Риск дипломата. Часть первая. Кинжал в вализе

Сладость

Раннее апрельское утро ошеломило свежестью. Максиму и Насте хотелось, чтобы вся делегация, весь город, весь мир разделили с ними счастье победы. То, что несколько часов назад казалось недостижимым и пугающим, сейчас уже принадлежало прошлому. Они справились с поставленной Центром задачей.

Парочка побрела по пустынным венским улицам, лишенным еще привычных запахов кофе и пирожных. Каблучки красных туфелек без задников гулко стучали по мостовой Кертнерштрассе. Настя тихонько напевала. Вообще-то она не умела петь – в первом классе из сорока двух детей ее единственную не взяли в хор, во время школьных торжеств просили открывать рот без звука. Но в минуты особого душевного подъема она затягивала впитанное в пионерии. Когда настал черед «Потому, потому что мы пилоты…», Макс не выдержал и подхватил, содрав с себя наконец этот осточертевший галстук лимонного цвета.

Добрели до грандиозного Штефансдома с крышей, похожей на табасаранский ковер. Собор, казалось, взирал на пару благосклонно.

– А ведь Царев превысил полномочия, никакого письма из Москвы не было, да? – проверила свою догадку Настя.

– Письма не было. А полномочия не превысил. Он здесь главный, он решает.

– Не боится так рисковать?

– Кто, Царев? Он ничего не боится. Он из такой семьи, где не принято отступать или бросать. И отец, и дядя у него – герои, – поделился новым знанием Максим.

– Отец и дядя?

– Царев рассказал мне, что близкий друг отца женился на сестре его матери. Родителей рано не стало, и дядя сам вырастил Царева и его двоюродного брата.

– А двоюродный брат – это тот большой начальник в Москве?

– Да, Расулов.

– Если честно, они не очень похожи с Царевым.

Максим пожал плечами.

Обойдя Штефансдом, пара двинулась по старинной улице Грабен.

– Знаешь, Царев потерял сына, когда тот учился в институте. Но все равно не сломался.

– Господи, сына? Наш Царев?

– Да. Там какая-то трагедия случилась. Но он не распространяется об этом.

– Бедный.

– Да. Я все ума не приложу, почему не его, а меня назначили руководителем делегации?

– Максим, теперь, когда все хорошо закончилось, это не так уж важно. Самое главное, что вы с Царевым остались одной командой и добились нужного результата.

– Да, он молодец. В любых обстоятельствах оптимист и живчик!

Максим обнял Настю.

– Не мерзнешь, заяц?

На площади Михаэлерплатц он остановился, взял в свои ладони крошечные Настины руки и поцеловал каждый пальчик, глядя в глаза чайного цвета.

– Макс, после сегодняшнего успеха тебе могут предложить работу в Москве? – наконец решилась задать главный вопрос девушка.

– А зачем мне в Москву? Мне тут интересно! – не задумываясь, искренне ответил молодой человек.

Настя отвернулась к дворцу Хофбург, из-за которого выстрелил первый луч солнца. Ей-то хотелось, чтобы Максим поскорее вернулся и они жили и работали вместе. Как минимум, она ждала слов о том, как сильно он тоскует без нее. Но он, похоже, думает только о своем Цареве.

Вена порозовела. Птицы по-утреннему заворчали. Громыхнул первый трамвай. Город ожил, задвигался, заговорил голосами уборщиков, хозяев кафе, международных чиновников. Перед входом во дворец появились первые стайки туристов, старательно растягивающих сутки, отведенные на общение с прекрасным городом. Душистый страж Вены – кофе-меланж заступил на свою ароматную вахту.

– С добрым утром, заяц! – Максим попытался поцеловать Настю в губы, но она уклонилась.

– Я проголодалась и устала. Пора домой.

Через десять минут молчания Макс вынырнул из анализа событий прошлой ночи и заметил, что они уже дошли до посольства. Настю на время командировки поселили в гостевой квартире в унылом жилом доме современной постройки. Макс потянул ее к помпезному особняку миссии.

