Я утоплю вас в своей нежности. Часть 1

Глава 1

Во рту говно, сушняк, голова отдельно. Вчерашний день пропит. На улице солнце. Начало апреля. Центр города. Комната — двадцать пять квадратов. Умираю... Весна мягко шумит за окном - не до неё. Туалет, ванна... Чуть ожил. Страшный бардак. На столе — перевернутая пивная банка, пакеты из-под вина, блестящая обёртка от мороженого. Мне ночью хотелось сладкого?..

Водки нет... Странно. Мне казалось: я еще ночью, с расчетом на утро, взял литр. Посмотрел у кровати, у кресла. Дэвид, решив, что у меня появилось желание поиграть, весело ворчит и кидается на меня. — Подожди, сейчас найду и пойдем гулять. Этот глагол он знает прекрасно. Ворчит и лупит хвостом. Нету водки! Куда исчезла?! В задумчивости открываю холодильник и.. трясущимися руками достаю початый литр. Вот как выглядит счастье!

Ругаюсь на Дэвида: — Подожди, блядь, сейчас пойдем! «Блядь» действует на него магически. За секунду он исчезает под тахтой, лишь толстый, коричневый в разводах хвост колотится по полу. Есть чистый стакан?! Верчу по сторонам мутной головой. Откуда?! Я последний раз мыл посуду неделю назад. Иду споласкивать грязную, с прилипшим томатным соком емкость в ванную. В ванную — ближе (до кухни ещё семь метров).

Наконец-то. Наливаю треть стакана водки, взбалтываю остатки сока в пакете. Задерживаю дыхание и глотаю, быстро запив теплым соком. Тьфу! Черт! Какая гадость! Выплевываю хабарики, кинутые вчера в пакет. Водка приживается постепенно: перестает болеть голова, успокаивается давление, проясняется мысль, оформляется саркастическая улыбка. Я снова я. Еще один — и состояние закрепится.

Вошел, хороший мой! Надеваю ошейник на Дэвида, и идем гулять. Не хочу видеть соседей - выходим по черному ходу. Колбасит, мысли путаются, вовсе не хочется поддерживать какую-нибудь неожиданную светскую беседу.

Во дворе приятная тень. Солнце не мешает, не слепит — ласково сидит на стенах нашего «колодца». Дэвид, не сдерживаясь, поднимает лапу сразу на выходе из парадной. Я тащу его дальше. Он, не упираясь, перебирает лапами за мной, одновременно мочится, оставляя дискретный мокрый след. Завернули во второй двор. Отцепляю, и он радостно устраивается срать прямо у колеса какого-то джипа. Наплевать! Есть пакеты — уберу.

Сосредоточенно обнюхивает углы, машину и всё говно, разложенное по двору. Достаю сигарету. Водка полностью прижилась, надо закурить. Затягиваюсь. А-а-а... блин! Чуть не вывернуло! Пустой желудок возмутился на дым, и я согнулся от спазма. Еле-еле докуриваю сигарету и нагибаюсь, чтобы убрать за Дэвидом.

Он радостно вертится рядом. Предполагает, что я хочу тоже понюхать его какашки и обсудить событие. Острый запах теплого дерьма ударяет в нос и повторно выворачивает. Черт! Еле-еле, не дыша, соскабливаю фекалии и выкидываю пакет в помойку. Всё!

— Идем кушать! — говорю ему, делая акцент на слове «кушать», иначе может закобениться и остаться гулять.

«Кушать», так же как и «гулять», он знает и, опережая меня, несется на четвертый этаж. Добегает до квартиры, ждет пару секунд, возвращается ко мне, преодолевающему второй этаж. Пауза. Снова наверх. Мне бы, Дэвид, твою энергию...

