- -
- 100%
- +
— Не-не! Не пришьете! «Манилу» из меня сделать хотите?
— Ну, не «манилу», так педрилу! — заржал белобрысый. — В тюрьме тебя всё равно выебут. Вопрос времени. Ты же сидел — сам знаешь, что за такие дела у вас там…
Смотрел на него, и страх перемешивался с дикой злостью. Понимал, что они лишь провоцируют, выжидая момент для перехода к кульминации. Вдруг в глазах потемнело, боль расколола голову. Качок приложился затрещиной.
— Давай, отвечай! Разлетится будка!
— О-отвечаю! — потерялся я.
Кровь рванула в нос, заколола в сосудах, треснула. Голова хрустела болью. Качок бил хлёстко и чётко. Тяжелая смесь пива с водкой сказалась моментально: голова стала покрываться болезненными «гнойными» трещинами, и с каждой новой вспышкой боль распространялась по черепу, сжимая затылок и придавливая до слез глаза.
Когда бьют и не можешь сопротивляться, становится очень одиноко. Кажется, больше не связан с этим миром — ты совсем один и больше никому не нужен…
— Что вам надо, блядь?! — крикнул я брюнету, понимая: он здесь главный. Даже не смотря на источник боли. Чем, видимо, задел.
Бамс! Заложило и загорелось вдавленное в голову ухо. Открытой ладонью, тварь!
— Что сделать хотел с ребенком? — нарочито спокойно спросил Качок.
Удивился: мне казалось, в его функции не входит размышление. И, как ни странно, его вопрос стер грань необходимого самосохранения. Я решил форсировать события, дабы не ждать, трясясь от ужаса, очередного удара со спины.
— Твоя дочка была? Извини, не знал! — вполоборота повернувшись к Качку, съязвил я.
— Сука! Я тебя сейчас... — и последовала секундная пауза.
Мельком скользнул взглядом по Брюнету и понял: Качок ждет его одобрения. Брюнет отвел глаза от него и посмотрел на меня:
— Зачем схватил девочку? Тебя же бабушка видела! Сейчас опознают — и всё. Давай, пока еще не поздно... чистосердечное.
— Ну! — перебил его, вконец осмелев. — Давай бумагу, буду явку писать. На эту и еще на пару сверху! Давай-давай, я — лох! Всё тебе подпишу!
— Слышь, ты, пидор. Ты че выёбываешься?! — заговорил блондин, перегнувшись в мою сторону через спинку стула. — Тебе жопа полная! Ты хоть понимаешь, что ты, тварь, по уши въёбся?! Мы забьем тебя сейчас до полусмерти, и никто нам ничего не скажет. В отношении такой мрази, как ты, у нас особое указание. Че смотришь на меня, пидор?!
Резало от этого оскорбления и, решив прекратить поток брани, я скорее сделал вид, чем действительно кинулся на него. В ту же секунду сзади за волосы и шиворот меня схватил Качок, до слез загибая голову назад. Светлый ударил в солнечное сплетение; дыхание перехватило, но чтобы восстановить его, уже не мог согнуться — держали. Стул вылетел из-под меня. Быстро обойдя стол, Брюнет с Блондином по очереди ударили по печени и в челюсть, а затем потащили, перекошенного, в коридор.
«Ну, сейчас действительно начнется. На простор выносят».
Так и получилось. Со всей силы втроем приподняв, они вбили спиной и копчиком в пол. Я взвыл. Резкая боль прошла насквозь через пах в живот.
— Фашисты, блядь! — предполагая, словно в детском саду, что от такого оскорбления враги замнутся и остановятся.
Качок осклабился, как тупая собака, и, приподняв ногу, с паузой садиста-гурмана ударил пяткой в пах. Екнуло в животе, возникло ощущение, что кровь потекла по ногам. К страху перед болью добавился новый — могут сделать инвалидом. Я тяжело дышал, смотрел на них и думал: как бы испариться, дематериализоваться отсюда?
Сколько это может продолжаться, даже не представлял, но неожиданно всплыли воспоминания десятилетней давности. Когда-то — кстати, в этом же коридоре — сутки с небольшими перерывами из меня выбивали признание в ограблении соседей. Тогда пристегнули наручниками к трубе. Я сидел и ждал. Двигаться почти не мог — при малейшем движении «браслеты» сжимались, руки немели, кровь переставала поступать. Спустя какое-то время из кабинета выходили опера, били ногами, отрабатывая красивые «вертушки», и уходили. Через полчаса возвращались вновь. На час спускали в «собачник» — и снова... Почти сутки лупили.