– Зачем нам туда? – удивилась девушка, позволяя любопытству пересилить обиду.

Макс с озорством просиял.

Старый графский особняк изнутри блестел как набриолиненный юнец перед первым вальсом. Темно-коралловые колонны обрамляли парадную лестницу из розового мрамора. Нижний этаж затемнен, второй залит светом, струящимся через невидимые снизу окна, словно наверху расположена терраса без крыши.

Дойдя до ступеней, Максим развернул Настю и прижал ее к себе. Губы их слились, рука его добралась наконец до всего, что скрывалось под пиджаком и юбкой брусничного цвета. Обнаружив, что Настя в чулках, Макс ахнул от восторга. Медленно пара опустилась на красный ковер, лишь отчасти смягчающий мраморную твердь лестницы. Удовольствие примирения усилилось местом действия: здесь под объективами камер обычно встречают высокие официальные делегации.

Не успели влюбленные оправиться и найти упавшую туфельку, как услышали шаги дежурного, выходившего покурить. Они и забыли, что он здесь ночует. Быстро убегая вверх, парочка прыснула от смеха.

Явление сослуживца вернуло к реальности. Семь утра. Впереди подробный доклад о результатах переговоров, общение с прессой и дипкорпусом, куча прочих дел. Разошлись совершенно счастливыми. Настя побежала переодеться в квартиру. Макс направился в рабочий кабинет.

Яд

За столом с бумагами Макс почувствовал, что его одолевает сон. Он вспомнил, что Царев собирался переговорить с ним до начала рабочего дня. Решил, что тот с минуты на минуту зайдет и разбудит, поэтому позволил себе ненадолго отключиться.

Из сладкой дремоты выдернули тревожные позывные Си-Эн-Эн в вечно работающем телевизоре. На экране красовался Кейс. В мелькающих кадрах он суетился перед микрофоном в том самом зале Гранд-Отеля, где пару часов назад завершились переговоры. Фарфоровые зубы, казалось, отражали интерьер с лепниной, статуэтками и вензелями. Кофейные стаканчики и коробки из-под пончиков, как по волшебству принесенные Царевым ночью, исчезли. Камеры, микрофоны и карандаши журналистов притаились перед началом новостной охоты.

«Что происходит? Мы же договорились обойтись без пресс-конференции. Он без меня собрался выступать?!» – Максим усиленно тер глаза.

– Дамы и господа, я даже не ожидал увидеть в столь ранний час такое количество дружеских лиц! Наверное, вы все живете по американскому времени. И правильно делаете! –провозгласил Кейс в прямом эфире как звезда шоу-бизнеса. – Нас ждет небольшой киносеанс. Вернее, мы посмотрим не кино, а диафильмы. Помните, в детстве нам показывали диафильмы? – Натруженной улыбкой он испытывал пределы растяжимости кожи на щеках, глаза мерцали ледяным светом.

«Козел ты старый, это не тебе показывали диафильмы, а ты их показывал своим внукам, которые старше меня!» – Максим занервничал. Он набрал рабочий номер Царева, но тот не ответил. Позвонил дежурному:

– Царев в посольстве?

– Еще не приезжал.

– Странно. Как появится, сразу сообщите мне, пожалуйста.

Макс не отрывал глаз от телевизора. В зале «Гранд Отеля», полном журналистов, погас свет. Проектор вывел на развернутый на одной из стен экран фотографию.

Максим поперхнулся вчерашним чаем, который глотнул на автомате.

На фотографии вполоборота стоял Царев, не видя, что его снимают. Кадр был сделан на улице, кажется, во дворе жилого дома миссии. В руках поверенный держал коробку типа почтовой посылки. Далее последовали снимки с изображением этой коробки крупным планом.

Зрители в зале, как и Максим, недоумевали.