(Сейчас, когда прошло почти десять лет, я не знаю: жив ли ты? Умер ли?.. В каком дворе ты бегаешь? Или тебя, любимого моего пса — до сих пор ты приходишь ко мне во сне — забрал кто-то другой Прости меня! Я знаю, ты не верил, что я тебя бросил. Ты долго ждал меня. Прости, мой верный настоящий друг!)

В квартире он несется стремглав к миске. Лупит по ней лапой и с нетерпением смотрит на меня. — Сейчас-сейчас! — ворчу я. Беру его посуду и ухожу на кухню. От такого немыслимо активного утра действие алкоголя пропадает.

Надо добавить. Кладу геркулес, приношу Дэвиду и, пока он наконец занят, наливаю добавку. Чудесно! Захотелось есть. Это хорошо — желудок проснулся. Но дома ничего, что можно быстро приготовить. Варить или жарить я не в состоянии. Куплю что-нибудь пожрать и еще, пожалуй, литр. Впереди пара выходных, деньги есть — все условия.

В магазине, где приветливо и понимающе улыбаются знакомые продавщицы, беру пол-литра водки, пиво, непонятный шашлык и чипсы. На улице тихо и мило. Утро субботы — прохожие плавны. Их мало, и, пряча невыспавшиеся лица, они стремятся скорее скрыться в своих парадных.

Захожу в первый по движению двор. Ранние пташки! Удивляя своим неукротимым постоянством, на скамейках у парадной сидят пятеро асоциалов — людей вне времени и пространства. Бутылка портвейна гуляет по рукам. Весело и беспечно разновозрастные парни обсуждают последние новости. Водка бродит, чувство прекрасного оживает, и мне тоже хочется поделиться с кем-нибудь своим радостным состоянием. Благо входные билеты в этот клуб лежат у меня в пакете. Подхожу и прошу прикурить.

— Вечеринка в разгаре? — спрашиваю. Самый бодрый, окинув меня быстрым взглядом и оценивая мои возможности, радостно осклабился: — Ну! Вот, сидим с братвой. Вино будешь? Называя ужасный портвейн «вином», бодрый кивнул на кочующую «ноль семь». Лица собутыльников напряглись, разговор застрял. Предположив мои поползновения на кончающуюся единственную бутылку, двое ближайших к нему корешей с ненавистью посмотрели на моего собеседника. Они в силу своей тупости не могли оценить его дальновидность. Им было невдомек, что приглашение ведет к моему полноценному участию, а не просто халявному угощению.

Я поспешил прояснить ситуацию во избежание негатива: — Не-не! Спасибо, у меня своё! Достаю бутылку «Туборга» и остатки водки. Протягиваю ближайшему ко мне пол-литра и предлагаю: — Давайте-ка водочки поднакатим!

Лица посветлели, членство в клубе оформлено. Предыдущая тема была закрыта, и все погрузились в веселую суету, связанную с поиском стаканчика, разделением закуски и «гамбитами» по скамейке, чтобы уступить мне место. Сидим. Никто не требует от меня развернутого представления или рассказа о себе.

И в этом прелесть таких компаний: уважение чужого желания не распространяться о себе, право на инкогнито. Оживает еще одна история болтуна, развлекающего эту компанию, видимо, не первый раз. Какая-то Оля, какой-то Вова с утра поехали по грибы... По пути выпили всё, что взяли, и, не дойдя до леса, поехали обратно. Мне история показалась очень забавной, и, посмеявшись в голос, я заслужил благосклонность рассказчика.

Когда пол-литра закончились, я дал денег еще на половину, добавив немного на сигареты для молчуна Вовы, безостановочно «стреляющего» курево у всей компании. Первоначально хотели отправить за покупками Пашу, как самого смекалистого, хотя при моем заказе, казалось бы, сложно было что-то напутать. Но я был категорически против Пашиной кандидатуры на роль гонца — не хотелось оставаться без «аниматора», поэтому в магазин отправили трясущегося Диму.

И лишь когда он скрылся за углом, Бодрый заметил: — Можем минут сорок его ждать. — Да ладно?! — спохватился я. — А зачем тогда отправили? — Так сам же Пашу не пустил, — напомнил Бодрый.