Сейчас дело гораздо серьезнее, чем какая-то сраная кража фарфоровых кружек у соседей (кстати, смешная вышла история, чуть позже опишу), и пресс, должен быть серьезнее.
Смотрят. Оценивают. Качок сплюнул.
— Ну че, дьявол, сосать будешь? — улыбается блондин.
— Хочешь попробовать? — бравирую. — Доставай, аккуратно откушу.
Словно так и было!
С размаха — удар в печень. Перехватывает дыхание. По печени удар больной — отдаётся везде и парализует. «Больно! Больно! Мне очень больно!» Но ничего этого говорить нельзя. Блондин и Качок за руки и за ноги поднимают и, подкинув, резко опускают на пол. Удар копчиком отдаёт спереди в мошонку, на пару секунд замыкает позвоночник. Не могу дышать от боли, хватаю ртом воздух. Им весело.
— Как рыба! — смеется Качок.
Боль и беспомощность — родные, самые близкие сейчас существа. Боль — это именно что-то одушевлённое. Не понимаю, как себя вести, чтобы её избежать. Кажется: даже если начну поддакивать и соглашаться непонятно с чем, они всё равно будут бить. Это словно уже решенная и утвержденная экзекуция, которую я должен прочувствовать без права на обжалование. Единственное, неясно — и от этого страшнее всего — как далеко они могут зайти.
Дав мне немного покорчиться и поняв, что основная боль прошла (или я притворяюсь), блондин хватает за волосы, Качок сзади — за ремень. Приподняв мои «остатки» — половина тела от резкой боли выдираемых волос поднялась сама — они волокут обратно в кабинет. Швыряют головой в стул так, что разбиваю в кровь губы о сиденье.
«Я хочу домой! Пусть это всё закончится!»
Резко откинув голову от стула, получаю сильнейший подзатыльник. Встряхнутая голова вновь раскалывается. Боль в затылке и висках давит на череп, в глазах темнеет. Двигаться начинаю хаотично — удар повредил вестибулярку. Машинально поворачиваюсь посмотреть на того, кто ударил. С точки зрения логики непонятно, какая разница, кто это был, но анализирующий рассудок зачем-то хочет это знать — бессознательно копит информацию.
— Вперед смотри, сука! — кричит сбоку блондин.
А с этим приемом буду сталкиваться ещё ох как часто. Самое ужасное — предчувствие, а совсем не сам удар. Поэтому они и хотят, чтобы это было для меня неожиданностью.
— Ну что? — спокойно спрашивает Брюнет.
Еле живым языком отвечаю идиотским вопросом:
— Что «ну что»?
— Давай, рассказывай, сколько детей изнасиловал!
— Да вы ебнулись, что ли?!! — пытаюсь кричать. — Что шьете-то?! Эту залупу себе оставьте!
— Послушай! — по контрасту с моим психозом спокойно говорит Брюнет, чем еще больше заводит. — Может же закончиться всё не так плачевно, если ты нам расскажешь обо всём сам. Конечно, мы еще немного тебя побьем за эпизоды, еще, может, ребята придут, полупят... Но ты живой хотя бы останешься.
— А если нет? — геройствую.
— Тогда будет расследование, будут маленькие потерпевшие. У нас есть «добро», кстати: если у тебя несколько детских «износов», можем и труп повесить... В общем, пиздец тебе тогда полный. Мало того, что от нас выйдешь инвалидом, в тюрьме отъебут, а в результате еще и пожизненное влепят.
Совсем не соображаю. Алкогольный отходняк, соединившись с психологическим месивом, начисто сворачивает голову. Не понимаю, когда и, главное, как это закончится. Остановятся они на моих ответах или продолжат пытать дальше?
В конце концов понял: предполагать бесполезно. Надо отключиться от размышлений и просто следить за ними, чтобы они не запутали и не заставили дать нужные им показания. Тем временем продолжаются крики со стороны Блондина и Качка, летят оплеухи, башка мотается из стороны в сторону. Больно и сильно тошнит. Больше всего хочу остановить эти удары по голове. И муссирую события.
