Проект Ева

Глава 3: Урок первый: Голос Власти

В шесть утра в комнате мягко, но неотвратимо зажегся свет, имитирующий рассвет. Ни звонка, ни голоса. Просто свет, от которого было невозможно спать дальше. Режим.

За завтраком – овсянка без соли, яичный белок, половинка грейпфрута – к Анне пришла первая «наставница». Представилась просто: Галина Сергеевна. Женщина лет шестидесяти, с идеальной осанкой и глазами цвета стального свинца. Бывшая диктор центрального телевидения, как позже выяснилось. Голос у неё был бархатным, но в нём чувствовалась сталь арматуры.

– Сегодня мы начинаем с фундамента, – объявила она, усадив Анну перед большим экраном в новой, похожей на студию комнате. – С того, что идентифицирует человека быстрее, чем лицо. С голоса. Ваша задача – не подражать. Ваша задача – присвоить.

На экране запустили запись. Ева Орлова на совете директоров холдинга «Орловский концерн». Не публичное выступление, а внутреннее, жёсткое совещание. Анна замерла.

Это был другой голос. Не тот, что звучал в медиа-роликах. Здесь не было намёка на телевизионную благозвучность. Он был сухим, как щебень, низким, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой, которую Анна теперь понимала – след болезни, но здесь она звучала как признак предельной усталости от чужой глупости. Орлова говорила негромко, почти монотонно, но каждое слово било, как молоток по гвоздю.

– …вы предоставили не отчёт, а литературное эссе о своих сомнениях. Меня не интересуют ваши сомнения. Меня интересуют цифры и алгоритмы их исправления. Следующий «шедевр» будет основанием для вашего увольнения. Без выходного пособия. Вопросы?

В кадре мужчина лет пятидесяти, вице-президент, побледнел и беззвучно качнул головой.

– Этот голос, – сказала Галина Сергеевна, ставя запись на паузу, – строится на трёх китах. Изнанка воздушности. Прессинг паузами. Абсолютная конечность интонации. Сейчас объясню.

Урок оказался пыткой. Сначала – физиология. Дыхание. «Голос рождается не в горле, а в диафрагме. Вы дышите как испуганная птичка. Дышите животом. Ощутите, как воздух наполняет вас, как шар». Анна лежала на полу, а Галина Сергеевна клала ей на живот увесистый том энциклопедии. «Поднимите его звуком. Не криком. Звуком».

Потом – артикуляция. Скороговорки, но не быстрые, а нарочито медленные, где нужно было чётко, без единой хрипотцы, выстукать каждый согласный, будто отчеканивая монету. «Не „про-с-то“, а „про-ссс-то“. Кончик языка к альвеолам. Создавайте сопротивление. Звук должен быть плотным, весомым».

И, наконец, самое сложное – интонационный рисунок. Они разбирали фразы по секундам.

– Слушайте, – говорила Галина Сергеевна. – «Меня не интересуют ваши сомнения». Обратите внимание: тон на слове «меня» чуть ниже среднего. Это – позиция силы. Она уже занята. Дальше – небольшой подъём на «не интересуют», но это не вопрос, это констатация. И финал – «ваши сомнения» – произносится с лёгким, презрительным снижением. Как будто вы ставите точку на чём-то ничтожном. Попробуйте.

Анна пыталась. Сначала выходило карикатурно. Злобная старуха из сказки.

– Вы играете злость, – холодно констатировала Галина Сергеевна. – Ева Викторовна не злится. Она констатирует несоответствие стандарту. В её тоне нет эмоции. Есть оценка. И эта оценка – приговор. Ещё раз.

Час за часом. Горло саднило, диафрагма болела от непривычного напряжения. Они отрабатывали одну только эту фразу. Сто раз. Двести. Анна ловила себя на том, что начинает ненавидеть этот голос. Ненавидеть его безапелляционность, его способность уничтожать на расстоянии.

После пяти часов работы Галина Сергеевна объявила:

– Теперь – проверка. Включим запись для принципала.

В углу комнаты зажёгся небольшой индикатор. Значит, Ева наблюдает в реальном времени. Ледяной комок снова сжался под рёбрами у Анны.

– Начинайте, – приказала Галина Сергеевна.

