Семимирье - 4. Возрождение Геоманта

ГЛАВА 1

Тишина за стеной – самый коварный враг на Ульбранте. Она не пустота. Она страж. Замерший, притаившийся, и потому – в тысячу раз опаснее любого воя или скрежета жвал в ночи.

Я научился слышать не её, а то, что она скрывает. Едва уловимую дрожь в каменных плитах подвала. Легкую вибрацию, что ползёт из глубин, передаётся через фундамент, впитывается подошвами.

Сегодня утром неподалеку была стая. Небольшая, но голодная. Шли на север, к старым развалинам возле высохшего русла. Значит, там ещё есть чем поживиться. Или просто инстинкт гонит.

Мать выслушала мой доклад ответив одним кивком. Молча. Проверила запоры на внутренних воротах – движения быстрые, без лишнего усилия, отточенные ежедневной практикой на протяжении многих лет.

Её лицо, жёсткое, как тесаный гранит у нашего порога, не дрогнуло. Ни тени тревоги. Только холодная концентрация. Моя же работа сегодня была не рутиной. Я отложил кирку, вытер руки о грубую ткань штанов. Руки – хороший инструмент. Шершавый, в шрамах и мозолях, но точный. На Ульбранте их так и ценили – не как часть человека, а как полезную, надежную вещь. Вещь, которую можно сломать, но пока цела – она должна работать.

– Тарэн… – голос матери был чётким, рубленым, без полутонов и колебаний.

Она стояла в дверях кухни. В её руках – свёрток из грубого пергамента и туго набитый холщовый мешок. Линия её губ тонкая, бескровная – жестко сжата.

– Пришло, – констатировал я.

Прежде ждал. С тревогой. Надеждой. И вот оно… Внутри всё сжалось в один тугой, холодный узел. Не страх. Пустота. Предчувствие той пустоты, что вот-вот разверзнется здесь, в нашем доме. Она придёт на смену привычному ритму, гулу генератора, скрипу насоса, тихому перешёптыванию сестёр за стеной.

Она вошла, положила свёрток на верстак, заляпанный окалиной и маслом.

– Из Поселения у Врат. Передал караванный охранник проездом. Вызов. Пальнора. Академия экстремального выживания. Требуется геомант. Ты еще не специалист, а интуит. Но им нормально, сойдет, не обучение, а квалификационная оценка… Таких как ты – на пальцах пересчитать. Не хрономаг, конечно, один на все миры, но геомансеров во всём Семимирье – десятки. Тех, кто чувствует землю по-настоящему. Вот и…

Она умолкла. Вспомнились слова отца сказанные когда-то давно: учись слушать, чувствовать, ты станешь целителем для земли.

Здесь земля здорова. А там? Там я лекарь для трупа. Там впору практиковать некроманту. Бесполезная работа. Но платят не за результат, а за попытку. И эта оплата нам очень нужна.

Я однажды избежал призыва в нашу Ульбрантскую академию. Была бы стипендия, но ее мало для выживания. Деньги ничто. Где их тратить, если до ближайшего барыги два дня пути? Мать не геомант, она как и дети беспомощна. Я у них единственный кормилец. Но второй раз отмазаться от повестки не удастся.

Развернул пергамент. Шершавый, пахнущий чужим миром, пылью дорог и металлом портала. Печать Картэна – изящная, с завитушками. А поверх – угловатый, грубый оттиск: скрещённые кирка и щуп. Знак пальнорского гарнизона при академии экстремального выживания.

На этот раз приказ. Не предложение. Билет из вечной, размеренной осады – прямиком в самое пекло другого ада.

– Почему я?

– Потому что чувствуешь, – её взгляд буравил меня. Прямой, безжалостный, лишённый сантиментов. – Не только здесь, под ногами. Тебя ведь проверяли. На Пальноре сама земля болеет. Её лихорадит, трясёт, корчит. Им нужен не покоритель стихии, не строитель. Им нужен диагност. Сапёр. Тот, кто услышит, где она готова разверзнуться.

– Надолго?

– Цикл обучения – полгода. Потом – по обстоятельствам, – она впервые за разговор отвела глаза. Уставилась в потолок, где висели связки сушеных трав. – Это шанс, Тар. Не для тебя. Для них.

Она кивнула в сторону глухой стены, за которой была теплица. Туда, где копошились Лина и Мира, возились с хрупкими побегами ягодных кустов.