— А ты только здесь такой страшный? — выбираю «симпатягу»-блондина, чувствуя: его можно завести. — Где власть, кореша кругом, втроем дуплить одного — много духу не надо. А дома, наверное, жена надевает страпон и шевелит тебя потихонечку?! У таких как ты, садистов, обычно мозги иные. Ты как мистер Хайд: днем — порядочный мент, а ночью…
Не успел договорить. Удалось: задел. Кинулся, схватив за грудки и отмахивая удар за ударом — в челюсть, в висок, в нос. Качок с Брюнетом без слов подключились и опять «за руки — за ноги» вынесли в коридор.
Еще минут десять они били ногами, и я потихоньку стал отключаться. Тут Брюнет схватил сзади за пояс джинсов, и что-то засверкало в его руке. Не разглядел, но понял — это нож. Вспороли джинсы по шву.
— Щас, Лёша, будем тебя ебать! — первый раз за всё время озвучил прямую угрозу Брюнет. — Потом снимем на видео и отправим за тобой в тюрьму.
Брюнет и Блондин держали на весу и по очереди били. Брюнет в это время сдернул остатки разрезанных джинсов. Перехватило дыхание от ударов и злости.
— Ну всё, пипец, Лёша, сейчас начнется, — спокойно сказал Брюнет.
Я собрался и прохрипел:
— Только унизьте, суки! Найду потом и завалю! — сказал как можно злее. Утрировал злость – было не страшно. Четко понимал: это блеф.
Немного повисел и был аккуратно положен на пол.
— Успокойся. Никто, Лёша, трогать тебя не будет, — услышав интонацию Брюнета, понял: всё закончилось. — Иди, сядь в кабинете, сейчас штаны тебе дам.
Зашел в кабинет. Мне дали какие-то спортивные штаны, пошла совсем другая беседа.
— Давай, рассказывай, как всё было.
Начиная с самого утра, была изложена бессмысленно-пьяная повесть.
— Понятно, — опустил глаза Брюнет. — Естественно, никого из этих собутыльников не найти?
— Почему?! — обрадовался внезапному участию опера, глупо надеясь, что они и вправду начнут разбираться. — Они все на своих местах сидят и пьют. Их на этих скамейках найти несложно!
— Хорошо. А номер машины, которая тебя подвозила, помнишь?
— Нет. Номер — нет. Просто белая «Лада» с круглыми фарами, — засуетился, судорожно вспоминая, что еще можно выудить из событий этого дня.
— Ладно. Давай теперь это всё запишем, и получится, что объяснение с тебя взяли... — Брюнет начал медленно писать, растягивая слова.
Набросав мой рассказ, он дал его подписать и спросил коллег:
— Ну, чего теперь с ним делать?
— А давай в информаторы его возьмем? — предложил Блондин с издевательской улыбкой.
Почувствовав призрачную возможность обмануть их, закивал:
— Давайте! Я только за!
— Да ты гонишь! — обрезал Брюнет Блондина. — Он же бык! Кинет нас.
Афера с карьерой стукача не вышла, но диагноз «бык» порадовал, поднял самооценку.
Глава 3
— Всё, Лёша! Иди отдыхай, — устало завершил Брюнет. — Попал ты, конечно, в полную жопу!
В этой реплике услышал сочувствие. И на том спасибо. Вызванный Здоровяк, не удивившись моему виду, отвел в «собачник», где появился неврастенический парень, и молча запер за мной дверь. Сел на лавку, закрыл глаза. Тело наконец расслабилось. Страх отступил, стало легче, но ясность не проявилась.
К тому же псих яростно ходил взад-вперед, не переставая ругать ментов, периодически кидаясь на дверь и колошматя по ней руками и ногами. Дежурные внимания на него не обращали, флегматично занимались своей рутиной. Их собирали на вызов, перенаправляли, требовали отчеты, заставляли писать объяснительные. Такие персонажи, как теперешний сосед, для них не редкость, и всерьез долбежку в двери и крики никто не воспринимал.
— Есть курить-то? — решил наладить контакт коллега по несчастью.
— Есть, но пара штук всего!
— Давай покурим, мне принесут сейчас. Моя должна подойти, она знает, что я здесь! Точняк сейчас подтянется, — заныл сосед.
Не осталось сил противостоять ещё и ему, протянув одну из двух, сам взял последнюю. Закурили. Он успокоился, присел.
— За что тебя? — больше для проформы, чем из интереса.