– Друзья, как вы думаете, что мы видим на фото? – Кейс выдержал театральную паузу, добиваясь полной тишины. – Пока наша делегация в этом зале пыталась вести переговоры, искать мирные, дипломатические решения известной международной проблемы, – Кейс поднял указательный палец, – кое-кто занимается делами, весьма далекими от дипломатии...

В зале послышался ропот и требовательные выкрики журналистов. Шоу Кейса затягивалось.

– Имейте терпение, дамы и господа. Вы все, наверное, узнали героя на фото. Вы заметили и странную упаковку. Подумали: это лекарство, личные вещи или документы? Но нет!

Максим вскочил, одновременно яростно тыкая в клавиатуру мобильного и вертя диск городского, чтобы дозвониться наконец Цареву.

Напряжение в зале «Гранд Отеля» достигло высшей точки. Подобно хищникам, сосредотачивающимся перед решительным прыжком, сотни губ и пальцев приготовились сообщить ошеломляющую новость первыми. Вот она, добыча.

Телекамеры максимально приблизили лицо Кейса. Он заговорил нарочито тихо и медленно:

– На самом деле в коробке – сырье для химического оружия. Оно поставляется в известную вам страну весьма замысловатым путем. И осуществляет эти поставки не кто иной, как лично господин Царев!

Зал выдохнул и затараторил в телефоны и диктофоны.

Кейс взвизгнул:

– Это и есть истинная причина нашего предстоящего вторжения! Мы должны остановить угрозу применения оружия массового уничтожения! Мы защищаем мир! – Последние слова потонули в гуле многоязычного гомона журналистов.

Информационная бомба взорвалась. Отрава, как газ, стремительно заполнила собой мировой эфир.

Кто-то из репортеров успел опомниться и попытался задать уточняющие вопросы. Но Джон Кейс резко удалился в неожиданно раскрытую за ним потайную дверь, «задрапированную» золотым канделябром. В кадре мелькнула вчерашняя официантка Ева. Софиты погасли. Трансляция закончилась.

Ведущая новостного выпуска крикливо повторяла только что сказанное Кейсом. На экране многократно мелькало лицо Царева и загадочная коробка. Снизу бежала кровавая строка «новостей».

Без стука вошел Сергиенко. Выругался матом.

Вбежала помощница из приемной.

– Срочно! Звонят.

Макс сообразил: «Москва требует разъяснений».

Голос в трубке прозвучал холодно, слегка механически:

– Это Расулов. Где Царев?

Максим вздрогнул. Поверенный до сих пор не появился в посольстве, что было совсем на него не похоже.

– Он отошел.

– Обосрался, что ли? – проревел абонент.

– Какие будут указания?

– Указания, мать твою! Все про…ли, а теперь указаний ждут. Зачем американца разозлили? Какого … директивы нарушили?

Максима передернуло от грубости, не принятой в посольстве: «Да, двоюродные братья совсем не похожи между собой».

– Докладываю. Четко следовали полученному распоряжению – затягивать время на переговорах с делегацией США. В результате затягивания удалось склонить партнеров к согласованию приемлемого текста коммюнике. Оставалось опубликовать его сегодня в условленное время.

– Ты вообще телевизор смотришь?

– Да, я видел выступление Кейса. Пресс-конференция – его экспромт. Считаю, он ведет собственную игру, – взволнованно объяснил Максим, – скорее всего, в обход администрации…

– Хватит оправдываться! Пусть Царев срочно свяжется со мной! – Гудок истерично взвыл и разделил собеседников.

Макс захотел в туалет. Нестерпимо. Заметив, как он побледнел, Сергиенко сказал:

– Сходи домой, приди в себя. Часок у нас есть, пока Москва все переварит.

«И изрыгнет…» – подумал Максим и смутился от собственной дерзости.

Сергиенко присел. Макс усилием воли перестал думать о туалете и проговорил:

– Доложил ли Кейс в Вашингтон о согласовании коммюнике? – Зажмурившись, он почти простонал: – Черт, ну все же шло хорошо…

– Возьми себя в руки. – Голос советника звучал ровно, но строго.