Обсудили вчерашние новости, и минут через двадцать я психанул. Решил сам идти в магазин, сожалея об отданных деньгах. Но тут из-за угла появился «ходок», направляющийся к нам с отрешенным видом.

— Ну? — накинулся на него Бодрый. — Сколько можно ходить?

Не поднимая глаз, Дима медленно достал из пакета бутылку портвейна и пачку «Беломора». Всё это Бодрый сгреб и вопросительно посмотрел на меня: доволен ли спонсор выполненным поручением? Спонсор был недоволен. Портвейн я не употреблял ни в каком виде. Молча Дима выскреб сдачу и передал мне. Бодрый, протянувший было за деньгами руку, быстро её отдернул. Обратив внимание на мой недовольный вид и понимая, что Дима накосячил (но непонятно где), он наугад бросил:

— Ты что купил?!

Дима встревоженно и грустно посмотрел на меня. В его взгляде была такая смиренность и готовность понести наказание... Я махнул рукой. Схожу сам. Тут меня остановил Паша: — Я за пять минут обернусь! — взял деньги и рванул к магазину. — Точняк купит! — заверил меня Бодрый. — Надо было его сразу отправлять!

Я допил водку. Паша вернулся вовремя. Начинался отходняк. С будуна организм выкидывает странные фортели: чтобы заново опьянеть, надо обязательно дойти до определённой стадии, иначе плохо — тебя трясёт и начинается паника. Это обманчивая грань. Стоит немного переборщить, и вместо гармоничного счастья и уверенности в себе появляется коматоз, изредка прерывающийся на буйство — рубящее и убивающее.

Водка прижилась быстро. Я почувствовал, что закусывать больше не надо. Сыт. Разговаривать тоже не хочется — некачественно получается. Пойти куда-нибудь?.. Собутыльники запротестовали, противопоставляя моему уходу перспективы дальнейшего распития. Но я сухо кивнул и ушёл от них «в туман».

То ли выпивка была некачественная, то ли её было слишком много... Не знаю. Но передвигаться мог плохо. Выбрал дорожку с минимальным количеством препятствий, посыпанную песочком и лишенную праздношатающихся граждан. Неторопливо перемещаясь, я наслаждался далёкими звуками автомобилей и приглушенными сигналами, дополняющими спокойствие солнечного дня. Редкая для центра города зелень приносила шелест листьев. Казалось, звук спускается по стволам и падает в кусты.

Тянущая тоска мялась в душе. Чего-то смутно хотелось... И самой простой мыслью для удовлетворения этого невыраженного желания стала надежда на знакомство.

Знакомстве легком, ни к чему не обязывающем. Чудесной встрече. Встрече с ней. С ней — любой. Я становился непритязателен.

Шел по соединенным между собой дворам незаметным пьяницей. На улицу выходить не хотелось. Было бы хорошо, если, проходя по двору, я увидел сексуальную малышку, которая сама подошла ко мне со словами: «Какой милый! Немедленно возьми меня в этой парадной!» Но даже своим пьяным, разрозненным сознанием я понимал нереальность такого события.

Облака разорванными перфорированными листами превращались в грязный сбившийся матрас и уползали за крыши. Закинув голову, я улыбнулся ласковому спокойствию голубого фона. Размышляя о будущем, позволил хмелю рассосаться и стал чувствовать себя адекватнее. В магазине взял еще пол-литра и, не выбирая долго — шашлык, большую минералку, сигареты и, на всякий случай (мало ли, какая-то встреча состоится), жвачку. Сел во дворе. Закурил.

Надо позвонить маме, но не хотелось, чтобы она поняла мое состояние ранним днем. Можно было и выйти на работу... Шеф говорил: заказы есть. Но только ведь уже настроился на отдых... Успею. Тем более сейчас ситуация складывается в мою пользу: я работник незаменимый, и шеф мне доверяет. Даже предлагал начальником производства стать.

