнен: газеты выписывали только мы и Верванна. Бабушка – «Правду» и традиционно «Вечерку», папа – «Московскую правду», а Верванна – «Советскую Россию». В семье татар газет не читали, а Кокеткина могла прочитать только свою фамилию в пенсионной ведомости. На почтамте газеты формировались традиционно так: в «Правду» с цифрой 9 – номером нашей квартиры – были вложены все остальные газеты. Другого порядка я не видел никогда. Видимо, правда всегда одна.

В то время почта работала безукоризненно. В 8 утра – всегда свежая пресса. Корреспонденция – газеты, письма и открытки – забиралась папой, реже – мамой или бабушкой. Тот, кто приносил их в квартиру, оставлял «Советскую Россию» Верванны на телефонной полке в прихожей. И в это утро ничто не поменялось. Папа так же принес газеты, забрал свои, положил «Советскую Россию» и ушел на работу. Мама давно ушла, бабушка торопилась на собрание, а я собирался в школу. Верванна забирала свою газету всегда позже, часов в 11, потому что любила поспать. И вот вечером, когда все вернулись домой, разразился скандал.

Интеллигентная Верванна буквально клокотала Везувием, закатывала глаза и поднимала руки над головой, стоя посреди кухни. Рядом стояла моя бабушка и сочувственно кивала. Кокеткина сидела на табуретке у окна со своей кастрюлей. Удивленно оглядываясь на Верванну, переворачивала жарившиеся беляши Гуля. Эмиль Рейнович специально приоткрыл дверь комнаты, чтобы все слышать, но на поле брани не появлялся. Это был первый и последний раз, когда я видел Верванну в таком возбужденном состоянии. А дело было так.

Верванна, проснувшись и позавтракав, как обычно, около 11, подошла к телефонному столику за своей газетой и… не обнаружила ее. Тогда она сняла ключик от почтового ящика, висевший на гвоздике, и отправилась вниз. Там она газету тоже не обнаружила, и, вернувшись в квартиру, сходила в комнату за очками, еще минут пять разыскивала телефон доставки газет в своей утратившей актуальность, как потом выяснилось, записной книжке. По номеру, который нашла, она попала в регистратуру больницы, и только тогда прибегла к изучению исписанной химическим карандашом стены около телефона. Именно там всегда были записаны все самые важные номера, а некоторые, для заметности, еще и обведены. Наконец терпение ее было вознаграждено, И Верванна, дозвонилась в отдел доставки. В необычно вежливой манере ей сообщили, что доставка газет, включая «Советскую Россию», в нашу квартиру произведена без задержек сегодня утром. Тогда ничего не понимающая Верванна постучалась к нам в комнату, предполагая, что папа по ошибке прихватил и ее газету. Но в эти часы никого из членов нашей семьи дома не было, так что ей оставалось только ждать вечера.

– Я думала, – задыхалась от возмущения Верванна, – я сначала подумала, что Яша прихватил ее по ошибке! Но я была в шоке, Руфина Васильевна! Я была в шоке! Это ужасно! Это такое бескультурие, знаете ли! Мы что же, в пещере живем?! Скажите! Как же так можно поступать?! Я позвонила в доставку! Я все проверила. Газета, знаете ли – не иголка, исчезнуть не могла…

– Да успокойтесь, Верванна! – прервала ее начавшая нервничать бабушка. – Расскажите же, наконец, толком, что произошло.

Может показаться, что Верванна хотела привлечь максимум аудитории своим надрывным пафосом. Но нет, она искренне переживала о случившемся и не лукавила.

– Извините за подробность, – продолжала он с придыханием. – Я пошла в уборную и обнаружила на гвозде мою… – она даже всхлипнула, – мою «Советскую Россию». Титульным листом, прямо с датой, на клочки изорванную и измятую. Дома был только Слава, он как раз вышел…

– Отгул взял, выпимши вчерась, – вставила информацию Евдокия Прокофьевна, удовлетворенная развитием истории.

– Я спросила: «Слава, ты не знаешь, как оказалась сегодняшняя», – Верванна сделала еще раз ударение на последнем слове, – «сегодняшняя моя газета в туалете?» А он сказал мне, нагло так: «Знаю» – говорит, – «я ее со столика взял, потому что в туалете с утра…», – Верванна немного понизила голос – „…нечем жопу вытереть было“. И смеется, хам. Что, говорит, вам кричать что ли надо было, спрашивать газету? Вы спите, как убитая, вас пожар не разбудит, и ваш Рейныч с вами». Руфина Васильевна, я считаю – это безобразие, неуважение и хамство, надо сообщать на работу.

– А, сообщай – не сообщай! – рявкнул опершись о дверной косяк рукой появившийся на кухне и успешно похмелившийся дядя Слава Морозников. – Я увольняюсь. Поеду Уренгой строить. Ну, что вы тут собрались? – Он укоризненно оглядел всех. – А? Что вы тут обсуждаете, соседи? Что я газету трехкопеечную изорвал подтереться? Да нате Вам, Верванна, рубль – компенсирую.