Макс сглотнул, выдохнул:

– Получается, Кейс приехал с заведомой целью объявить о вторжении из Вены? Либо принимается его вариант коммюнике. Либо он идет ва-банк: весь такой благородный, старался, искал компромиссы, но коварные русские попытались обвести его вокруг пальца, так? – Макс повысил голос: – При чем тут фотографии эти идиотские?! Что за коробка, черт возьми?!

– И я хотел бы это понять.

Максим рванул в уборную. Сергиенко подождал, но из Москвы больше не перезвонили.

Потеря

Приехав домой, Максим еле заволок ватные ноги в квартиру. Его окружили сразу трое. Толик и Славик мурлыкали и терлись каждый о свою ногу. Фрэнки извивалась длинным телом, виляла хвостом и как-то не то погавкивала, не то похрюкивала, пытаясь подпрыгнуть повыше, что беременной таксе давалось нелегко.

После смерти мамы он забрал к себе ее избалованную, шоколадного цвета с желтым подпалом гладкошерстную таксу. И, судя по всему, в поездке в Альпы недосмотрел. Теперь смиренно ожидал австрийского потомства.

Домашние животные не видели его со вчерашнего утра, им было о чем рассказать. Сфокусировалась «дискуссия» в основном на вопросах питания. Макс на автомате прошел из прихожей на кухню, положил корм собаке и котам, налил в миски воду, задвинул зачем-то выдвинутый ящик кухонного шкафчика.

Домашняя обстановка подействовала расслабляюще, мобилизация иссякла. В мозгу вертелись только обрывки мыслей. О Цареве и его семье, о безумной пресс-конференции, о разговоре с грубым московским боссом. Они толпились, требовали к себе внимания, отталкивая друг друга, как коты с собакой.

Макс понимал, что должен что-то предпринять. Вывести Фрэнки на улицу. Приготовить завтрак. Но сил совсем не осталось, а толкотня мыслей и зверей не позволяла сосредоточиться. Организм нашел выход – горячий душ. Макс нырнул в примыкавшую к кухне ванную комнату.

Выйдя голым из жаркого пара, Макс вспомнил лестничную сцену с Настей и захотел поскорее позвонить ей, прежде чем приниматься за неотложные дела. Телефон находился в гостиной. Макс любил поболтать по городскому – как раньше дома, до приезда в Вену. Обрадовался, устремляясь к дивану и предвкушая, как усядется там в окружении звериной свиты.

Фрэнки не давала пройти и скулила.

– Ну чего тебе? – устало удивился хозяин. Похоже, собака опять подралась с котами, на морде виднелись следы крови.

Звук, который издал Максим, увидев на своем диване Царева в окровавленной белой рубашке, не был похож ни на что ранее слышанное им от себя. Макс и не знал, как воет, потому что никогда раньше этого не делал.

Виктор Никитович был еще жив, шевелил губами, по-рыбьи раскрывая и закрывая их. Но его поза, цвет лица и огромная лужа крови на диване отталкивали Максима, как будто незримая стена пролегла между живым и умирающим. Рядом с Царевым лежал окровавленный старый эсэсовский кортик со сбитой свастикой.

Макс узнал этот отвратительный предмет и почувствовал тошноту. Размышления, внутренние голоса, разговоры с самим собой – все внезапно остановилось, в мозгу воцарилась гулкая, отупляющая пустота. Он пересилил себя и с большим трудом на шаг приблизился к умирающему. Царев не узнал Макса; глаза его, казалось, ничего не видели.

Мысли вернулись. Резко. Как внезапно приезжает сразу много троллейбусов после водительского перекура. «Скорая. Милиция. Черт. Полиция. Мы же за границей, в жилом доме миссии». Макс задвигался в нервном танце. Потянулся за кортиком, потом за телефоном.