Анна сделала глубокий, диафрагменный вдох, как её учили. Представила не злость, а… холодную, кристаллическую ясность. Ощутила себя не в студии, а во главе стола, за которым сидят вице-президенты, от которых зависит судьба тысяч людей. Она открыла рот.

– Меня не интересуют ваши сомнения.

Звук вышел лучше. Тверже. Но в нём всё ещё была театральность. Отзвук попытки «сыграть».

Наступила пауза. Потом из динамика раздался тот самый, живой, хрипловатый голос. Голос оригинала.

– Вы звучите как горничная, – сказала Ева Орлова без всякой злобы, с отстранённым интересом патологоанатома, – которая изображает королеву. В вашем тоне – вопрос. Скрытый, но он есть. «Правда ли я так думаю? Достойна ли я так говорить?» Это слабость. Королева не изображает. Она – есть. Её слова – это и есть реальность. Вы утверждаете не факт. Вы создаёте его. Попробуйте снова. И выбросьте из головы «горничную».

Связь прервалась. Анна стояла, чувствуя жгучий стыд, смешанный с яростью. Её сравнили с горничной. Унизили тоньше и болезненнее, чем любым криком.

Галина Сергеевна молча смотрела на неё.

– Что я делаю не так? – с вызовом спросила Анна, и её собственный, жалкий голос прозвучал для неё самой предательски.

– Вы не верите, – просто ответила наставница. – Вы пытаетесь технически воспроизвести звук. Но голос Евы Викторовны – это не звук. Это проявление воли. Вы должны не воспроизвести, а излучать. Излучать уверенность, которая не допускает даже мысли о возражении. Завтра начнём с медитаций. Вам нужно найти внутри ту точку, из которой рождается такая правота. Точку абсолютного нуля, где нет страха.

Весь остаток дня Анна была в отключке. Она повторяла фразу про себя, шёпотом, пытаясь поймать это ощущение «излучения». Не получалось. В голове звучало: «горничная, горничная, горничная».

Перед сном, уже в своей капсуле, она встала перед затемнённым экраном, который превратился в зеркало в темноте. Видела своё бледное, уставшее лицо. И сказала в пустоту, глядя себе в глаза, пытаясь выжать из себя хоть каплю той силы:

– Меня… не интересуют ваши сомнения.

Звук упал на пол, разбился о тишину. Фальшиво. Слабо.

Она сжала кулаки. Не отчаяние подступало теперь. Злость. Чистая, концентрированная. Злость на себя, на эту систему, на старуху, которая смела её назвать горничной. И в этой злости, внезапно, родился новый оттенок. Почти что-то знакомое.

Она снова посмотрела в своё отражение. И сказала, уже не пытаясь «сделать» голос Орловой. Она просто выпустила наружу эту злость, облекла её в холод, в безапелляционность:

– Меня. Не интересуют. Ваши сомнения.

На этот раз звук лёг в комнату иначе. Тяжелее. Твёрже. Без вопросительной задней мысли. Он всё ещё не был голосом Евы. Но он уже не был голосом Анны-горничной. Это был голос кого-то другого. Кого-то, кто только что решил, что с него хватит.

Индикатор наблюдения в углу не горел. Но Анна вдруг почувствовала – а что, если наблюдают всегда? Что, если это и был тест? Не на подражание, а на способность найти внутри себя эту тёмную, упругую силу?

Она ложилась спать с новым, тревожным ощущением. Урок сегодня был не про голос. Он был про насилие. Насилие над её природой, над её мягкостью, над её сомнениями. И она, к своему ужасу, поняла, что первая схватка с этим насилием… доставила ей странное, извращённое удовлетворение. Как будто она прикоснулась к источнику той чёрной энергии, что питала легенду об Орловой. И источник этот обжёг её, но и притягивал.

Глава 4: Физическое соответствие

Сон, когда он наконец пришёл, был беспокойным и наполненным звуками: стук метронома сливался со скрипом её собственных суставов и эхом голоса Евы: «…горничная… горничная…». Анна проснулась за минуту до имитации рассвета, в холодном поту, с ощущением, что её тело больше ей не принадлежит. Оно было инструментом, который плохо настроен, и за настройку теперь брались другие.

После завтрака её не повели в студию к Галине Сергеевне. Вместо этого появился Марк Волков, бесстрастный, как всегда.