– Закрепишься там – может, вызовут ещё кого из них. Куда угодно, главное отсюда. Или дадут квоту. На переселение. В Поселение. За главные стены. Под защиту гарнизона, а не одного ружья на крыше.

Вот и цена. Моя странная чувствительность, проданная за призрачный шанс на их относительную безопасность. Кусок мяса, брошенный в надежде отвлечь хищника.

Прагматично. Как кладка стены. Каждый камень держит вес не потому, что хочет, а потому что должен. И если его вынуть, рухнет всё.

– Я готов, – вздохнул я.

Других слов не было. Вообще. Отказаться – значило не просто остаться. Значило обречь их на вечную жизнь в этой каменной ловушке, где я был единственными ушами, слышащими бурю за километр. Единственным щупом, тыкающимся в темноту. Без меня они ослепнут. Оглохнут. Станут вкусным мясом за стеной, которое рано или поздно кто-то почует. Вскроет эту консервную банку. Отпотчует…

Вечер был тихим и тягучим, как смола. Мы сидели за столом. Лина, вся в напряжении, начищала до блеска нашу единственную керамическую чашку – делала вид, что занята делом. Мира прилипла ко мне боком, молча, уткнувшись лицом в мой рукав. Дышала часто, мелко.

Ели похлёбку из добытых мной корнеплодов и остатков вяленого мяса. Говорили о ягодах в оранжерее, о скрипящей задвижке на резервуаре, о том, что завтра нужно проверить ловушки на крыше. Никто не сказал «береги себя». Здесь так не говорили. Никогда. Это сродни сглазу. Порче. Признанию слабости и уязвимости, которое могло привлечь беду.

Перед самым уходом, уже в сенях, где пахло кожей и маслом для оружия, мать вручила мне мешок.

– Паёк на три дня. Фляга. Нож твой, я наточила. И это… – она дала мне отполированный до зеркального блеска брусок чёрного сланца. Мой щуп. Длина предплечья, толщина в запястье. С одного конца – заострён, с другого – плоский, для удара. – Не теряй. Он тебя чувствует.

Я взял. Камень был тёплым от её рук. Пристроил его за спиной, под ремнём, где он лег ровно, привычно. Обнял Лину – она была твёрдой и несгибаемой, как столб, напряжённой, как тетива лука. Потом прижал к груди Миру – она всхлипнула один раз, резко, и тут же вытерла лицо кулаком, стараясь не разреветься.

– Слушайте мать, – сказал я. Голос сорвался, стал хриплым. – Слушайте землю. Не ленитесь лазать на крышу.

Вот и всё. Больше нечего было сказать. Все слова уже сказала эта тишина, это напряжение в воздухе. У внутренних ворот, в полной, абсолютной темноте, мать сказала свое последнее слово. Шёпотом, который врезался в память чётче любого крика:

– Слушай землю, Тарэн. Всю дорогу. Доверяй глубине, а не поверхности. И помни: камень лжёт реже людей. Но если соврёт – смертельно. Без вариантов.

Эти слова когда-то принадлежали отцу. Я кивнул в темноту, хотя она не видела. Упёрся плечом в холодное, шершавое дерево. Задвижка, которую я смазывал на прошлой неделе, скрипнула оглушительно, разрывая тишину. Щель. Чёрный прямоугольник ночи, пахнущий свободой и смертью. Я выскользнул в него, не оглядываясь. Оглянуться – показать слабину. Слабина в стене – трещина. Нельзя оставить им трещину.

Путь до Поселения у Врат – два дня бега с оглядкой и ночевками не на земле, а в идеале на деревьях, в развилках толстых сучьев. Я мчался, не разбирая дороги – ноги знали её сами. Вехи ландшафта, вбитые в сознание с детства: кривая сосна-одиночка, чернеющая на рыжем фоне; груда ржавого металла, оставшаяся от докризисной маготехники; сухое русло с голыми, острыми камнями. Платину на дамбе прорвало пару лет назад. Что-то затопило, что-то обмелело.

Воздух чист, тих и мёртв. Ни птичьего щебета, ни жужжания насекомых. А я их помню, слышал с детства. Он исчез пять с половиной лет назад. Теперь только шелест моих собственных шагов по бурой, выжженной солнцем траве и свист ветра в ушах. Я бежал, весь превратившись в слух, в пятки, читающие землю сквозь подошвы. Каждый камушек, каждую кочку, каждую невидимую глазу впадину.