В этот момент кто-то вошел в квартиру. Здесь принято не запирать двери и запросто заходить друг к другу без стука. Появился подчиненный Максима, секретарь миссии Прыгальцов. Смазливое лицо перекосило то ли от вида смерти, то ли от наготы Максима, стоявшего с окровавленным кортиком в руках.

– Почему ты здесь? – отрешенно спросил Макс.

– Пришел на ваш крик, Максим Анатольевич. Что с Виктором Никитичем? – Коллега то косился на раненого, то смотрел на гениталии Макса и его руку с холодным оружием.

– Срочно врача, срочно скорую, всех – срочно!!! – яростно заорал Максим.

Прыгальцов вздрогнул и засуетился. Дозвонившись, что-то закричал по-немецки в трубку. Через долю секунды взвыли сирены.

Макс захлопотал вокруг Царева. Отодвигая журнальный столик от дивана, случайно смахнул все, что на нем лежало. Веером рассыпались номера «Плейбоя», которые он по дурацкой привычке иногда рассматривал.

– Максим Анатольевич, наш дом находится под дипломатическим иммунитетом. Для прохода сюда полиции требуется разрешение старшего должностного лица, – официально доложил Прыгальцов, уставившись на журналы.

– Я теперь старшее должностное лицо, – от слова «теперь» захотелось выть, – я разрешаю.

– Вам необходимо выйти к офицеру, – жестом пригласил Прыгальцов, войдя в роль единственного адекватного взрослого.

Максим двинулся по коридору к выходу из квартиры, но, заметив себя в зеркале, осознал, что по-прежнему голый и весь в крови. В крови умирающего Виктора Никитовича. Он попытался надеть куртку, но руки не слушались, застревали в рукавах. Ноги запутались в брюках. Максим оступился, упал. Прыгальцов, сохраняя самообладание, помог ему встать и одеться. Вдвоем они бросились бегом к выходу из дома. Фрэнки рванула за ними.

Озабоченный полицейский приехал на мотоцикле, бригада скорой помощи – в минивэне «Самаритян» с мигалками. По-деловому и быстро прошли в квартиру. Фрэнки успела проскользнуть обратно после исполнения своих естественных уличных обязанностей.

Зазвучали казенные фразы на немецком:

– Мужчина мертв. Смерть наступила только что от потери крови. Ножевое ранение нанесено холодным оружием времен Второй мировой войны, в интервале от одного до двух часов назад. Никаких следов борьбы нет. – Врач завершил первичный осмотр тела.

Полицейский обратился к русским:

– Кто из вас вызвал полицию?

– Я, Денис Прыгальцов, – отозвался секретарь.

– Расскажите вашу версию событий.

– Я был дома, в соседней квартире, собирался на работу. Услышал странный стон из жилища господина Трофимова. Решил проверить, все ли в порядке. Подошел к двери, она не заперта. Потихонечку вошел. И вот – увидел.

– Что вы увидели, герр Прыгальцов? – бесстрастно спросил полицейский, заполняя протокол на твердой подложке.

– Я увидел, что господин Трофимов наклонился над господином Царевым и держит нож. А господин Царев как будто отключился. Господин Трофимов был голым, испачканным в крови.

– Голым? – Полицейский поднял брови, посмотрел на Максима, потом на разбросанные журналы «Плейбой». – Вы можете подтвердить эти факты, герр Трофимов?

Максим прокручивал в голове фразу врача: «Der Mann ist tot»3[3]. Вспомнилось, как Царев частенько заходил к нему по вечерам «подвести итоги дня». Попивал Дербентский коньяк вот за этим столиком, на этом диване, смешил до колик анекдотами из командировок на Восток…

– Герр Трофимов? – Полицейский требовательно обратился к Максиму, кажется, уже в третий раз.