Понимая, что рано или поздно придется рассказывать свою историю, подумал: можно репетировать начать сейчас. Тогда считал, что по прошествии времени, из-за частых повторений, притупятся переживания и смогу легко, может быть, даже с иронией, отстраненно живописать события этого дня. Но ошибался. Каждый раз, с каждым новым собеседником, каждым новым повтором я не просто вспоминал всё заново — я проживал этот день с утра.
Сейчас же нехотя обрисовал ситуацию первому слушателю.
— К ребенку кто-то приставал в парадной. Меня, бухого, взяли и крутят на это.
Собеседник оживился.
— Изнасиловали?
— Нет. Вроде нет. Менты мне не говорят, что там произошло. Я так, по обрывочным фразам составляю.
— Плохо дело, — покачал головой собеседник. — А ты откуда здесь взялся?
— Гонишь, что ли?! Я тридцать лет тут живу, в пяти минутах ходьбы от Новгородской, где взяли.
— Я сам-то с Новаторов. Здесь подруга живёт. Тебе надо что-то делать, иначе упакуют надолго!
— И что?!
— Да хрен его знает! Я про себя-то не знаю... А тут ты вопросы задаёшь, — перевернул разговор на 180 собеседник.
Понял: мало толку его слушать , и, отвалившись на «шубу», закрыл глаза. Больше думал как сесть удобнее, чем расслаблялся. «Шуба» резала кожу. Натянув на голову плотную куртку (подарок одной страстной привязанности с рынка), более спокойно облокотился, вытянул ноги и закрыл глаза. Но не тут-то было!
— Пидарасы, у меня на днях приступ был! Мне в больницу надо, у меня врождённый порок сердца! Сейчас кинусь здесь — заебётесь откачивать! Ты что, не слышишь, дьявол жирный?! — бросался на дверь сокамерник.
Какой отдых? Он колотил не останавливаясь ни на секунду, изощрённо посыпая оскорблениями фланирующих по дежурной части ментов. Наконец минут через десять его вопли возымели действие на сотрудников, и к нашей двери подошел знакомый Здоровяк. Встал, равнодушно наблюдая через грязное оргстекло двери за моим соседом. Тот не унимался.
Мент медленно открыл дверь камеры. С ним проникло оцепенение. Медленно приблизился к соседу. Я понял, что будет происходить дальше, и инстинктивно подобрал ноги. Резко, по очереди, правой-левой он всадил две четкие затрещины. Сосед молча рухнул. Здоровяк с непроницаемым лицом посмотрел на него и медленно вышел.
Когда мент ушёл, сосед, усевшись рядом, ничуть не сломленный затрещинами, подытожил:
— Ладно, сейчас главное дождаться бандяк от моей. А потом можно опять им кровь сворачивать.
Я был уже благодарен судьбе за его появление. Наблюдая, волей-неволей отвлекался и забывал о своём. Но тем жёстче было отрезвление, когда сосед замолкал и вновь накатывал ужас и неясность впереди. Начинался мандраж. С нетерпением ждал очередного прорыва соседа. Наконец-то! Он повис на двери и принялся орать:
— Пропустите, суки! Маша, я здесь! — И уже мне: — Приехала.
Поднялся посмотреть на «декабристку». За толстыми спинами ментов отчаянно жестикулировала вполне симпатичная и ухоженная девушка. Еще какое-то время длились препирательства, но соседу был передан долгожданный пакет. Нёбо, язык и горло так высохли, что холодная кола просто прокалывала сухость иголками холодных пузырьков. Перекусили. Распечатали пачку «Петра» и закурили. Сытость сняла напряжение, и мне даже начало казаться, что где-то маячит возможный исход. Всё как-то решится…
— Ладно. Немного сигарет с собой возьму, пакет тебе оставлю. Ты сейчас не вписывайся — у меня своё, — огорошил сосед и вновь направился к дверям.
Следующая истерика затянулась — менты не реагировали. Только через двадцать минут к камере подошел Здоровяк в компании с молодым склизким усачом (из тех, которых постоянно шпыняют в школе) и молча открыл дверь. Одновременно прямыми ударами ног они забили соседа под скамейку и стали с наслаждением всаживать в него крепкие носы своих «хайкингов». Поначалу скандалист орал, через пять минут лишь хрипел. Я не выдержал:
— Вы убьёте его!
— Завали ебало, насильник, — не поворачиваясь, кинул усатый.
