- -
- 100%
- +
© Алекс Край, 2026
ISBN 978-5-0069-0221-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Аннотация
Что, если единственный способ выжить – это навсегда перестать быть собой?
Анна, талантливая, но бедная актриса, получает шокирующее предложение. За баснословные деньги она должна стать идеальной копией умирающей миллиардерши Евы Орловой: выучить её прошлое, перенять манеры, привычки, даже боль. После смерти оригинала Анна должна будет изредка появляться на публике, успокаивая рынки и сохраняя империю.
Погружаясь в роль, Анна начинает испытывать к своей «оригиналке» мучительную смесь ненависти, зависти и восхищения. Под её холодным взглядом Анна не просто учится – она меняется. Физически. Психологически. Её собственное «я» растворяется в тени могущественной старухи.
В день смерти Евы Анна понимает страшную правду. Та не готовила покорного двойника. Она воспитала наследницу. Такую же безжалостную, одинокую и голодную до власти. Теперь Анне предстоит занять опустевший трон. Но чтобы удержаться на нём, ей придётся окончательно похоронить в себе ту девушку, которая когда-то боялась нищеты, и стать тем, кого все боятся.
Это психологический триллер о цене величия, метаморфозе личности и о том, как далеко можно зайти, продав душу. История о том, что самый страшный лабиринт – это зеркало, а самый опасный монстр – тот, кого ты создаёшь в себе, чтобы выжить.
Глава 1: Предложение
Дождь стучал по жести карниза не в такт, а вразнобой – нервно и навязчиво. Анна прислушалась к этому стуку, пытаясь уловить ритм, но он ускользал, как всё в её жизни последние три года. Потом взгляд упал на трещину в потолке. Она тянулась от угла к центру, точно жилка на мраморе, и каждую неделю становилась чуть длиннее, чуть выразительнее. «Рост трещины, – подумала Анна с профессиональной, уже автоматической отстранённостью, – мог бы стать неплохой метафорой в моноспектакле о распаде. Если бы кто-то платил за моноспектакли».
Комната была крохотной, клетушкой в хрущёвской пятиэтажке на окраине Москвы, куда не доходил даже шум МКАДа – только гул далёкой ТЭЦ. На узкой кушетке лежал раскрытый чемодан, а на спинке стула – единственное приличное платье, чёрное, без фасона, универсальное для кастингов, похорон и свиданий, которые ни к чему не вели. Завтра предстояло прослушивание на эпизод в сериал «След» – «девушка в клубе, №2». Нужно было уметь красиво закатывать глаза и падать на камеру, не сломав каблук.
Звонок раздался так неожиданно, что Анна вздрогнула. Не телефон – домофон. Пронзительный, как удар ножа. Кто? Никто не навещал её здесь. Курьер? Она не заказывала еду – в холодильнике плесневел йогурт и лежала пачка дешёвого масла.
– Анна? Это Игорь. – Голос в трубке был знакомым, её агента, но интонация – чужой. Не привычная развязная бодрость, а сжатая, деловая серьёзность.
– Впустите, пожалуйста. Это важно.
Игорь вошёл, стряхивая с плаща капли. Он казался чужеродным телом в этой убогой обстановке – дорогие туфли, пахло парфюмом с нотой кожи, которого раньше на нём не водилось. Не поздоровался, не пошутил. Сел на единственный стул, отодвинув платье.
– Всё, что я сейчас скажу, звучит как бред, – начал он, не глядя ей в глаза, разглядывая трещину на потолке. – Но это не бред. Это шанс. Такой, что больше не повторится никогда. За одну роль ты заработаешь столько, сколько не заработала бы за всю жизнь, играя главные роли в Большом.
– В Большом театре? – машинально уточнила Анна.
– В любом, – отрезал Игорь. – Речь о контракте. Полная конфиденциальность. Неразглашение пожизненно. И сумма с шестью нулями. В долларах.
Он выложил на стол, заваленный сценариями с жёлтыми закладками, простой белый конверт. Внутри лежала одна-единственная визитка. «Марк Семёнович Волков. Управляющий партнёр, юридическая группа «Волков и Партнёры». Адрес офиса в «Москва-Сити». И время: завтра, 15:00.
– Зачем им я? – спросила Анна, и голос её прозвучал хрипло.
– Не знаю. Знаю, что искали актрису. С определёнными внешними данными. Твоё фото из анкеты в базе «Мосфильма» им чем-то приглянулось. Больше вопросов не задавай. Если согласна – приходи. Нет – порви визитку и забудь, что я приходил.