Налил немного. Кусок мяса с палочки. Выпил, закусил.

В тесноте улочки между двухэтажных домов появилась флегматичная болонка, тянущая неоправданно длинный поводок. За ней — пухлый тридцатилетний очкарик с дебиловатым выражением лица. Болонка равнодушно прошла мимо меня, а очкарик, поравнявшись, кивнул и присел рядом. Он ничем не выдал заинтересованности в выпивке, но она была очевидна. Я тоже захотел пообщаться. Предложил ему второй стаканчик, купленный для минералки.

Выпили за знакомство, и минут через двадцать выяснилось, что мы где-то встречались. Причем я был на сто процентов уверен: этого не могло быть вообще никогда, но согласился, дабы не спорить. Еще через двадцать минут выяснилось: мой знакомый — мастер спорта чего-то там по легкой атлетике. Естественно, я не поверил, но алкогольная солидарность, очень бережно относящаяся к мифологии собеседника, не позволила мне вывести его на чистую воду. Мы допили водку, и я прояснил, что уже «без пяти минут начальник производства» в одной крупной мебельной фирме.

Солнце окрепло, и день стал размеренно-полным. Я был размазан по скамейке. Доносился непонятный бубнёж собутыльника. Окружающие дома не пускали губительную для меня жару — во дворе было прохладно и тихо. Сквозь туман алкоголя я слышал, как «легкоатлет» раскручивает меня на продолжение вечеринки. Мне не хотелось пить, и я отказывался: говорил, что почти всё истратил. Спортсмен не мог угомониться и предложил сходить с ним за деньгами. Мол, где-то рядом живет его приятель, у которого можно занять. Сомневаясь в реальности этой затеи, я согласился, и мы направились за деньгами.

Выйдя на улицу, я пожалел. Солнце расслабляло, ноги становились непослушными. Я шёл через силу, уже почти не отвечая на радостное предвкушение, которым горел собеседник. Минут через десять мы, в конце концов, дошли до таинственного заимодавца. Оставив меня на улице, очкарик поднялся «на секунду».

Я закурил и окончательно выпал из реальности. Идущая мимо девушка аккуратно разделилась натрое; дорога потеряла извилистость и стала подозрительно ровной, при этом всё равно продолжая где-то прятать неожиданно появляющийся транспорт.

Звуки наливались над головой и плыли единой непрекращающейся мелодией. Держался на ногах и соображал ещё хоть что-то только в силу непонятной инерции. Когда появился очкарик, я уже совсем плохо понимал, что здесь делаю и что собирался делать вообще. Идти не мог совсем. Вырвав меня из пьяной солнечной комы, очкарик грустно сообщил: ничего не получилось, денег нет, кореш — сука.

Говорить я не мог, поэтому послал его про себя, развернулся и очень плавно направился к обочине ловить машину. Иначе добраться домой я мог только ползком. Направился плавно, но вдруг голова резко откинулась назад, а левую ногу выкинуло вперёд. «Вот это подстава!» — подумал я и еле-еле выровнялся. Очкарик, понимая, что от него уплывает возможность опохмелиться, стал увещевать меня зайти ещё куда-то. Я был непреклонен. Отмахнувшись от него, всё-таки добрел до обочины.

Вытянул руку, и сразу же, зашипев резиной, остановилась разбитая косолапая «пятёрка». В горле пересохло, адрес выговорил с трудом. Достал сто рублей и сунул водителю. Всё расстояние до моего дома занимало минуты три, поэтому никаких торгов не возникло. Я устроился как можно удобнее, растекся в кресле и стал мечтать о том, как спокойно вырублюсь дома.