– А, да, простите. Все так и было, да. – Максим тряхнул головой. – Я вышел из душа и обнаружил Виктора Никитича, то есть господина Царева, тяжело раненым. Еще до того, как я сообразил, что же делать, пришел коллега Прыгальцов и любезно взял на себя организацию помощи. – Макс, насколько смог, собрался с мыслями. – Убийца оставил следы? Требуется максимально тщательное расследование.

– Герр Трофимов, мы безусловно изучим все улики, если глава российской миссии позволит это австрийским правоохранительным органам. А пока я хотел бы, чтобы вы проехали с нами в участок.

– А вот это вряд ли возможно. – Запах табака ворвался в помещение на секунду раньше запыхавшегося Сергиенко.

– Кто это? – поинтересовался полицейский у Прыгальцова как у своего осведомителя.

– Советник. Герр Сергиенко, – четко доложил секретарь.

– Я сам представлюсь тому и тогда, кому и когда сочту необходимым. – Сергиенко грозно повел усами в сторону Прыгальцова и, как кот, заурчал австрийцу: – Господин офицер, все присутствующие здесь обладают дипломатическим статусом и иммунитетом. Ответить на ваши вопросы, безусловно, допустимо. Но покидать миссию мы никак не можем.

– Кто является руководителем миссии? – Полицейский явно не был настроен отдавать бразды правления русскому мачо.

– Поди чайку поставь, – быстро скомандовал Сергиенко Прыгальцову.

Тем временем Максим немного пришел в себя и обратился к полицейскому на чистом венском диалекте:

– Господин офицер, позвольте выразить признательность вам и в вашем лице глубокоуважаемой Австрийской Стороне за внимательное отношение к нашим проблемам. Просим понять нас правильно. Мы пребываем в состоянии глубокого потрясения. Погибший служил руководителем миссии, – взгляд Макса упал на тело, и голос дрогнул, – он также был нашим хорошим товарищем. Его убийство трудно объяснить…

– Господа, пройдемте на кухню. Господин врач подтвердит, самое лучшее сейчас – чашка горячего чая или кофе, кому что по душе, – сладко напевал Сергиенко, увлекая за собой насупленных австрийцев на кухню, где Фрэнки уже виляла хвостом в надежде на угощения. – На вашей памяти часто такое случается на территории, находящейся под дипломатическим иммунитетом?

Затолкав посетителей на кухню, где Прыгальцов разливал по чашкам горячие напитки, он как бы случайно столкнулся в коридоре с Максимом.

– Максим, я прикрою. Пока формальности, то да се, дуй в посольство. И быстро!

– Мои животные…

– Действуй. За зверьем я присмотрю.

Побег

Максим любил ходить в горы, когда представлялась такая возможность, поэтому туристическая сумка всегда была собрана, готовая к запаху леса и шуму реки. Он прихватил ее на выходе из квартиры и довольно быстро оказался в посольстве. Благо там имелся душ и чистое полотенце, пришлось снова помыться, чтобы оттереть с себя кровь.

Максим смотрел, как с него стекает красноватая вода, и удивлялся собственной уравновешенности. Как будто ему вкололи сильнодействующее обезболивающее. Горе теперь находилось где-то снаружи, позволяя наблюдать за собой со стороны. Дрожь прекратилась, руки согласились слушаться, разум прояснился. Он переоделся в бежевые, перехваченные внизу резинкой брюки-карго с крупными карманами, тонкий синий кардиган, белую футболку и теннисные кроссовки.

По всем раскладам следовало ожидать приказа срочно вылететь в Москву, пока не началось полноценное расследование и местные органы юстиции не затребовали его к себе или тем паче не посадили под арест. Ясно, что пока единственный подозреваемый – это он. Но и в Москве его вряд ли ждала теплая встреча. Чего стоит один разговор с Расуловым! Ситуация не просто вышла из-под контроля, чего Макс почти всю тридцатилетнюю жизнь старательно избегал, его мир разорвало на части. Причем – как ему казалось еще пару часов назад – это произошло на пике успеха и счастья.