И я... заткнулся. Потому что это определение придавило во мне личность. Они всё же перестарались, и укоризненно покачав головой, пришедший дежурный вызвал скорую. Сосед хрипел. Приехавшие пятнадцать минут спустя молодые брезгливые санитары оформили бумаги и забрали парня с собой. Я остался один. С пакетом сдобы, лимонада и куревом, но один.
Наедине с собой, нелепой, страшной, безысходной ситуацией. Камера, где каждый день на протяжении лет тридцати боялись, сходили с ума, искали выход, ловили страшные отходняки от алкоголя и героина, беспрерывно курили, выдыхая ненависть, мочились в лимонадные бутылки, проливая избыток на пол под скамейку, оставляли свой переработанный запах невольные сидельцы, — обступила и спрессовала меня в неодушевленную пакость.
Вновь пойманных нарушителей сажали в соседние камеры. Я же почему-то оставался один. Весёлые алкоголики резвились, орали, протестовали, затихали, слезно просились в туалет, засыпали, а я был вынужден фантазировать, представлять происходящую движуху у соседей. Не за что было зацепиться. Не было ничего моего. Ни фантазии, ни мечты, ни воспоминания — ничего не трогало. Не хотелось развивать и обгладывать. Казалось, потеряны все возможные связи, потеряно прежнее значение всего.
Бессилие угнетает. И твой мир, где ты привык что-то переигрывать, менять, кричать: «Подожди, я перехожу!» — и получать снисхождение просто «за красивые глаза», этот мир неожиданно утратил свою реальность.
Движения затихают. Пьяные спят, выблевав всю свою истерику на ментов и сокамерников. Их утром отпустят, и они смогут, перейдя дорогу от отдела, зайти в магазин «24 часа» и, трясущимися руками схватив холодное пиво, запрокинуть голову и выдуть всю бутылку за минуту, купить вторую и не спеша посасывать её на свободе по дороге домой. Сколько раз так же, почти счастливый, «освобождался», шел домой, ложился спать и начинал жизнь немного заново.
Не скоро. Очень нескоро вернут золотой ключик.
Полудрема... состояние полуотключки... хорошо... девушки... праздник какой-то... Лязгают двери, морщу лоб, открываю глаза, не понимаю, что они видят. На пороге Здоровяк.
— Пойдем.
Я вскакиваю. Липкий холодок от возможных неприятных неожиданностей.
— Куда?
— Повернись, — игнорируя вопрос, Здоровяк держит в руках наручники.
— Который час, хоть скажи?!
— Полдесятого.
Полдесятого?! Это я в ментовке всего три с половиной часа?! Самое страшное откровение. Так изощренно время надо еще не издевалось. В полной уверенности: сейчас ночь, скоро рассвет, допрос и т.п. А оказывается...
Иду перед Здоровяком, направляющим меня. Выходим из дежурки в общий коридор. Повезут куда-то? Экспертиза? Какая может быть экспертиза в моем «деле»? Хрень какая-то! Коридор, коридор, сидят бабы какие-то с ребенком... СТОП!!! Это же те: молодая и пожилая, из-за которых я здесь. На коленях у молодой — девочка, смотрит на меня без страха, скорее с любопытством. Проводят перед ними, доводят до входной двери, останавливают, что-то обсуждая (к Здоровяку подключился еще один конвойный). Время идет — ничего не происходит. Здоровяк берет за наручники.
— Пошли. Возвращаемся обратно.
— Что это было?! — злюсь, не понимая, я.
— Позже поедем.
— Куда?
Молчание. Здоровяк снимает наручники, заводит в камеру.
— Стоп! — говорю, вспомнив, что разбито лицо. — Хочу в туалет.
Здоровяк отводит. Моюсь, оправляюсь. Полегче. В камере — кола и плюшки. Поел немного, запил колой и, откинувшись на «шубу», закурил. Куда хотели отвезти? Не понимаю. Странно это... Бабы эти с ребенком там сидели. Так поздно бедного ребенка допрашивали, что ли?
...Блядь! Какой я дебил! Меня показывали! Провели специально перед ребенком, чтобы она смогла опознать потом... Суки!!! Ведь при таких историях обязательно опознание... А узнать девочка меня не могла бы. Теперь окончательно все надежды на возможное освобождение отпали. Следствие настроено серьезно, раз позволяет себе такие фальсификации.
