Я утоплю вас в своей нежности. Часть 1
- -
- 100%
- +
Входит девочка. Уверенно и спокойно, за ней следует мать. Она не идёт за ребёнком на трибуну, не держит её. Садится рядом и наблюдает.
— Я вызвала девочку, чтобы прояснить по ходатайству обвиняемого один момент. Пожалуйста.
— Говорит она... — обращаюсь к адвокату.
Тот поднимается, поправляет пиджак, откашливается, хватает, перебирая, свои бумаги, окунается туда и… Пауза затягивается. Я вижу: он либо не понимает, что ему надо спросить, либо в силу каких-то причин не хочет этого делать. Я психую и кашляю демонстративно ему в спину — смачно, со значением.
— Вы не знаете, какой вопрос задать? — спрашивает у адвоката судья.
Идиот разводит руками и, не поворачиваясь, сука, даже ко мне за советом, мотает башкой, садится. Это очень плохо. У меня совсем не было плана, как подойти к девочке.
— Пожалуйста, только недолго.— Вы будете задавать вопросы? — спрашивает меня судья. — Да, — обречённо говорю я.
— Скажи, пожалуйста, какими... какими именно жестами они это делали? Показывали на одного из троих?— Ты говорила в прошлый раз, что следователь с мамой руками и жестами помогали опознать напавшего на тебя человека? — спрашиваю я ребёнка, стоящего в профиль и не поворачивающегося ко мне. Мама сидит сзади, не шелохнётся. Очень мне не нравится её спокойствие. — Да, помогали, — кивает девочка.
— Они поддерживали меня руками и своими жестами. Да, это поддержка была.Девочка мотает головой:
Судья смотрит на меня. Голова кипит, но результата от этого кипения нет никакого. Я не могу сформулировать этот хитрый вопрос, который бы позволил ребёнку проговориться.
— Есть ещё вопросы? — спрашивает судья.
— Нет, ваша честь, у меня всё.Поднимаю на неё глаза:
Сажусь. Внутри лёгкие словно спустились в желудок.
Это конец. Вся моя надежда возлагалась на допрос ребёнка.
— Тогда отпустим девочку, — произносит судья. — И вызовите последнего свидетеля.
Я уже и думать забыл, что есть ещё кто-то. Поворачиваю голову налево — в дверях стоит бесформенная брюнетка с короткой непонятной стрижкой, лет около тридцати. «Кто ты такая? Что ты свидетельствовать собралась?» — пролистываю в памяти лица, оказавшиеся со мной в милиции в тот злополучный день, и не помню её начисто, точно.
Итак, начинаем допрос свидетеля, работающего продавцом — вот откуда эта бесформенность.
— В этот день многие в магазине обсуждали, что кого-то изнасиловали.— В магазине «Двадцать четыре часа», расположенном на углу Новгородской и 8-й Советской улиц, расскажите, пожалуйста, что вы помните о том дне? Сосредоточенная продавщица кивает и начинает, откашливается. Мешает скопившаяся мокрота курильщицы.
«Вот лепит! — хохочет мой мозг. — Когда они успели узнать-то?»
— В какую цену? — спрашивает меня судья.— Мы работаем сменами, и в этот день была моя смена, я работала с утра. Продаю и алкоголь, и в тот день народу было немного. К нам ходят одни и те же люди, почти всех мы знаем в лицо. — Скажите, свидетель, обвиняемый заходил к вам в магазин? Даже не смотря в мою сторону, продавщица отвечает: — Нет, нет, я точно помню. — Вы уверены в этом абсолютно? Обвиняемый утверждает, что он заходил к вам в магазин и покупал в вашем отделе пиво. — Какое пиво вы покупали? — «Охота крепкое» в банке, — отвечаю я.
— Да не было никогда у нас такой цены! Восемнадцать пятьдесят стоит это пиво.Вот это подстава. Прошло полгода, я не помню этого точно. — Двадцать два рубля вроде, — отвечаю я. Тут эта продавщица влезает:
Судья кивает. Ничего себе, вот это меня поймали. Ошибся, сколько пиво стоило полгода назад. С ума сойти можно! Что за доказательная база такая?
— Скажите, а вы всех посетителей помните, которые к вам заходят?Активизируется неожиданно мой адвокат, просит слово. Я уже и забыл про этого дятла.
— Я вот к вам вчера заходил, вы помните меня?— Да, — кивает продавщица самоуверенно, с вызовом.