Он ушёл так же быстро, как появился, оставив после себя запах чужой, успешной жизни и тяжёлое, густое чувство нереальности. Анна взяла визитку. Бумага была плотной, с тиснением. Она провела пальцем по рельефным буквам. Шесть нулей. Сумма, которой хватило бы, чтобы купить квартиру в центре, отправить мать на лечение в Германию, перестать считать каждую копейку в магазине. Или… просто исчезнуть. Начать всё с чистого листа, но уже не с нуля, а с капитала.
Сомнение было тяжёлым и тёплым, как одеяло. Всё, что пахнет так сильно деньгами, пахнет и опасностью. Но разве её нынешняя жизнь не была медленной, тихой опасностью? Опасностью стать никем. Опасностью смотреть на эту трещину ещё тридцать лет, пока она не поглотит весь потолок.
На следующий день, отпросившись с прослушивания «девушки в клубе» под надуманным предлогом, она ехала в метро до «Делового центра». Своё чёрное платье казалось здесь убогим и кричащим. Люди в стеклянных башнях носили не одежду, а доспехи из итальянской шерсти и японского габардина. Её проводили в лифт, который взмыл на такой высоту, что на мгновение заложило уши.
Приёмная офиса была выдержана в стиле тотальной минималистичной роскоши: бетон, сталь, панорамное стекло с видом на изгиб Москвы-реки и низкое свинцовое небо. Никого. Тишина, нарушаемая только почти неслышным гудением вентиляции. Анну охватил первобытный страх – страх перед пустотой, обёрнутой в деньги.
– Анна Викторовна? Прошу.
Мужчина, появившийся из ниоткуда, был воплощением этой пустоты. Марк Семёнович Волков, лет пятидесяти, с лицом, на котором не читалось ничего, кроме профессиональной вежливости. Ни улыбки, ни оценки. Он был функцией в дорогом костюме.
В кабинете не было ни книг, ни безделушек. Только стол, два кресла и большой экран на стене, сейчас затемнённый.
– Благодарю, что пришли, – начал Волков. Его голос был ровным, как линия горизонта. – Время – самый ценный актив. Будем кратки. Наш клиент – частное лицо исключительного статуса и богатства. В силу неизлечимого заболевания его дни сочтены. Месяцы, возможно, год. Проблема в том, что его физический уход может вызвать… нестабильность. В очень крупных активах. Необходимо смягчить переходный период.
Он сделал паузу, давая словам осесть.
– Для этого требуется артист. Не для публики в привычном смысле. Для очень узкого, но крайне важного круга лиц. Задача – освоить роль этого человека настолько глубоко, чтобы после его кончины можно было время от времени – в контролируемых ситуациях – появляться, демонстрируя, что «всё под контролем». Чтобы успокоить рынки, партнёров, определённые структуры.
Анна молчала. Мозг отказывался облекать абстракцию в плоть.
– Речь о… двойнике? – наконец выдавила она.
– Нет, – поправил Волков. – О биографическом дублёре. Двойник похож. Дублёр – живёт чужой жизнью. Вам предстоит выучить не просто мимику и походку. Вы должны будете знать всё. Каждое детское воспоминание, каждую причину принятого решения, каждый скрытый мотив, каждый вкус и каждую фобию. Вы станете ходячим архивом. Живым памятником.
– А потом? Когда… переходный период закончится?
– Потом вы исчезнете. С новым паспортом, новой биографией и финансовой независимостью на всю оставшуюся жизнь. Контракт рассчитан на пять лет активной работы после смерти принципала. Полная изоляция на время подготовки. Полный отказ от вашей текущей жизни. Связи, социальные сети, телефон – всё будет разорвано. Здесь и сейчас.
Он достал из стола тонкий планшет, провёл по экрану и развернул его к Анне.
– Это сумма гонорара. Половина – безотзывный аванс на специальный счёт, который вы получите после подписания и начала исполнения. Вторая половина – по окончании проекта.
Цифры на экране не укладывались в голове. Они были не просто большими. Они были сюрреалистичными. За них можно было купить не квартиру, а целый дом. Не лечение, а лучшую клинику в мире. Можно было перестать быть Анной – бедной, затёртой, вечно просящей актрисой.
– Кто… принципал? – спросила она, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.