К концу первого дня почувствовал дрожь. Она ощутилась справа, метрах в трёхстах. Глубокая, расплывчатая. Что-то большое, тяжёлое копошилось в старом коллекторе, или обрушенном тоннеле?

Я замер, прислонившись к стволу сухого дерева, слушая кожей, костями. Нет, не на моем пути. Идёт параллельно, на юг. Не спешит. Я выждал, пока вибрации не отдалились, не растворились в общем фоне, и двинулся дальше, в сгущающиеся, багровые сумерки.

Бегу мягкой, стелящейся походкой. Твари как и я чувствуют вибрацию.

День позади. Снова ночь. Тьма. И усталость. Ночлег – в развалинах каменного сарая, не на чердаке – там мог завалиться потолок, – а внизу, в углу, где стены ещё целы. Рискованно, но спать на дереве в полном снаряжении – верный способ сверзиться вниз и сломать шею. Без огня, конечно.

Съел горсть безвкусных пищевых гранул, запил глотком воды из фляги. Спал урывками, сидя, прислонившись к стене, ладонь прижав к каменному полу. Слушал вибрации даже во сне. Полудрема была полна образов: земля шевелится, трещит, из неё выползают тени с глазами из щебня.

На второй день, когда солнце уже пекло немилосердно, я увидел Поселение. Сперва – дым. Потом – частокол. Брёвна в три человеческих роста, заострённые сверху. Над ним – узкая галерея, где маячили темные, неподвижные фигуры охраны. Вокруг пояса поселения – выжженная пустошь, усеянная поблёскивающими на солнце костями и острыми кольями с нанизанными черепами поменьше. Четкая граница между жизнью и не-жизнью.

– Стой! С какого хутора? – хриплый окрик сорвался со стены.

Стражник. Лицо скрыто тенью от козырька шлема, только шрам через левое веко блеснул влажной полосой.

– С хутора Фел. По вызову, – я поднял руку со свитком.

Он приоткрыл крохотное, бронированное окошко в воротине, выглянул. Глаза быстрые, подозрительные. Проверил пергамент, сверил что-то с табличкой на собственном запястье.

– Геомант… – прочел он, и в его голосе прозвучало что-то вроде насмешливого сожаления. – Держись там, парень! На Пальноре косточки твои сначала обглодают, да и земля выплюнет, не пережевывая. Если, конечно, сама планета раньше не сожрет заживо. Чего только про те места не болтают…

Радушный приём, ничего не скажешь. Я промолчал. Слова здесь были лишним шумом. Он что-то покрутил с внутренней стороны, и тяжёлая калитка со скрежетом отъехала ровно настолько, чтобы можно было протиснуться боком. Я вжался в щель, почувствовал на спине холодное прикосновение брёвен.

Внутри Поселение гудело, как растревоженный улей. Запах ударил в нос – едкий микс пота, дыма, раскаленного металла от кузни, дешевого самогона и жирной похлёбки. Люди сновали туда-сюда – угрюмые, молчаливые, с оружием на виду: ружья за спиной, ножи на поясах, топоры в руках. Никакой суеты, только целеустремленная, жёсткая деловитость. Я прошёл напрямик, не задерживаясь, к массивному зданию из тёмного камня – портальной станции.

Арка возвышалась над площадью – черная, полированная, поглощающая дневной свет. Внутри неё – матовое, переливчатое мерцание. Ощущение словно смотришь в стоячую маслянистую воду. У подножия – портальщик в выцветшем до серости плаще. Он возился с хрустальным циферблатом, встроенным прямо в нагрудную пластину доспеха.

– Тарэн? С хутора Фел? – уточнил он, не отрываясь от работы.

– Я.

– Жди. Сейчас будет отправка в центр. Оттуда на Пальнору.

Я ступил на мозаичный круг, выложенный на полу перед аркой. Камни под ногами были теплыми, почти горячими. Они вибрировали тонко, высоко, болезненно – чужеродная магия, режущая привычный фон Ульбранта, как нож масло.

Встал куда указали. Стою. Жду. Ощущения не из приятных. Волнения земли здесь слишком сильны. Всё нутро сжалось в немом протесте. Замутило. А потом накатило головокружение, и… Звуки Поселения – гул голосов, лязг металла – исказились, поплыли, растянулись в низкий, тягучий гул.

– Удачи, геомант!..

И тут же в сознание ворвался новый голос… Не снаружи, прямо в голове:

"Окно на Пальнору через пять минут. Стой в круге. Не дергайся, не шатайся. Выкинет не туда, ищи ветра в поле…"

Эх… Думал удастся взглянуть на центральное поселение.