— Да вы что... У нас каждый день столько народу ходит, что всех запомнить, что ли? Невозможно.Продавщица хмыкает:
«Молодец, хотя бы тут поймал», — думаю я.
— Так как же вы можете утверждать, что помните: этого человека не было в магазине полгода назад, а меня, зашедшего к вам вчера, не помните? Каким интересным образом устроена ваша память? Вы помните тех, кто не заходил, а тех, кто заходил, не запоминаете!
Продавщица молчит, судья улыбнулась.
— Нет, — качает головой адвокат.— Ещё есть вопросы к свидетелю?
Заседание окончено. На следующем, заключительном, планируются прения сторон и моё последнее слово.
Победа над бессмысленной продавщицей не радует. Допрос девочки себя не оправдал, и я ничего из этого не выжал. Перспектива моя непонятна. Убитый, я еду обратно. По приезду пью чай и валюсь на шконку. Особенно никто меня не расспрашивает — уже привыкли, что приезжаю без новостей.
Неделя проходит в тягостном мороке. Передвигаюсь как сомнамбула. В голове пульсирует вилка сто тридцать второй статьи: от восьми до пятнадцати лет. Эти периоды мне не представить, они не укладываются в моей голове.
Несколько поездок укрепили мой иммунитет против нападок по поводу моей статьи, я почти не психую в ожидании встречи с незнакомыми зэками. Ну вот и всё.
С утра волнами меня то знобит, то бросает в жар, то нападает панический колотун. Как дожить до приговора — не представляю.
Собачник. Дождливый двор тюрьмы. Не знаю в силу каких магнитных полей, но в основном в дни моих поездок обязательно отвратительная погода. Тряска на выезде.
Литейный мост. Кирочная. Силуэт симпатичной девушки под зонтом. Суворовский. Моисеенко.
В одиннадцать тридцать меня наконец с разламывающейся от курева и спёртого воздуха башкой поднимают в зал. Перед дверьми сидит мама девочки и ещё какая-то публика, дожидающаяся, по всей видимости, судебного заседания в другом зале. Страшное, невыносимое одиночество испытываешь, проходя в наручниках мимо этих людей, пришедших из своих уютных домов, смотрящих на тебя как на какое-то отвратительное животное — со страхом, неприятием и отторжением.
И так, решается моя судьба. Встаёт прокурор. По её мнению, всё доказано. А именно: я напал на маленькую девочку в парадной, намереваясь совершить с маленькой девочкой насильственные действия сексуального характера.
Зажал ей рот и начал непосредственно эти действия совершать: провёл рукой от писи до попы. То есть — преступление является совершённым и оконченным. Потом меня спугнул её крик, и я убежал. Всё в целом подтверждается собранными доказательствами, признанными относимыми, достоверными, допустимыми.
Итак, что у нас там собрано? Моя пятиминутка судебной психиатрической экспертизы, на которой я прошёл тесты, составленные аж в тридцать седьмом году. Из страшных изображений, фотографий надо выбирать сначала пару наиболее неприятных, и так три раза, потом из оставшихся выбираешь пару приятных. Тест: реакция на определённую ситуацию (машина облила меня, моя реакция), беседа о моём интеллектуальном уровне и проникновенный разговор относительно моих сексуальных предпочтений, проведённый со мной руководителем всей этой группы, состоящей из шести специалистов — пожилым человеком в дешёвой, застиранной рубашке, человеком в футляре. В конечном итоге следует стандартный вывод: в период совершения преступления расстройством личности не страдал, мог осознавать преступность своих действий.
Дальше прокурор перечисляет вкратце показания свидетелей, потерпевших, сгущая краски и представляя меня холодным, расчётливым маньяком-извращенцем. Для меня ничего нового, но последние слова припечатывают меня к скамье плотно.
— Прошу назначить наказание в размере десяти лет лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима, — бесстрастно заканчивает свою речь прокурор.
«Вы охренели?!» — про себя кричу я. — «Да вы мне ещё пожизненное, блядь, влепите! Куда годится-то — десять лет!»
Встаёт мой замшелый адвокат.
Копошится, слюнявит пальцы, делая многозначительные паузы, выводит какую-то защиту, оправдания. Я вроде как, по его словам, не виноват, но именно прослеживается это «вроде как». Такое ощущение, он составлял оправдательную речь, а потом что-то его задело, и он решил поменять вектор, включил его непонятно куда, при полном оправдании укладывая всё в снисхождение. То есть: он не виноват, но я как бы понимаю, что вы его всё равно осудите по тем и тем-то, и тем-то, ну дайте ему срок тогда поменьше.