– Это вы узнаете, только если согласитесь. После – пути назад не будет. Отказ от проекта на любом этапе, нарушение конфиденциальности повлекут за собой колоссальные финансовые санкции и иные меры. Мы исключаем любой риск.
Он говорил не как угрожающий, а как констатирующий. Закон тяготения. Закон денег.
– Почему я? – прошептала Анна.
Волков впервые отвёл взгляд от неё к затемнённому экрану. Казалось, он что-то обдумывает.
– Соответствие параметрам. Пластичность. Отсутствие… привязанностей. И, как нам показалось, голод. Не просто амбиции. Голод. Он – лучший двигатель.
Анна посмотрела в окно. Москва лежала внизу, как чужой, холодный космос. Её жизнь там, в той клетушке с трещиной на потолке, вдруг показалась не реальностью, а плохой репетицией. А здесь, на высоте, предлагали главную роль. Чудовищную. Немыслимую. Но главную.
Она почувствовала, как внутри что-то переламывается – страх, мораль, осторожность. Оставался только этот голод. Тот самый, который они в ней разглядели.
– Я хочу увидеть аванс, – сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. – На счёте. Без подписей, просто увидеть.
Волков кивнул, без тени удивления. Он снова провёл по планшету и передал его ей. На экране был интерфейс приватного банковского приложения. Имя владельца счёта уже было изменено. Номер счёта – длинная чуждая строка. И баланс.
Анна смотрела на цифры. Они мерцали, как маяк в кромешной тьме. Маяк, зовущий к скалам.
В голове поднялся хаос, внутренний голос рассыпался на десятки трезвых, циничных и отчаянных вопросов. «Это продажа души. В буквальном смысле. Ты станешь призраком, вещью. Голограммой. Ты соглашаешься стереть себя. Мама… а как же мама? Она будет думать, что ты пропала. Или с ней что-то „случится“ для конспирации? Они же так могут. Они на всё способны. Это ведь преступление? Обман. Мошенничество в колоссальных масштабах. Тебя могут посадить. Или… исчезнуть ты можешь и раньше, как только станешь не нужна. А вдруг этот принципал – монстр? Ты будешь работать на монстра. Ты станешь его тенью. Ты примешь в себя его яд…»
Но тут же, как щёлочь, разъедающая эту паутину страха, поднимался другой голос. Холодный, наглый, выкованный за годы унижений на кастингах, в очередях за социальными пособиями, в взглядах «благодетелей», предлагавших «помочь с ролью». «Какую душу? Какое „я“? Того „я“, которое ютятся в восемнадцати метрах с грибком на стенах? Которое трескается, как этот потолок? Тебе предлагают не стереть себя – тебе предлагают силу. Настоящую. Ты будешь не вещью. Ты будешь оружием. Дорогим и смертоносным. Мама… на эти деньги её можно вылечить. Посадить в самолёт завтра же. А не ждать очереди по квоте, которая всё равно сгорит. А мораль? Мораль – это роскошь сытых. Ты три дня ела дешёвую лапшу. У тебя нет морали. У тебя есть инстинкт выживания. И сейчас он кричит: ДА!»
Она вспомнила лицо режиссёра на последнем кастинге, который, не глядя на её анкету, сказал ассистенту: «Слишком… обычное. Ни то ни сё. Без изюма». Она вспомнила, как считала мелочь у метро, чтобы хватило на проезд, а не на хлеб. Вспомнила запах плесени в своей комнате – сладковатый, удушливый, запах тления.
Цифры на экране были антидотом. Они были чисты, конкретны, неоспоримы. Они не называли её «обычной». Они говорили: «Ты стоишь этого». Они покупали не её талант – его ставили под сомнение. Они покупали её отсутствие. Её готовность стать пустым местом, сосудом. И в этой чудовищной сделке было страшное, оскорбительное признание. Да, она была никем. Но её «ничто» оказалось дороже, чем «что-то» тысяч других.
Она представила, как вернётся в свою комнату после этого разговора. Откроет дверь. Услышит тот самый стук дождя по жести. Увидит трещину. И всё. Это будет её жизнь. До конца. Дрожащими от напряжения пальцами она почти физически ощутила шершавую поверхность визитки Игоря в кармане. Последнюю ниточку, связывающую её с миром, который считал её лишней.
А потом она представила другое. Тишину. Но не тревожную, а дорогую. Глухую, звуконепроницаемую. Вид не на соседскую стену, а на лес, на озеро, на что угодно. Полную безопасность. Возможность никогда больше не просить, не унижаться, не оправдываться. Цена – она сама. Её прошлое, её имя, её смех, её нелепые привычки. Всё, что делало её Анной. Это должно было умереть.