Арка вспыхнула. Не светом, а густым, маслянистым сиянием, которое, казалось, не освещало, а поглощало пространство вокруг.

"Шаг вперед. Не посрами Ульбрант!" – донёсся до меня сквозь нарастающую какофонию в ушах мысленный голос невидимого портальщика.

Иронии в нём уже не было. Была какая-то усталая серьёзность.

Я сделал шаг. Внутрь сияния. В разлом.

Меня вывернуло. Не физически. Как-то иначе. Протянуло сквозь сито из иголок и огня. Растянуло в тонкую, больную нитку, а потом собрало обратно – криво, с ощущением, что все внутренности не на своих местах. В висках загрохотало. В ушах завыло. В глазах поплыли багровые и зелёные пятна. И запах…

Не стерильная прохлада портальной камеры. Не знакомая пыль Ульбранта.

Едкая кислота, въедающаяся в ноздри. Сладковатая, тошнотворная гниль. Раскаленный камень и сера. И под всем этим – что-то ещё. Живое, чужое, дышащее. Запах Пальноры. Запах больного, неумолимо умирающего мира.

Я открыл глаза, закашлялся сухим, спазматическим кашлем, едва устоял на ватных, не слушающихся ногах.

Контраст с Ульбрантом ударил по сознанию, как обухом.

Небо. Оно было низким, давящим, цвета ядовитой меди и грязной желчи. Не однородным – клубящимся, переливающимся, как поверхность гноящейся раны. Воздух не просто вонял, он был ощутим – дрожал, гудел на низкой частоте, словно где-то работал гигантский, разбитый мотор. Где-то далеко, за горизонтом, прокатился глухой раскат – не грома, а подземного взрыва?

И прямо передо мной – Академия.

Не академия. Крепость-урод. Грубая, приземистая, лишённая всякой эстетики, кроме эстетики выживания. Стены сложены из спеченных магией пористых плит, похожих на застывшую лаву или шлак. Ни башен, ни украшений. Только узкие, как бойницы, окна, щелями врезанные в толщу камня. Над массивными, окованными чёрным металлом вратами был высечен знак: стилизованная гора, рассеченная пополам глубокой трещиной. И под ним, буквами, вбитыми в камень с такой силой, что они казались частью изначального рельефа начертано: «Бди. Чувствуй. Выживай…»

Я сделал шаг с портального круга. Нога утонула не в земле, а в тёплой даже сквозь сапоги, шелковистой, серо-жёлтой пыли. И пыль эта… зашевелилась. Отпрянула от обуви, как живая, обнажив на мгновение тёмный, потрескавшийся камень, а потом тут же поползла назад, пытаясь охватить подошву. Неторопливо, любопытно.

Я дернул ногу, резко. Холодок, острый как лезвие ножа, пробежал от копчика до затылка.

"Камень лжёт реже, чем люди", – пронеслись в голове уверенные слова матери.

Я вдохнул полной грудью ядовитый, вибрирующий воздух, посмотрел на стены. Казалось, они дышали тихой, каменной ненавистью ко всему живому. Почувствовал под ногами злой, чужой, незнакомый гул этого мира.

Вот и новая кладка. И здесь, на Пальноре, камень – главный лжец и убийца. И мне, ульбрантскому геоманту, предстоит либо выучить его язык лжи, распознавая с первого слова, либо очень быстро стать его жертвой.

Сзади, слева, хрустнул гравий. Резко, не в такт общему гулу. Я обернулся на звук, рука сама потянулась к рукояти ножа у бедра.

Из тени у стены портальной площадки вышел человек. Невысокий, коренастый, в потрёпанной, но прочной одежде цвета пыли и пепла. Лицо обветренное, покрытое сеткой мелких морщин, с умными, быстрыми глазами цвета стальной стружки. Эти глаза окинули меня оценивающим взглядом с головы до ног ровно за секунду. Без враждебности. С холодным, профессиональным интересом. Как смотрят на новый инструмент.

– Новенький? – голос был хрипловатым, привыкшим перекрывать постоянный гул фона. – С Ульбранта, если судить по отсутствию блеска в глазах и наличию здравого смысла в экипировке. И по тому, как ты на пыль посмотрел. Местные к ней уже привыкли.

Я кивнул, не расслабляя плеч. Пальцы оставались в сантиметре от рукояти ножа.