Другими словами, он показывает свою неуверенность в моей невиновности. А при таком раскладе он ещё больше топит меня. Если адвокат не уверен в своем подзащитном, что говорить о стороне обвинения и, тем более, взвешивающем все за и против единоличном судье.
Закончил. Вытер платком лоб — мол, запарился. Так бы всё лицо раскопал по деталькам этой гадине. Трусливая живность, он просто боится прокуратуры. Мне говорили: дело на контроле у прокурора города, и тем более, не находя во мне материальной заинтересованности — он работает по просьбе своего начальства, — у него вообще нет стимула вытаскивать меня.
— Можете что-нибудь добавить? — спрашивает меня судья.
Я не готовился, но решаю выступить. Что-то говорю про стечение обстоятельств и вставляю информацию, полученную мной непосредственно накануне заседания:
— Я хотел бы, ваша честь, обратить внимание на то, что ребёнок, конечно, не склонен ко вранью, но крайне подвержен и легко поддаётся манипуляциям со стороны взрослых. Тем более — психически не очень здоровый ребёнок. Никто из педагогов или родителей не озвучивал этого диагноза, ясно прописанного в карточке ребёнка: перинатальная энцефалопатия. Конечно, я не могу трактовать в полном смысле медицинские термины, но описание этого диагноза, точнее его причины, я озвучу. Это заболевание ребёнка, выражающееся в той или иной степени слабоумия и вызванное злоупотреблением алкоголем родителями во время беременности.
Я оглядываюсь, сделав паузу. По-моему, мать бледнеет и теребит сумку.
«Да, мысленно я говорю ей, я сам пью с пятнадцати лет и прекрасно знаю, откуда этот землистый цвет лица, трясущиеся руки, бегающие глаза, кровянистые губы и мешки под глазами. Поэтому прошу вас, ваша честь, учесть это при оценке показаний девочки и поведения матери».
— Послушайте, обвиняемый, — начинает дискутировать со мной судья, и мне это неприятно. Мы почти на равных. — «Перинатальная» — это возраст ребёнка, может, это общий диагноз... То есть перинатальная — это только то, что при рождении.
— Я понимаю, здесь два слова, и второе определяет причины и вид — это энцефалопатия, это отклонение в умственном развитии. И на это я обращаю внимание.
— Нет, впервые слышу.Судья потирает лоб, я понимаю — ей не хочется ребёнка дискредитировать. Спрашивает у мамы: — Вы знаете о диагнозе вашей дочери?
Думаю, что здесь надо по схеме следака — отрицать все мои предположения. Сама себя дискредитирует. Что за мать, если диагноза дочки не знает?
Это же не я выдумал, а эта дура не понимает, считает, что я её путаю. То есть есть же в деле бумага с диагнозом и вытекающая из этого плохая успеваемость. Всё очевидно: ребёнок недалёкий, поэтому легко внушаемый, но таким прямым текстом, к сожалению, я не могу сказать.
— Хорошо.— Вы закончили? — спрашивает меня судья. — Да, ваша честь, — подчёркнуто вежливо отвечаю я. Мне нравится Котикова как женщина — очень чувственная, видно.
— Скажите мне, пожалуйста, — обращается судья к матери девочки. — Как строго вы хотели бы, чтобы наказали обвиняемого? Очень, не очень, как?
Мать в растерянности. Здесь дилемма, это последнее, что от неё требуется. Процесс закончен, теперь она должна вынести свою нравственную оценку произошедшего. Я жду с нетерпением. Если б она была уверена во всём — колебалась бы она перед этой репликой? Так думаю я. Ну что в голове у мамаши, накачанной следаком, бабушкой, операми — не могу даже предположить.
— Я не знаю, конечно... — мямлит она. — Три-пять лет...
Она поднимает глаза на судью как ученица в классе: «Я правильно сказала?». Охренеть, три-пять лет занесли над своим ребёнком! Да я бы пожизненное запрашивал, если б был уверен, что это именно тот человек! Что это за неуверенность в моей вине? И вашим, и нашим. Чтобы и волки сыты, и овцы целы. Три-пять — вроде как немного. Да, милая, чуть-чуть совсем, дура грёбаная...
Но главное, думаю, видно, что судья не может не отметить: она не уверена, что я тот, кто на самом деле напал на ребёнка.