В груди что-то сжалось – последний спазм утопающего, хватающегося за соломинку собственной души. Это было прощание. Быстрое, без церемоний, как отрезание ненужной, отмирающей части.
Она подняла глаза на Волкова. Взгляд был уже не растерянным, а пустым. Как чистый холст. В нём не осталось ни вопросов, ни сомнений. Только готовность к принятию формы.
– Когда начинаем? – спросила она. Её голос звучал чужим – ровным, без вибраций. Голосом человека, который только что сделал выбор и шагнул за невидимую черту. Из мира «обычных» – в мир сделок, где цена человека измеряется не изюмом, а нулями.
Глава 2: Вход в Лабиринт
Два дня прошли в подвешенном состоянии, как тяжёлый, наркотический сон. Анна отправила матери длинное, сбивчивое сообщение о внезапном контракте на долгие съёмки за границей, с полным «информационным вакуумом». Мать ответила тревожным голосовым: «Дочка, это точно не секта?» Анна, сжимая телефон так, что пальцы побелели, ответила: «Нет, мам. Это работа. Большие деньги. Я позвоню, как смогу». Она слышала, как на том конце замолчали, пытаясь скрыть всхлип. Это был первый порез. Глубокий и чистый.
Вещи собирала механически. Брала только самое бесформенное, безликое: тёплый свитер, джинсы, бельё. Всё, что имело хоть каплю памяти – поношенную футболку с фестиваля, потрёпанную книгу стихов – она с какой-то яростью швыряла в мусорный пакет. Уничтожала улики. Стирала Анну. Когда приехали двое в чёрном, без опознавательных знаков внедорожнике, её чемодан был уже стоял у порога. Маленький и жалкий, как гроб для несостоявшейся жизни.
Ехали молча. Шофёр – каменное лицо, наушник в ухе. Второй – молодой, спортивного сложения, с внимательным, сканирующим взглядом – сидел рядом с ней, но смотрел в планшет. Ни вопросов, ни разговоров. Москва осталась позади, сменилась лесом, чахлым подмороженным ноябрем. Анна прижалась лбом к холодному стеклу. Она чувствовала себя не пассажиром, а грузом. Ценным, но обезличенным.
Имение возникло внезапно: высокий, чуть ли не кремлёвский забор из тёмного кирпича, ворота, бесшумно разъехавшиеся после сканирования номеров. Дом не был дворцом. Это была крепость, спроектированная параноидальным гением: бетон, стекло, сталь, резко вырывающиеся углы, плоские крыши. Всё низкое, приземистое, будто вросшее в землю, но от этого – ещё более подавляющее. Никакого намёка на уют, на жизнь. Технологический кокон.
Внутри пахло не деревом и не камином, а озоном от систем очистки воздуха и сладковатым запахом новой кожи. Свет был приглушённым, идеально ровным, без теней. Тишина – абсолютной, давящей на барабанные перепонки. Молодой человек проводил её в лифт, который плавно понёс вниз. Не вверх, а именно вниз. Анну пронзила мысль: «Это не дом. Это бункер. Или склеп. Мой склеп».
Её «комната» оказалась просторной капсулой без окон. Мебель – минималистичный диван, кровать, стол встроенного типа. На столе уже лежал тонкий серебристый планшет и комплект одежды: серые лёгкие брюки, белая футболка из высокотехнологичной ткани, тапочки. Всё одного размера, её. В углу – дверь в санузел с душем. Ни картин, ни книг, ни телевизора. Только одна стена была матовым экраном, сейчас затемнённым.
– Вас просят здесь подождать. Час, – сказал молодой человек и вышел. Дверь закрылась беззвучно, но Анна услышала щелчок магнитного замка. Сердце ёкнуло.
Она села на кровать, положив руки на колени, как послушная ученица. Тревога, заглушённая шоком и адреналином, начала медленно подниматься со дна, холодными пузырями. «Что я сделала? Куда я попала?» Она вглядывалась в тёмный экран, и ей почудилось, что за ним кто-то есть. Кто-то наблюдает. Прямо сейчас.
Ровно через час экран ожил. На нём возникло изображение такой чёткости, что казалось, будто в стене открылось окно. Окно в другую комнату. Библиотеку, или кабинет. Стены из тёмного дуба, полки до потолка, забитые книгами в старинных переплётах. И кресло. Высокое, кожаное. В нём – женщина.