– Инструктор Горн, – коротко представился он. – Выживальщик. Коренной пальнорец. Моя задача – сделать так, чтобы такие как ты не стали удобрением для местной флоры в первую же неделю. Понял?

– Понял, – отозвался я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Отлично. Первый урок, бесплатно, – он ткнул коротким, толстым пальцем в ползучую пыль у моих ног. – Это не пыль. Это споры. Дремлющие. Твоё прибытие, портальный выхлоп, их разбудил. Они сейчас изучают тебя. Обнюхивают, так сказать. Через час начнут пробовать на вкус – выделять слабую кислоту. Через два – если стоять на месте, – прорастут прямо в кожу сапог, будут искать щель. Вывод?

Я посмотрел на свою ногу, покрытую шевелящимся серо-жёлтым налётом, потом на него.

– Не стоять на месте?

Уголок рта Горна дёрнулся – что-то вроде улыбки, лишённой всякой теплоты.

– Соображаешь. Значит, не совсем безнадёжен. Идём. Покажу, где будешь коротать ночь до распределения по группам. И запомни главное правило Академии, его нет на стене, его нигде не напишут…

Он уже повернулся, чтобы идти, но обернулся, глядя мне прямо в глаза. Его взгляд был прямым и острым, как лезвие:

– Правило простое: Доверяй только тому, что можешь пощупать, проверить и, в случае необходимости, убить. Всё остальное здесь – или иллюзия, или смерть. Часто – и то, и другое сразу. Выбирай.

И он зашагал прочь, не оглядываясь, абсолютно уверенный, что я последую за ним. Что выбора у меня нет.

ГЛАВА 2

Я бросил последний взгляд на мерцающий, уже угасающий портал за спиной. На ту щель в реальности, что на секунду соединила меня с не с домом, но родным миром. Щель погасла. Осталась только грубая арка из того же пористого камня. Путь назад отрезан. Во всяком случае, сейчас.

Осталось только идти вперёд. В пасть этого нового, чужого, дышащего ненавистью мира.

Я стиснул ремень мешка, почувствовал под пальцами знакомую шершавость обмотки щупа за спиной, и пошёл. Твёрдо, стараясь не вязнуть в спорах, за инструктором Горном, вглубь крепости, вглубь Пальноры. Мои первые шаги по этой ядовитой, живой земле отдавались в висках тяжёлым, чётким стуком, в такт девизу на воротах: «Вы-жи-вай. Вы-жи-вай. Вы-жи-вай».

Инструктор Горн шагал быстро и неудержимо, как селевой поток. Он не оглядывался, не проверял, иду ли я. Его спина, широкая и чуть сутулая, говорила сама за себя: Успевай. Отстанешь – твои проблемы.

Я едва поспевал, стараясь ставить ноги так, как делали это местные на площади – быстро отрывая подошву от земли, не давая спорам зацепиться. Они вмиг облепляли сапоги липким налётом, пытались заползти под шнуровку, но пропитанная маслом и каким-то едким составом кожа, похоже, была им не по вкусу – через несколько шагов споры отваливались сухими, мёртвыми хлопьями.

Крепость изнутри оказалась ещё суровее, чем снаружи. Мы вышли на широкий, вымощенный неровным булыжником двор. Камни были тёмные, вулканические, впитывавшие свет и тепло. Все вокруг – приземистые, без окон, бункероподобные здания – было выдержано в унылой гамме: пепельно-серый, грязно-бурый, цвет ржавчины. Ни намёка на зелень. Ни деревца, ни кустика, ни даже жёлтой травки меж камней. Только в самом центре двора торчала странная конструкция – что-то вроде каменного гриба или навеса, под которым тускло мерцал, подрагивая, магический кристалл размером с голову. Свет от него был синим, болезненным, он не освещал, а скорее подчёркивал мрачность царящую вокруг.

– Площадка для экстренной связи, – бросил через плечо Горн, не замедляя шага, но заметив направление моего взгляда. – Кристалл ловит отголоски магнитосферы, когда та успокаивается. Происходит это раз в десять дней, если повезёт. Не рассчитывай. Очередь желающих отправить весточку – длинная.

Он свернул в низкую, тёмную арку, ведущую в узкий, похожий на каньон или шахтный штрек переулок между двумя блоками. Здесь пахло ещё резче, химически – щелочью, кислотой, металлической стружкой. И сквозь эту вонь пробивался другой, дразнящий запах – жареного мяса. Настоящего. Я ел его раньше. В детстве. А в последние пять лет – считанные разы, но забыть этот аромат невозможно. Да, точно: из распахнутой двери слева, откуда лился тёплый, рассеянный свет и доносился гул голосов, несло именно им. Мой желудок, после двух дней сухпайка в пути, предательски и громко заурчал.