Поворачиваюсь к судье. Разглядывает бумаги. Поднимает глаза. Не хватает воздуха, свело живот. Сейчас будет приговор.
Сама с собой посовещавшись, судья выходит. Оглашение приговора состоится завтра, 20 октября. Застояние окончено. Поднимается и уходит.
Я чувствую себя наивным, доверчивым ребенком, которому что-то пообещали, но забыли выполнить. От беспомощности — полная потерянность. Глупо осматриваюсь. Никто не видит моей трагедии, и никто, даже если видит, не посочувствует. Как вынести это ожидание? Во рту — словно извелась армия кошек, сушняк и пепельница.
Едем обратно. Я в коматозе. 10 лет. Не представить, не осознать этой цифры. Особенно применительно к своей жизни. Просто дни, когда… И вновь этот бурлящий психоз, разбивающийся о железобетон беспомощности. Мутится в голове и от голода, и от закипающих, бродивших нервов.
— Завтра приговор. Запросили…— Ну что? — равнодушно спрашивают в хате.
Нет, завтра все, походу, совру им. Иначе расскажи я про десятку — придется объяснять переквалификацию на 132-ю статью. А это долго, нудно и сопряжено с опасностью. Ведь переклинить может любого и в любой момент: «А у этого пидора, оказывается, 132-я статья, а он обогнал, что 135-я! Хотя тебе, блин, какая разница? Почему ты пиздел нам, тварь?!»
Глава 9
Это я — тварь. Ах ты, блядь, белый и пушистый! Наркотики продавал, когда тебя взяли — всех заложил. Никто в хате просто об этом не знает, ты не вызываешь столько вопросов, сколько педофил.
А ты — страшный грабитель. Заволок бабу в гараж и с ножом отобрал сумку. Но у тебя, опять же, не спрашивают приговор. А что там? Грабитель и грабитель.
И только я — безмолвный буфер за все людские косяки, как мальчик для битья подставляю: правую, левую, правую, левую. А ты отыгрываешься, отыгрываешься на мне за всю свою просранную жизнь. Покалеченные тобой судьбы родителей, искалеченную жизнь твоих детей, алименты, на которые ты благополучно проторчал. А сейчас орешь мне: «Если бы я такого, как ты, увидел рядом с моим ребенком — убил бы, на ремни порезал!».
Да пиздишь ты. Может, и зассал бы.
Но не особо я интересен сегодня. Хата озабочена кормушкой. Пытается соорудить волшебную конструкцию, открывающую её через глазок.
Глазок представляет из себя треугольник, выступающий на двери снаружи, где на каждой из двух граней наверху вырезаны два квадратных окошка размером где-то шесть на десять сантиметров, заделанные толстым оргстеклом. Таким образом создается обзор всего помещения для ментов. Сейчас парни зажигалкой нагревают оргстекло, отгибают его снизу и сбоку. Через эту щель, почти незаметную для осматривающего извне, пропускают канатик с крючком. Задача которого — подцепить язычок замка и, потянув наверх, открыть кормушку, вываливающуюся с грохотом перпендикулярно двери на галеру. Тоже не вариант, палево. Поэтому надо делать это вдвоем. Из хаты к кормушке крепится еще один канатик, и когда замок открывается, держащий кормушку медленно опускает ее, чтобы не услышал грохот корпусной на кругу. Иначе он подбежит и закроет кормушку на дополнительный замок.
Этот проект захватил всю хату на весь день. Я же приехал уже к финалу, когда все возможные эксперименты были проведены и осталось отрегулировать длину, спрятать канатик, поддерживающий дверцу, чтобы он не вываливался прямо в руки менту.
Меня эта движуха не трогала никак. Как обычно, пью чай. Горстями сыплю сахар и пью сладкий чай уже с галетами, поначалу колом встающими в желудке.
Ложусь. Не сплю до двух часов ночи, несмотря на страшную усталость. Наконец проваливаюсь и почти сразу просыпаюсь — а уже шесть утра. «Отвратительно» — это ничтожная степень отражения моего состояния. Настроения, желания нет. Отсутствует малейшее представление о целесообразности всего.
Механически я умываюсь — долго и настойчиво, потому что если я этого не сделаю сейчас, могу промучиться часов до трех дня. А желудок капризен: метеоризм не дает возможности сосредоточиться, превращаясь со временем в страшные, разрывающие, подкашивающие колики.
Собачник, перекличка, проверка — всё проплывает в коматозе.