Первое впечатление было не «умирающая старуха», а «высохшая хищная птица». Она была облачена в тёмно-бордовый халат из тяжёлого шёлка, и кости острыми углами проступали сквозь ткань. Волосы, густые, совершенно седые, были откинуты назад с высокого лба. Но главное – лицо. Измождённое, с глубокими складками-трещинами, как на старом фарфоре. И глаза. Тёмные, почти чёрные, невероятно живые и острые. Они смотрели прямо на Анну, сканируя, оценивая, препарируя. В них не было ни болезни, ни слабости. Была концентрированная, безжалостная сила.
– Подойди ближе к экрану, – сказала женщина. Голос. Вот что поразило Анну сразу. Он был низким, чуть хрипловатым, но не от возраста, а от привычки командовать. В нём была текстура – как у дорогого коньяка, выдержанного в дубе. В нём была власть. – Я не люблю, когда мой материал прячется в тени.
Анна, повинуясь, встала и сделала несколько шагов вперёд. Ей хотелось отвести взгляд, но она не могла. Эти глаза держали её, как булавка – бабочку.
– Меня зовут Ева Викторовна Орлова, – представилась женщина, не меняя интонации. – Вы теперь знаете то, чего не знают 99.9% людей на этой планете. Что я ещё жива. И что я умираю. Для остального мира Ева Орлова – призрак, полумиф, который изредка проявляется на совете директоров или благотворительном гала-ужине. Вы займёте место этого призрака. Вы станете моей тенью, которая переживёт оригинал.
Она сделала паузу, дав словам достичь цели.
– Вашего имени мне не нужно. Вашего прошлого – тоже. Оно кончилось в тот момент, как вы сели в тот автомобиль. Вы – глина. Податливая, бесформенная масса. Моя задача – вылепить из вас совершенную копию. Не восковую фигуру. Не куклу. А живое, дышащее воспоминание. Вы будете думать, как я. Дышать, как я. Ненавидеть и презирать – как я. Вам придётся заучить наизусть не просто факты моей биографии. Вам придётся пережить её заново. Каждую победу. Каждое предательство. Каждую потерю. Поняли?
Анна кивнула, не в силах вымолвить слово. Внутри всё сжалось в ледяной ком.
– Прекрасно, – Ева Орлова слегка склонила голову. – Первый урок начнётся завтра в шесть утра. Вы будете изучать моё детство. Сейчас вам загрузят первые материалы. Не пытайтесь анализировать. Не пытайтесь судить. Впитывайте. Как губка. Вы – сосуд. Ваша задача – стать пустым, чтобы наполниться мной до краёв.
На экране появилось меню. Папки с годами: «1949—1960. Детство. Ленинград».
– Один вопрос, – вдруг выдохнула Анна. Её собственный голос прозвучал тонко и жалко. – Зачем? Если вы… Если мир скоро будет думать, что вы умерли… зачем такая точность?
Ева Орлова медленно, с усилием подняла руку и поправила складку на халате. Её пальцы были длинными, сухими, с чёткими суставами.
– Потому что люди чуют фальшь, как шакалы – слабость. Самый маленький промах, крошечная деталь, которую вы не знаете, – и вся конструкция рухнет. Акции, которые нужно удержать, – это не цифры на экране. Это доверие. Доверие слепо и глупо, но оно требует абсолютной, почти религиозной веры в непрерывность. В бессмертие божества. Я – такое божество для своей империи. И вы должны будете на время стать этим божеством. Для этого нужно не играть. Нужно верить. В то, что вы – это я.
Она посмотрела на Анну в последний раз, и в её взгляде мелькнуло что-то странное. Не презрение, а… любопытство? Нетерпение алхимика, начинающего великий эксперимент?
– Сегодня вечером вам принесут ужин. И всё необходимое. Завтра начинается ваша новая жизнь. Или, точнее, продолжается моя. В вас.
Экран погас. Комната снова погрузилась в полумрак. Анна стояла неподвижно, глядя в чёрный прямоугольник, в котором только что было лицо её будущего.
Внутри не было больше хаоса. Была только ледяная, кристаллическая ясность. Она была больше не Анной. Она была «материалом». Глиной. Её вырвали с корнем из старой почвы и бросили на стол ваятеля, который собирался размять её, выбросить всё лишнее и придать новую, ужасающую форму.