– Сегодня начинается программа физической коррекции, – объявил он, не глядя ей в глаза, изучая планшет. – Вы прошли первичный цифровой анализ соответствия. Расхождения минимальны, но критичны для подсознательного восприятия. Сначала – консультация и подготовка. За вами придут.

Её провели в другую часть подземного комплекса, похожую на клинику премиум-класса: белые стены, матовый свет, бесшумные двери. В кабинете ждал человек, представившийся доктором Артуром. Лет сорока пяти, с мягкими, почти женственными руками и внимательным, лишённым всякой эмпатии взглядом хирурга-вивисектора.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – сказал он, и его голос был таким же стерильным, как окружающая обстановка. – Мы не будем менять вас. Мы будем… корректировать акценты. Для камеры, для определённого ракурса. Для узнаваемости.

На экране возникло 3D-изображение её лица. Рядом – лицо Евы Орловой с того самого «канонического» фотосеанса. Линии, сетки, стрелки. Доктор Артур щёлкнул указкой.

– Основные точки. Скуловая дуга. У вас она немного мягче, округлее. У Евы Викторовны – острее, выступает сильнее. Это создаёт характерную игру света и тени, «строгость» профиля. Мы добавим объём с помощью инъекций стабильного филлера на основе поликапролактона. Он создаст каркас. Процедура малоинвазивна, реабилитация – несколько дней лёгкого отёка.

– А это… навсегда? – Анна с трудом выдавила вопрос.

– Эффект держится от года до полутора. Этого достаточно, – ответил он, не уточняя, «достаточно» для чего. Для проекта? Для её жизни после?

– Далее – глазная щель. У вас разрез чуть более округлый. У Евы Викторовны – миндалевидный, с лёгким, едва уловимым наклоном внешнего уголка вниз. Это не «опущенные веки», это – взгляд исподлобья, даже когда она смотрит прямо. Достигается минимальной кантопексией. Процедура занимает около часа под местной анестезией. Реабилитация – две недели. Первые дни – отёк, синяки, нельзя напрягать глаза, наклоняться, подвергать зону воздействия высоким температурам или механическому воздействию. Категорически исключена любая физическая активность, ведущая к потоотделению и повышению давления. Понятно?

Он посмотрел на неё поверх очков. Анна кивнула. Мысль о двух неделях в бездействии, с лицом, которое будет меняться без её участия, пугала почти так же, как сама операция.

– План таков: сегодня – коррекция скул. Через неделю, когда первичный отёк спадёт, – работа с глазами. В период восстановления – теория, аудио-уроки, изучение архива. После полного заживления – интенсивный физический и пластический тренинг. Вы по-прежнему будете собой. Просто… оптимизированной версией.

«Оптимизированной версией». Словно она – устаревшее программное обеспечение. Её не спрашивали согласия. Её вели.

В процедурной пахло антисептиком и страхом. Когда игла с гелем вошла под кожу скулы, Анна не почувствовала сильной боли, только давление, тупое и глубокое. Но слёзы выступили на глазах сами собой. Это были не слёзы от боли, а от абсолютной беспомощности. От ощущения, что её лепят, как глину. Доктор Артур работал молча, изредка отдавая тихие указания ассистентке. Его пальцы на её лице были тёплыми, но безжизненными.

После процедуры её отвели не в спортзал, а в небольшой класс. Там за столом сидела новая женщина – Катерина, историк-архивист, как она представилась. Хрупкая, с умными глазами за толстыми стёклами.

– Пока ваше тело адаптируется, мы займёмся памятью, – сказала она. – Не вашей. Её.

На экране пошли фотографии, документы, выписки. Но не сухие факты. Катерина оживляла их. «Видите эту дачу на Карельском перешейке? Ей было семь. Там она впервые поняла, что такое собственность. Соседский мальчик сломал её самодельный лук. Она не плакала. Она просчитала, из чего был сделан лук (ветка яблони, бечёвка от сахарного кулёчка), нашла стоимость замены и вручила его родителям счёт, приложив обломки. Детская жестокость? Нет. Раннее проявление системного мышления».

Анна слушала, и история Евы переставала быть набором дат. Она становилась логической цепочкой, где каждое событие – причина следующего. Голодное студенчество – причина безжалостности в бизнесе. Предательство первого партнёра – причина тотального недоверия. Это было страшнее, чем просто заучивать факты. Это было понимать мотивацию. Видеть мир её глазами. И с каждым часом эти глаза – эти будущие, миндалевидные глаза – казались всё менее чужими.