Уже на суде. Заседание назначено на 11:30. Пробую уснуть. Невозможно. Сердце стучит, кровь разрывает виски. Курю — спазмы, болит голова. Хожу, лежу. Такое ощущение — вернулись, как привидения, комары. Крутит суставы, не найти положение, в котором удобно сидеть или лежать. Когда хожу — чуть забываюсь. Но сил ходить тоже долго нет. Сажусь — всё заново.
Всё. Сердце рухнуло в желудок… Я забылся и чудом отключился от происходящего.
«Поднимаемся в зал».
Всё как обычно. Впереди меня — какой-то неимоверный здоровила с огромной от анаболиков задницей, позади меня — гоблины-полумужи. Зал. Меня сажают в клетку, начинает неимоверно колотить. Еле-еле удается снять наручники — конвой не обращает внимания, привык. И на том спасибо.
Ждем Котикову.
Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Кончики пальцев белеют, я наблюдаю за ними: то отпущу, то вновь прижму — как приливает и отходит кровь. Белые, красные, белые, красные… В голове — посторонний гул. Уши закладывает, нос не прочистить, такое ощущение — хронический насморк.
Наконец. И всё становится неважным. Входит судья.
— Итак, подсудимый, мы слушаем ваше последнее слово, и потом — оглашение приговора.
Господи, как я забыл?! Последнее слово… А я даже ничего не прикинул, не скомпоновал в голове. В сознании бегают отдельные, отрывочные мысли, при последовательном их озвучивании не представляющие вообще никакой общей картины. Что за издевательство, в конце концов? У тебя, тварь, уже готов приговор, на хрена эта формальность — моё последнее слово? Ты, блядь, решение поменяешь, отпустишь меня после проникновенного рассказа? Да и о чем? Всё и так уже понятно.
— Подсудимый, мы слушаем. Мы слушаем вас, — торопит меня судья.
— Ваша честь… — начинаю я и на пару минут выплескиваю какой-то сумбур, состоящий из: «зачем мне это», «я не такой», «понимаю, я сам виноват, не надо было столько пить» — и чего-то еще.
— У вас всё? — спрашивает Котикова.
Эх, оправдай свою фамилию, Котикова, не убивай… Я киваю, сажусь на скамейку.
— Перерыв. Может, пока отвезти его вниз? — говорит про меня мент-конвойный судье.
Значит, еще несколько часов. Котикова отрицательно мотает головой — значит, будет недолго, всё уже готово. Она уходит в совещательную комнату — якобы что-то там прикидывая, а на самом деле просто распечатывая готовый уже мой приговор.
— Прошу всех встать! — врывается в мои уши секретарь.
Входит Котикова. Я поднимаюсь на деревянных ногах и слушаю приговор стоя.
Тра-та-та-та-та-та-та… «В соответствии… подтверждающими… по показаниям…» Всё плывет, ноги трясутся, я держусь за решетку. Вот-вот, сейчас…
«…Считаю необходимым квалифицировать действия обвиняемого со статьи 132-й части 3-й УК РФ на статью 135-ю УК РФ, так как то, что он закрыл рот девочке, когда она закричала, нельзя расценивать как насилие. И назначить наказание в соответствии с санкцией данной статьи — два года лишения свободы с отбыванием наказания в колонии общего режима. По иску матери потерпевшей — обязать выплатить 30 000 рублей в качестве компенсации морального вреда».
— Подсудимый, приговор ясен?
Я киваю. Котикова, величественно стоявшая с моим приговором в руках, в черной-черной блестящей мантии, плавно переходящей в густоту темных волос. Черноглазая.
— Хорошо, заседание закрыто.
Ушла.
Два года мне оставила. И тридцатку. Перебила статью — это значит, сделала её из особо тяжкой средней тяжести. Соответственно, у меня по УДО — одна треть. Но уйти получится, скорее всего, только из зоны. Может, весной я и дома.
Господи, спасибо тебе. Спасибо, Котикова. Я понимаю, что не могла оправдать вчистую — большая огласка с этими статьями. Волны сильно разбегаются. На том спасибо, не 10 лет же. Вся эта тюрьма с процессом отняла очень много сил, и теперь я словно пустой бочонок, в котором крикнешь — лишь короткое эхо в ответ. Ударишь — пустой звук.
Организм отключился, впал в спячку. Приехал. Рассказал. Те из парней, кто понимал серьезность моего положения, поздравили со сроком.