Она подошла к столу, взяла планшет. Коснулась папки «1949—1960. Детство. Ленинград». Открыла. Первым файлом была оцифрованная чёрно-белая фотография. Девочка лет трёх, с серьёзным, не по-детскому сосредоточенным лицом, стоит у чугунной решётки Летнего сада. Широкополая шляпка, пальтишко с заплаткой на локте. Глаза – те же самые. Тёмные, испытующие. Глаза Евы Орловой.
Анна прикоснулась пальцем к экрану, к лицу девочки. «Это теперь ты, – прошептала она мысленно. – Твои воспоминания. Твои холодные зимы в коммуналке. Твой голод. Твой страх. Они станут моими».
В этот момент в дверь постучали. Тихо, но властно. Поставленный на стол ужин. Первая пища в её новой роли. Она была ещё собой, но процесс уже начался. Лабиринт принял её внутрь. И выход из него, она чувствовала, был только один – вперёд, к центру, навстречу той, в кого ей предстояло превратиться.
Она пролистала дальше. Десятки, сотни снимков. Девочка у школьной доски с мелом в руках. Юная студентка в очереди за книгами в Ленинской библиотеке, лицо озарено внутренней уверенностью. Молодая женщина в дешёвом костюме на фоне первых кооперативных ларьков – взгляд уже жёсткий, оценивающий.
Анна погружалась в этот поток, пытаясь уловить суть. И вдруг – резкий, почти физический щелчок перехода. Фотографии сменились видео. Но это были не домашние записи. Это был медиа-контент. Снято профессионально, в студийном свете.
На экране была Ева Орлова. Но не та, которую она только что видела. Не иссохшая хищная птица в халате.
Эта женщина сидела в кресло в просторном, минималистичном кабинете. Волосы её – всё те же густые, седые – были уложены в идеальную, строгую волну. Лицо. Вот что заставило Анну замереть. На лице были морщины – у глаз, у рта. Но они выглядели не как следы упадка, а как знаки опыта, высеченные на камне. Кожа была подтянутой, сияющей в мягком свете софитов. Ей можно было дать пятьдесят, от силы пятьдесят пять. Она излучала не здоровье, а непоколебимую силу. Это был образ. Отточенный, выверенный до мельчайшей детали. Икона.
Голос с видео был тем же – низким, властным, – но звучал ровнее, без той подспудной хрипотцы усталости.
«… а потому эффективность – это не производная от ресурсов, а производная от воли. Вы либо имеете волю к победе, либо становитесь ресурсом для тех, у кого она есть…»
Анна откинулась назад, охваченная внезапным озарением. Она щёлкнула назад, сравнивая. Реальная Ева в кресле. Идеальная Ева на экране. Разница была не в возрасте, даже не в здоровье. Разница была между плотью и легендой. Между человеком и брендом.
Её задача обрела чудовищно ясные очертания. Ей не нужно было становиться дряхлой, умирающей старухой. Ей предстояло воплотить в жизнь миф. Ту самую «Еву Орлову», которую боялись и уважали в деловых сводках, которую вспоминали журналисты, которую боготворили аналитики. Ту, что застыла во времени в зените своей власти и влияния. Эту версию можно было сконструировать. С помощью грима, света, манеры носить костюм, взгляда. Но для этого нужно было понять саму суть этой легенды. Что за сила заставляла людей верить, что эта женщина не стареет? Что она – сила природы?
В этот момент в дверь постучали. Тихо, но властно. На пороге стоял тот же молодой человек с подносом. На нём – крышка, салфетка, стакан воды. Всегда одна и та же еда? Часть режима?
Но Анна почти не заметила его. Её взгляд был прикован к планшету, где замерла в паузе та самая, идеальная Ева. Она уже знала ответ на свой вопрос «как?». Путём тотальной, фанатичной работы. Она должна была выучить не просто биографию. Она должна была выучить этот взгляд. Этот свет на коже. Эту ауру непобедимости.
Молодой человек вышел. Щелчок замка прозвучал уже не как приговор, а как стартовый пистолет. Она взяла ложку, не отрывая глаз от экрана, и начала есть безвкусную, полезную пищу. Её мысли работали с холодной, новой скоростью. «Они купили не меня. Они купили мои двадцать восемь лет, мою пластичность. Чтобы я сыграла пятьдесят. Чтобы я стала призраком, который страшнее живого человека. Чтобы я продолжила легенду».