Доехав до угла с 8-ой Советской, я увидел магазин. Меня вдруг охватила паника от придуманного предчувствия отходняка. Остановив водителя, я вывалился из машины и пошёл туда. Естественно, «пятёрка» тут же уехала. Выбрал «Охоту Крепкую», рассчитывая на моментальный эффект. Вышел, открыл зажигалкой и почти залпом выпил холодное, горькое, с каким-то миндальным привкусом пиво. Постоял минуту. Может, это самовнушение, но показалось: приживается моментально. До дома дотяну.

Справа тащится автобус. Можно доехать прямо до парадной, но надо пробежаться. Собираюсь и несусь через дорогу в сторону остановки. «Несусь» — преувеличение. Передвигаю ноги как во сне, еле-еле. Точно что-то невидимое удерживает меня.

Сзади раздаются крики: — Держите его!

А так как пьяный коматоз характеризуется ещё и трусливой паранойей (здесь сказывается гипертрофированное, присущее всем алкоголикам чувство вины), я оглядываюсь... И с этого момента начинается одна из самых страшных фантасмагорий в моей жизни

Догоняют двое парней. Поравнявшись, почему-то со смущением говорят: — Подожди! Остановись! С тобой хотят поговорить!

В их словах нет агрессии. Видно — они сами не очень понимают, что происходит. Их подталкивает и заставляет не пускать меня дальше истерический женский голос. Подбегает небольшого роста женщина лет тридцати, с землистым от курения и алкоголя цветом лица.

— Что, сверстницы не дают?! На молоденьких потянуло?! — кричит она мне в лицо. Её трясет от ненависти или, может быть, от отходняка. — Ты кто вообще? — спрашиваю я, оглядывая всю компанию и предполагая их знакомство. — Сейчас менты приедут — узнаешь! — И, обращаясь к парням: — Ведите его на перекрёсток!

Добровольные дружинники, стесняясь навязанного им статуса, не касаясь меня, синхронно показывают руками в сторону перекрестка, лепечут: — Пойдём туда...

Я урывками оцениваю ситуацию. Урывками — потому что от психоза начинается отходняк, а при нем всё воспринимается отрывочно, и мысли рваные.

Понимаю: сил драться нет. Руки ватные, тело не подчиняется. Бежать, соответственно, тоже не могу. Поэтому... иду вслед за ними.

— Что тебе надо?! — грубо спрашиваю женщину, пытаясь хоть что-то прояснить. — А ты что, не знаешь?! Не разговаривай со мной! — трясется и брызжет она слюной.

Перекресток. Остановились. Ждем, как я понимаю, ментов. Присоединилась еще одна пожилая, так же помятая алкоголем женщина, похожая на ту, которая меня сопровождает. Пожилая суетится, вглядывается пытливо в моё лицо, но моего прямого взгляда не выдерживает и тушуется. Рядом стоит еще один крендель с «Охотой крепкой» в руках. На вид лет тридцать пять. Бухой и активный. Пожилая, понимаю, является матерью моей сопровождающей.

Происходящее напоминает вульгарную семейную драму. Я не понимаю фабулу, но она кажется мне простой и идиотской, поэтому я спокойно дожидаюсь с ними ментов, предполагая, что этим всё и закончится. Курю и теряю драгоценное воздействие «Охоты». Начинается отходняк.

Подъезжает «бобик», выходят непонимающие менты. Как я и предполагал, их вызвали без особого разъяснения. Немного успокаиваюсь и ещё больше убеждаюсь: сейчас всё благополучно закончится.

— Что случилось? — спрашивает один из ментов у всех стоящих, не понимая, кто потерпевший, а кто преступник. И тут молодая выдает: — Вот этот подонок, — показывает она на меня, — приставал к моей дочери!

Неприятная новость! Я моментально трезвею и теряю дар речи — в прямом смысле. Получается лишь невнятно вылепить: — Ты что... дура?! — Тихо, — вмешивается тот же мент. — Давайте по порядку.