Через три дня, когда отёк на скулах немного спал, её всё же привели в спортзал. Но не для динамики. Иван, тренер с телом гимнаста, заявил:

– Сегодня – статика. Основа. Вы не будете двигаться. Вы будете держать.

Он заставлял её часами стоять у стены, касаясь её затылком, лопатками, ягодицами и пятками. «Позвоночник – стальной прут. Лёгкие раскрыты. Шея – продолжение позвоночника, макушка тянется к потолку». Потом – сидеть на стуле с прямой спиной, положив на голову лёгкую пластиковую чашу, которую нельзя было уронить. Упражнения были изматывающими своей монотонностью и необходимостью постоянного контроля. Мышцы горели от неподвижного напряжения.

– Ева Викторовна никогда не занималась «спортом», – пояснял Иван. – Но её осанка была безупречна. Это вопрос не мышц, а воли. Вы должны подчинить тело разуму. Заставить его забыть о привычной, ссутуленной позе выживальщицы.

Анна ловила себя на том, что даже в своей капсуле, читая досье, она теперь автоматически выпрямляла спину. Тело начинало запоминать.

Наконец настал день операции на глазах. Это было утром. Перед процедурой доктор Артур ещё раз холодно и чётко перечислил все ограничения. «Сон на спине. Холодные компрессы. Никаких наклонов. Никаких нагрузок. Абсолютный покой для лица».

Процедура под местной анестезией была самой страшной. Она была в сознании. Слышала тихий разговор врачей, щелчки инструментов. Видела, как над её лицом склоняются тени. Ощущала прикосновения, натяжение кожи, но не боль. Абсолютная потеря контроля. Она думала о том, что эти руки меняют не просто разрез глаз. Они меняют её взгляд на мир. Буквально.

После операции первые сутки были туманом. Лёгкая болезненность, отёк, ощущение тяжести век. Ей приносили еду, которую не нужно было жевать интенсивно. Всё остальное время она лежала в полумраке, слушая через наушники записи голоса Евы – не её гневные тирады, а спокойные, аналитические интервью. Голос тек в её сознание, заполняя пустоту страха и беспомощности.

Через два дня, когда синяки пожелтели, а отёк стал спадать, к ней пришёл Лев, гримёр. Он принёс с собой огромный кейс.

– Я не буду вас трогать, – сказал он. – Но вы должны видеть вектор.

Он установил перед ней зеркало и начал работать… на специальном манекене-голове, чьи черты он предварительно подкорректировал пластилином, чтобы они напоминали её новые, не отёкшие контуры. Анна, соблюдая покой, наблюдала, как на нейтральном лице возникают те самые тени, те самые стрелки, те самые «мимические» морщины. Он объяснял каждое движение: «Эта складка – не от возраста. Она от привычки слегка сводить брови, концентрируясь. Её нужно не нарисовать, а предположить светом. Вот так».

Это был гипнотический процесс. Видеть, как из ничего рождается характер, сила, история. Её собственное опухшее, сине-жёлтое лицо в зеркале казалось теперь не уродливым, а заготовкой. Сырым мрамором, в котором уже угадывался контур будущей скульптуры.

Через десять дней, когда швы сняли, а отёк почти сошёл, она впервые полноценно взглянула на себя. И замерла.

В зеркале смотрели её глаза. Зелёные, как и раньше. Но их форма… Она изменилась кардинально. Внешние уголки были чуть опущены, создавая то самое выражение усталой, вечной оценки. «Взгляд исподлобья». Даже когда она смотрела прямо. Это придавало лицу незнакомое, холодное выражение. Скулы, теперь чёткие и высокие, завершали образ. Это было лицо другой женщины. Более строгой. Более уставшей от мира. Более… значительной.

Она медленно, будто боясь спугнуть, попыталась улыбнуться. Улыбка получилась странной, искажённой новой геометрией глаз – не открытой, а чуть кривой, скептической. Улыбка, которая ставит под сомнение то, чему улыбается.

В этот момент без предупреждения зажёгся индикатор наблюдения. В зеркале, в собственном отражении, она увидела в углу комнаты крошечную красную точку. Камера. За ней наблюдали.

– Подойдите ближе к зеркалу, – раздался из динамика голос Евы. