Лёня Алеев в школе и дома

Баруф

На самом деле, я с вами лукавил. Нет, я ничего не сочинил, не преувеличил. Все герои, которых я вам представил, – настоящие. Я только хочу признаться в одном факте. У меня не было бабушки… То есть, она была, конечно, но я ее так не называл. Вот у вас же есть бабушка? И, обращаясь к ней, вы так и зовете ее – «бабушка», или «бабуля», или даже «ба». Я не помню, чтобы я в детстве использовал эти обращения. Как-то так сложилось само собой, что после описанного ниже случая никто и никогда не называл мою бабушку – бабушкой. Меткие прозвища настолько привязываются к человеку, что этим прозвищем стали называть ее не только мы, дети, но и все мои родственники, а потом и родители. Иногда это прозвище проскальзывало при упоминании ее персоны даже у посторонних людей, что доказывало его уникальность.

– Всех людей надо переписать! – важно сказал брат, зайдя ко мне с блокнотом и карандашом в руках. – Всех, абсолютно всех. Нам надо вычислить шпионов и заставить их работать на нас. Завербовать агентов, понял, сопля?

Я пожал плечами.

– А зачем их переписывать? – рискнул спросить я.

– Мы должны переписать их и закрепить за ними шпионские клички, – брат перешел на шепот. – Пошли… – и махнул рукой.

Перебежками по огромному коридору, пригибаясь и прячась за дверьми кухни, мы достигли «темной комнаты» – еще одного места в нашей квартире, о котором я забыл упомянуть. В этой комнате каждая семья хранила какой-нибудь свой домашний скарб —лыжи, тазы, фотоувеличитель или просто валенки. Там висела тусклая лампочка. Мы забежали внутрь, включили ее, и брат записал:

– Папа! Подпольная кличка – Осел!

Я был возмущен.

– Почему осел-то? Нехорошо как-то, папа же.

– Дурень! Смотрел мультик «Бременские музыканты»? Там осел на бас-гитаре играл, – шикнул на меня брат.

– Разве? – не уступал я. – Мне казалось, он у них просто повозку тащит.

– Не спорь! Вот когда он делает «Е-ЕЕ-ЕЕ», это точно – наш папа.

Тут я согласился, потому что этот образ подпевающего осла действительно напомнил мне отца.

Мы выбежали из «темной комнаты», и таким же путем, пригибаясь, на цыпочках заскочили в нашу гостиную, где в кресле сидел папа и читал «Московскую правду».

Брат склонился к моему уху и зашептал:

– Чтобы проверить, шпион он или нет, нам нужно окликнуть его по кличке, если он отзовется – то он шпион и его можно вербовать. Понял? Сейчас подойдешь к его креслу сзади и скажешь: «Осел!» Я буду возле сундука, и если он не отзовется – я стреляю. – С этими словами мой брат достал пластмассовый наган розового цвета.

– А если отзовется и скажет «что тебе»? – испуганно спросил я.

– Не дрейфь, я тебе повышение дам. За выполненное задание из агента станешь спец-агентом.

Обещание подействовало безотказно. И раз сказал старший – надо делать. Я прополз под обеденным столом и вылез около папиного кресла.

– Осел! – крикнул я.

Папа с газетой не шелохнулся.

– Еще, еще, – подавал мне знаки брат, с трудом сдерживая смех.

– Осел! – еще раз крикнул я, но папа лишь наклонился к телевизору и щелкнул выключателем. Выплыла картинка «Международной панорамы» с ведущим на весь экран.

– Стреляй же, чего смотришь, – но брат уже выскочил из комнаты, давясь от смеха.

Я побежал вслед за ним.

– Чего ты не стрелял? – возмущался я, когда мы встретились опять в «темной комнате», – договорились же.

– Ладно, – сказал брат, – ясно, что он не осел, ой, то есть – не шпион. Теперь давай то же самое – с бабушкой. Ее кличка будет «Баруф». Ба – бабушка, Руф – Руфина. Баруф – запомнил?

– Так она ж по телефону разговаривает, – засомневался я. – И как ты в нее стрелять-то будешь?

– Давай, не бойся, ты уже спец-агент, а за это будешь… – брат на секунду задумался, – Штирлицем, штурмбанфюрером эс-эс, разведчиком настоящим, – посулил он.

– Ладно, – согласился я. Штирлиц мне нравился больше профессора Плейшнера.

Мы выбежали, брат с наганом зарылся в висящие в прихожей пальто, а я подбежал к разговаривающей по телефону бабушке:

– Таким образом, на основании Вашего заявления, Лев Аронович, проводится проверка соответствующей комиссией, и жилой фонд…

– Баруф! – рявкнул я.

– А? Что тебе? – Бабушка отвела от уха трубку. – Что ты хочешь?

В этот момент вешалка под тяжестью пальто и повисшего на них брата соскочила с гвоздя, и мой брат оказался под ворохом одежды.

– Что вы идиотничаете-то? А? Убирайтесь, бездельники! Господи, а ты-то, старший, – бабушка укоризненно покачала головой, глядя на моего брата, и приложила трубку к уху.

– Лев Аронович, алло, простите… и жилой фонд, на основании заключения комиссии, переводится в нежилой.

– Завербована! – поставил галочку в своем блокноте минутой позже мой брат. – Так и запишем: «Баруф»!