Включается молчавшая до этого пожилая алкоголичка: — Моя внучка пришла из магазина домой... — Сколько лет внучке? — спрашивает мент. — Десять! Господа милиционеры, всего десять! А он!.. — Подождите. Разберемся. — И кидает уже в мою сторону: — Поехали.

Совершенно обалдевший, с пересохшим языком выдавливаю: — Куда поехали?.. — говорю и не узнаю собственный голос, словно он звучит у меня из-за спины. Дикое давление заложило уши, и меня нещадно трясёт.

— Давай-давай! — менты, игнорируя мой вопрос, с нетерпением подсаживают меня в «стакан» сзади «бобика».

Клацнул замок. Раз сбежать я не смог, теперь при любом раскладе меня доставят в отдел. В принципе, в этом событии для меня нет ничего необычного. Сама поездка не тревожит и не напрягает. Сколько раз меня, бухого, волокли туда и потом, протрезвевшего, отпускали. Но здесь — не обычная пьяная непонятка. Сейчас фигурирует, как я понимаю, ребёнок и разгневанные родители. Это делает моё положение близким к катастрофическому.

Ситуацию я до конца не понимаю, но ведь сидел и кое-что помню: там, где объект — ребёнок и есть факт нападения, статус обвиняемого в любых действиях незавидный. Не поверит поначалу никто.

Я сижу и молюсь. Менты, бабы и свидетели стоят где-то рядом. Слышу из машины, как те двое парней, ловившие меня, отказываются идти свидетелями. Очень обнадёживающий факт. Значит, ситуация — а они её знают более конкретно — невнятная.

В щель двери я видел, как менты что-то объясняли дамам, меня задержавшим. Те покивали и напоследок хлопнули по моей двери, заставив меня вздрогнуть. Менты сели в машину, и мы поехали в отдел.

Глава 2

Страшно трясло. То ли оттого, что этот автомобиль собирали из минимально возможного количества деталей, то ли так рассчитано — трясти отсек с преступником, усиливая психологический эффект давления. Не знаю, как на кого, но на меня это оказывало именно угнетающее действие. Помимо невнятных обвинений, повергающих в психоз, само это отношение — когда ты заперт в узкой темной кабине, при малейшей встряске тебя кидает на холодные железные стенки, железо гремит... Ощущение собственной ничтожности сжимает тебя, заставляя признать: ты, сука, человек сраный, и что высшие силы захотят, то с тобой и сделают. Это убивает и деформирует личность.

До отделения ехать две минуты, но они тянутся бесконечно. Я перебираю в голове варианты произошедшего, побега и дальнейших событий. Из-за обилия этих мыслей время спрессовывается, и я теряю связь с реальностью.

«Бобик» останавливается. Хлопают двери кабины. Шаги. Ключ гремит в замке моей маленькой темницы, откидывая эхо. Дверь открывается. — Пошли, — сухо, по делу. — Сейчас тебя запрём и будем судить!

Комок страха и безысходности поднимается к горлу, парализует. Вылезая, чувствую себя полным отбросом, в отношении которого все правовые условности уже соблюдены: осталось только поставить посередине двора-колодца и расстрелять.

Меня проводят в помещение. Кратко опрашивают: кто, какого года, где живу. Отвечаю. Опрашивающий капитан так спокоен, что его спокойствие передается и мне. Да, собственно, чего психовать-то? Трясучка затихает.

— За что его? — Девочку маленькую хотел изнасиловать, — ровно отвечает доставивший меня.

Я чувствую: могу прямо сейчас сойти с ума. Эта простая фраза не просто не укладывается в моей голове — она не помещается в сознание ни вдоль, ни поперек. Поднимается температура, я горю и одновременно меня трясет.

— Да ладно?! — капитан смотрит на меня с любопытством, словно на урода из Кунсткамеры. — Насильник, блядь, что ли?! Девочек маленьких, тварь, значит, любишь?!