И всё равно где-то на задворках сознания маленькие розовые молекулы шептали: «Да не волнуйся! Это совпадение. Просто допрос у них долго был, и они ждали оформления какого-то или каких-то указаний. Случайно ты оказался перед ними. Не волнуйся». Совершенно неведомой силой эти молекулы задавили на время депрессивные мысли, и я немного успокоился.
Поев, накурился и даже немного подремал, упершись затылком в мерзкую «шубу». Приснилась комната, Дэвид. Кинулся ко мне с игрушкой: играть, играть! Колотил хвостом и весело ворчал. Очнулся, сердце защемило — сколько меня здесь продержат? Как он там, в закрытой комнате, без еды, в одиночестве? Лучше не прокручивать это без конца — растравливаю себя, зная, что сделать ничего не могу.
С завистью слушаю проснувшихся дебоширов из соседних помещений. Алкоголь трансформируется в сивушную, давящую на мозг субстанцию. Полностью испарился компонент веселья и беззаботности. Встал, походил, отжался от обхарканного пола, сел. Тело не может найти положение, когда можешь сидеть и спокойно отдыхать. Как бы ни сел — все равно неудобно. Если одна рука отдыхает, то вторая болит и ноет. Патологический дискомфорт. Не могу сосредоточиться: только одна мысль появляется, но даже не оформившись, теряет свои очертания и исчезает.
Теперь точно давно ночь. Удалось выяснить: около трех часов. Не хочу ничего, лишь жду утра. Должен прийти следователь, будет что-то (допрос, опознание), когда смогу повлиять, проявить свою волю, высказать мнение... А не, вперившись отупевшим взглядом в уродливо-грязную «шубу», бесконечно задавать себе один и тот же вопрос: как же так случилось? Самое ужасное — это навязанное уединение. Хоть бы посадили какого-нибудь синяка, потрепался бы, отвлекся.
Ночь. Мерзкий, тусклый свет. Вонь, к которой не привыкаешь. Режущая обоняние так, как если бы только что закрыли. Ни звука. Все заснули. Хочется завыть, но это ничего не изменит...
КЛАЦ! Дёрнул с неожиданностью за внутренности звук открывающейся двери. От неожиданности я вскочил и застыл посередине камеры. На пороге стоял следователь. Как я сразу это понял не знаю, но не ошибся.
-- Присядьте,- глухо и невнятно произнёс он,- Старший следователь .., - я не разобрал фамилию. Сел.
-- Ситуация, Алексей, у нас с Вами сложная.
Сказал и завис в проницательной паузе. Не мигая смотрит в глаза. Молчу – жду. Стараюсь не провоцировать события.
-- Я знаю, что Вы не сознались во время, так называемого, допроса у оперов. Хотя на моей памяти немногие остались при своих. Это, безусловно, не главное, но для меня также показатель. Когда долгое время сталкиваешься с циничными убийцами, перестаёшь видеть человеческое во всех. Конвейер своего рода. Понимаете?
Я не понимал ничего. И замотал головой.
-- Воо-оот! – утвердительно протянул следак, словно мы пришли в процессе диалога к какому-то знаменателю. – Но я разглядел. Увидел в глубь, так сказать.
Вновь пауза и прямой, научно-исследовательский взгляд.
-- Можно более внятно объяснить? – с нетерпением попросил я, - Вообще ничего не понимаю!
-- Да-да, конечно! Всё очень просто. Вы свободны.
И снова взгляд. Заебал ты уже! Но! Что ты сказал?..
-- Как это?
После оперотдела не верилось в чудеса.
-- Да… Я тоже удивлён. Причин подозревать Вас в давлении на свидетелей и потерпевшую у меня нет. Поэтому даже не буду возвращать дело на доследование.
Он пододвинулся почти вплотную, обдав меня смрадом не чищенных или больных зубов.
-- Вы свободны, потому что мама девочки забрала заявление.
-- Но ты не надейся на полную амнистию!
Я дернулся назад от неожиданности – рядом со следаком стоял опер Брюнет.
-- Ты у нас на заметке. И если что…
«Да хоть тысяча заметок!» - подпрыгнуло в моей голове. «Я сейчас выйду на улицу и…»
Резкая боль прошлась по затылку. Я открыл глаза. Та же камера, только нет никого. Ни следака, ни опера. Куртка сползла с головы и шуба впилась в затылок.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.