«Беломор»

В школе я учился ровно, домашние задания выполнял когда сам, когда просил брата. К «Родной речи» и «Русскому языку» питал склонность, хотя и не любил учить стихи, а к математике был равнодушен.

Эта история произошла в третьем классе, когда я остался у Любови Георгиевны на продленку. Обычно я на продленку не ходил. Баруф, даже если и имела в своем расписании какие-то встречи, часто заскакивала на минуту в квартиру и кормила меня. Любопытно, что ни она, ни мама никогда не просили взять заботу обо мне моего старшего брата, учившегося тогда уже в 10-м классе. Причина была в том, что мой брат и его лучший друг Цыганков тогда до такой степени увлеклись химией, что после уроков оставались в нашей школьной лаборатории на долгие часы. Эта любовь к химии проявилась внезапно, то ли с приходом молодой химички, ставшей у них классной, то ли под воздействием какого-то опыта, повлекшего… Стоп, стоп, стоп. Я опережаю события: рассказ о химии, об опытах и разрушениях, которые явились результатом любви брата к этой науке, еще впереди. А пока я просто остался на продленку…

Мне нравилось чувство свободы после сделанных уроков. Признайтесь, кто из вас не испытывал это чувство, когда уже в два часа дня, а то и раньше, все уроки сделаны, да еще и проверены учительницей? Уроки – это тяжкий груз у мало-мальски ответственных учеников. Желание сбросить его со своих плеч – вполне понятный мотив. Впереди целый день, который можно провести с друзьями на улице. А если еще уроки сделаны на день вперед? Ну, это просто шикарно! Учебники захлопнуты, тетрадки убраны в портфель. Сегодня я обещал ребятам прийти на футбольную площадку И УЖЕ приподнялся из-за парты…

– Последнюю задачу покажи, —сказала вдруг Любовь Георгиевна и чиркнула спичкой, прикуривая папиросу. Она встала из-за своего стола и, подойдя к окну, приоткрыла его. Любовь Георгиевна курила не просто много, а невероятно много. Урок продолжительностью сорок пять минут был для нее без папиросы непереносим. Но, чтобы не травить наши неокрепшие организмы, она всегда подходила к окну, облокачивалась на подоконник и выпускала дым наружу. Старалась выпускать. Успех этого действия целиком и полностью зависел от ветра. Но в классе все равно воняло дымом. Сейчас даже и представить себе невозможно, чтобы кто-то из учителей, да еще начальных классов, мог позволить себе курение на уроке. Не только руководство школы, а в первую очередь родительский комитет «съел бы заживо» этого педагога и добился бы отстранения его от работы, или как минимум долгой и неприятной разборки в районном отделе образования. А тогда с этим было как-то проще. Кроме того, Любовь Георгиевна была фронтовичка-медсестра, кавалер орденов Великой Отечественной, под огнем вынесшая на себе не один десяток солдат. Уважение к былым заслугам, да и неоспоримый профессиональный авторитет Любови Георгиевны позволяли окружающим не обращать внимания на такую слабость учителя-ветерана, как курение в открытое окно. С явным неудовольствием я открыл портфель, вновь достал тетрадку и пошел к ней.

– Здесь просто, Алеев. Где тут множество, имеющее пересечение с этим вот множеством? – она ткнула пальцем в тетрадь и, вернувшись к оставленной у окна папиросе, затянулась.

– Вот, – указал я в тетради.

Любовь Георгиевна затушила папиросу и подошла.

– Что «ВОТ»? – повысила она голос. – Что называется пересечением множеств?

– Состоящее из обоих, это самое пересечение, ну это самое… – промямлил я.

– Пересечением множеств А и В называется множество, состоящее из всех элементов, принадлежащих обоим множествам!.. Так? Это же элементарно! Что ты еле дышишь, даун?..

– Да, – я уткнулся взглядом в пол.

– Ну, а здесь какое пересекается? – Любовь Георгиевна немного сбавила обороты.

Я опять показал не на то.

– Боже мой! А?!. Повтори, что называется пересечением множеств. Да ты и вправду дурачок, что ли? Не притворяйся! Вон перекресток, видишь? – Любовь Георгиевна опять подскочила к окну, таща меня за руку, – вон наши «Соки-Воды» и табачный киоск. Оба они стоят на пересечении двух улиц.

Не то, чтобы я готов был заплакать, нет, но стал потихоньку осознавать, что ребята начали уже играть в футбол без меня. Надо было срочно форсировать ситуацию, и я, поднапрягшись, хотел было выдать правильное множество, но в этот момент рука Любови Георгиевны инстинктивно потянулась к пачке «Беломора», лежащей тут же на подоконнике. Обнаружилось, что последняя остававшаяся в ней папироса полностью выпотрошена и сломана. На пару секунд учительница задумалась и сказала уже совершенно спокойным голосом:

– Кстати, о табачном киоске. Сходи, пожалуйста, туда. Купи мне папирос.

От неожиданности просьбы я даже забыл про футбол.

– Папирос? Так мне же не дадут, – пролепетал я.

– А это моя забота, – с этими словами Любовь Георгиевна подошла к столу и написала на клочке бумаги следующее: «Прошу выдать одну пачку этому мальчику. Л. Г. Судакова, школа №321». – Держи. Беломорканал явский, понял? На вот тебе 25 копеек, без сдачи. Понял?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.