Я не слышу собственный голос. Нёбо слиплось в засохшем рту с языком, я еле-еле что-то выдавливаю. — Что-что?! — переспрашивает капитан, без злости, но с презрением. — «Хрень какая-то!» — переводит мой шепот сопровождающий. — Хрень какая-то — это ты и твоя жизнь! А то, что с тобой будет — это просто пиздец. Сажай его! — резюмирует капитан.

Меня запирают, защелкнув звонкую щеколду камеры с передней стенкой из оргстекла. Я сел на скамейку и стал страшно прыгать, бегать, кричать, плакать — внутри. Снаружи же существовала застывшая мумия с искореженным от алкогольной абстиненции лицом и бешеными глазами.

Встал, принялся ходить взад-вперед. При движении как-то уравновешивалось кипение внутри. Стоило присесть — и непонятная сила (сила страха, неопределенности, жалости к себе) подкидывала и заставляла снова двигаться. В голове пульсировала одна мысль: «Что делать?» Она перемежалась с запоздалыми сожалениями: «Почему я не пошел на работу?», «Черт меня дернул пойти с этим придурком!», «Если бы не пил — ничего бы не было!». Грязных, отвратительных красок моему состоянию добавляла удушливая атмосфера и запахи помещения, в котором я находился.

Запахи перебродившей грязи, пота, страха, сгнившего никотина и мочи... Затхлость такая, точно её держали в плотно закрытой бутылке. Я вспомнил: есть сигареты — и судорожно закурил. Едкий горячий дым вгрызался в легкие и, издеваясь над расширенными сосудами, как ни странно, немного успокаивал.

Покурив, я сел и закрыл глаза. Запрыгали разноцветные всполохи, голова кружилась, и снова затрясло. Эффект сигареты был кратковременным, и я снова забегал по камере. Единственное, что немного отвлекало — мельтешение в дежурной части. Наблюдая за ментами, я представлял, что они занимаются моим делом, и за этими мыслями минуты с секундами потихоньку пробегали.

Около моей двери появился здоровяк-конвойный. Собирался её открыть, но что-то его отвлекло, и он замер у замка, переговариваясь с кем-то. Я терялся: за мной? Нет? Куда? Наконец он протянул руки к замку, и я понял — идем. — Выходи, — равнодушно процедил здоровяк. — Куда? — выходя и трясясь, спросил я.

Дрожь я унять был не в состоянии. Меня колотило, я трепетал всем организмом, превратившись в одну погибающую нервную клетку. Здоровяк не счел нужным отвечать на вопрос, лишь показал на коридор кивком головы. — В туалет можно сходить? — еле выдавил я из ссохшегося рта.

Здоровяк вновь кивнул в том же направлении. Я прошел в коридор, конвойный легонько направил меня к двери налево. Судя по её хлипкому и замызганному виду, стало понятно — это туалет. Войдя, обнаружил справа умывальник в крохотном предбаннике и дальше, в такой же тесной секции — унитаз.

Я стоял и долго мочился. Сперва от нервов вообще не мог начать, а теперь из меня бесконечно истекала жидкость, вытягивая вместе с собой тревогу. — Давай быстрее! — зло крикнул здоровяк из коридора. — Доделаю и выйду! — осмелев, крикнул в ответ я.

Тишина. Проглотил здоровяк. Я включил воду и жутко обрадовался маленькому обмылку. Вымыв руки, сполоснул лицо, смочил голову и впрок (черт знает, когда я еще попаду к крану) попил. Стало немного легче. Чуть поправившийся, я вышел к здоровяку. С мертвым лицом он показал мне на лестницу, поднимавшуюся налево от коридора с «собачниками».

На втором этаже мы остановились. Здоровяк набрал код на двери, отделяющей вход на этаж. Открыл бойкий, коротко стриженный брюнет и флегматично бросил здоровяку: — А-а-а, это тот?.. Давай-давай!

Его спокойный тон меня не насторожил, а даже успокоил. Всё по плану — обычная последовательность... Но я ошибался.