Через пять дней я получаю протест прокурора — кассационное представление. Они считают, что мне мало дали, и просят пересмотреть приговор. Как ни странно, меня это не сильно пугает. Мне почему-то кажется — Котикова брала этот тайм-аут в два дня именно на утряску всех мнений по моему делу. Я на сто процентов уверен: многие громкие приговоры проходят стадию совещательного утверждения высоко и по горизонтали в инстанциях.
В конце концов, мне терять нечего, я тоже напишу кассацию. Но я прошу: дайте меньше. Никого ни в чем не обвиняю, просто прошу.
После приговора я словно повзрослел. Успокоился и стал смотреть на свое положение проще. Жизнь в очень короткие сроки вернула меня на место.
— Б…н, с вещами!Еще пару дней я прожил на Лебедева, и вот — открывается кормушка:
Так, дорога на Выборг. Туда, как правило, тогда везли дожидаться результатов рассмотрения кассационных жалоб. Чем вызвана такая система перекладных — я не знаю. Зачем везти сначала в Выборг, оттуда распределять по зонам? Дополнительный переезд огромной армии жалобщиков.
Тихо, спокойно едем в Выборг. Я почти не напрягаюсь и спокойно отвечаю на перекличке в столыпине свои данные.
Переезд занимает чуть меньше суток. Выборг встречает тишиной, спокойствием, размеренностью. Милиция гипертрофированно вежлива. На «вы» и очень предупредительно. Меня поднимают на третий этаж после короткого пребывания в чистом собачнике. Шестиместная. Рожи все более-менее, лишь один невысокий, страшно перекачанный узбек вызывает опасения. Здоровый парень.
— Здорово.— Здорово.
Вижу скошенные взгляды. То ли предупредили их, то ли хрен знает. Снова мандраж, колотит. Начинаю рассказывать, мельком оглядываюсь. Хата небогатая. Телека, а значит и трубки нет. Состав непонятный. Узбек, молодой симпатичный парень, таджик, не слезающий с пальмы, и еще кто-то невзрачный. Никого, способного что-то решить, нет. Что за хата-то?
Тем временем меня выслушивают, мнения не высказывают. Рассказав, что где находится — кипятильник, хлеб и так далее, — ко мне теряют интерес. Я пью чай, моюсь и заваливаюсь спать.
Скоро приносят еду. Еем. Отмечаю, что хата съедает подчистую всю баланду, ничего не остается. Значит, бедные здесь живут. Плохо дело. На Лебедева я привык, что чай, курево постоянно было.
За вялыми текущими разговорами проходят несколько дней, и выясняется: за исключением невнятного таджика, здесь все сидят по аналогичным моей статьям.
Молодой, симпатичный Рома из Приозерска сидит за распространение порнографии. Впервые встречаюсь с осужденным по такой статье — просто совсем дуболомом надо быть, чтобы сесть за это.
Невнятный парень сидит с подельником, которого я по приезде не встретил — он был где-то у оперов. Сидят за изнасилование, по их словам, какой-то шлюхи. Один — полный колхозник, а второй — высокий красавец-брюнет с темными загадочными глазами и повадками дворянина. Судя по их рассказам, подтверждавшимся более-менее материалами, которые они (в отличие от узбека) не скрывали, девушка и впрямь знала, на что шла. А написала заявление исключительно из-за того, что кроме красавца-брюнета её неосмотрительно выебал еще и колхозник. Узбек сидел, по его, опять же, словам, вообще непонятно за что. Какая-то цыганка пришла к ним в дом, начала разводить его мать, прикрываясь статусом соцработника. Внезапно появился он — с намерением проучить мошенницу. И выдал ей в рот... почему-то. Интересная сатисфакция. Во время своего рассказа он очень нервничал, двигал раздутыми протеиновыми бицепсами и путался в деталях, оправдывая это плохим знанием языка. Прямо классическая отмазка всех иностранцев: соврал — и можно сказать «я плохо понимай русский». С этими понятно, но что здесь делал таджик, укравший куртку у собутыльника на Московском вокзале, было непонятно.
Наконец кто-то чухнул, что сидят в одной хате два подельника, и брюнета перевели. Нам закинули дачного вора с шестьюдесятью восемью эпизодами его преступной деятельности. Когда он уходил на следственные мероприятия, мы все дружно сошлись во мнении, что надо быть конченым долбоебом, чтобы задокументировать столько эпизодов. Но дачный вор не унывал и намеревался соскочить со своих чайников, алюминиевых кастрюль и еще какой-то херни, оставленной расслабленными хозяевами без присмотра.