– Столовая, – кивнул Горн в сторону двери, и в его голосе прозвучала та же сухая усмешка. – Кормят сносно. Если не придираться к происхождению белка и не задавать лишних вопросов. Следующая дверь – твоя на сегодня.

Он остановился у неприметной, покрытой толстым слоем краски и ржавчины железной двери. Она была испещрена глубокими царапинами, будто по ней точили когти. Инструктор достал из кармана куртки небольшой брусок, похожий на мел или засохшую глину, и провёл им по центру двери. Раздалось короткое, энергичное шипение, как от раскалённого металла, опущенного в воду. Дверь отъехала в сторону с сухим, скрежещущим звуком.

Внутри пахло. Пахло сильно: пылью, потом, старым деревом, озоном после магии и ещё чем-то кислым – то ли немытыми телами, то ли консервами. Это была казарма. Длинное, низкое помещение с двумя рядами двухъярусных коек. У каждой – тумбочка из жести да крюк для вещей на стене. Освещение – несколько тусклых магических шаров, плярисов, под потолком.

Из примерно двадцати коек занято меньше половины. В дальнем углу, под самым ярким шаром, сидели четверо и что-то азартно, но беззвучно обсуждали, перебрасываясь друг с другом костяными фишками. Они замерли, все разом обернувшись на скрежет двери.

Молодые парни. Но молодость здесь была другого свойства – не мягкая, не гладкая. Лица загорелые, обветренные, с ранними морщинами у глаз. У одного – коренастого, с плечами землекопа и руками, толщиной в моё бедро, – взгляд был оценивающим, немного враждебным. Другой, долговязый и веснушчатый, беззлобно ухмыльнулся, обнажив кривые зубы. Третий, со шрамом через скулу и умными, быстрыми глазами цвета мокрого асфальта, просто молча кивнул. Четвёртый, просто наблюдал, спокойный как камень.

– Новенький, – рявкнул Горн, и его голос гулко отозвался в каменном мешке помещения. – Тарэн, с Ульбранта. Геомант. Не трогать, не грузить понапрасну, не вести в опасные зоны без моего прямого приказа. Уяснили?

– Так точно, инструктор! – почти хором, но без особого энтузиазма, отозвались четверо из угла.

В их голосе была не армейская дисциплина, а привычное, уставшее уважение к опасности, которую Горн, видимо, олицетворял в полной мере.

– Вольф, – ткнул пальцем в коренастого. – Землекоп, сапёр. Знает грунты, как свои пять пальцев. Вы, думаю, найдёте общий язык. Или перебьёте друг друга – мне в принципе всё равно. Спишем, бывает. Но от живых пользы больше. Ларс, – кивнул он на долговязого. – Биомеханик, а по совместительству – наш главный знаток всей ползающей, летающей и прыгающей биорастительной мерзости. Если что укусило – к нему. Келлан, – указал на человека со шрамом. Его лицо оставалось совершенно бесстрастным. – Скаут. Лучший следопыт на пять оставшихся миров по версии выживших. Пока ещё не стал чьим-то обедом, что уже о многом говорит. И Леха, – махнул рукой в сторону того, что молчал: – Тоже новенький, но уже обкатанный. Бывалый. Фамильяра жаль нет, но это не мешает. Знание о том, кто он – тебе не поможет. Главное, он знает, как не умереть.

Келлан снова кивнул, его пронзительные глаза продолжали сканировать меня с холодным, почти хищным интересом.

– Они твои соседи по этому склепу, – подчеркнул Горн. – Не друзья, не братья. Соседи. На Пальноре дружба и привязанности – непозволительная роскошь. Такая роскошь, чаще всего ведёт на кладбище, причём за компанию. Держись с ними – твои шансы выжить повысятся. Начнёшь переживать за них – умрёшь первым. Выбор за тобой. Выбирай свободную койку. Расписание на завтра – на доске у выхода. Опоздаешь на утренний инструктаж хотя бы на минуту – будешь выгребать гущу из отстойных колодцев. Вопросы?

Вопросов было много. Но задавать их этому человеку, казалось бессмысленным занятием. Он говорил языком простых фактов, прямых угроз и неопровержимых законов выживания. И это, как я уже начинал понимать, был единственный язык, имевший здесь вес.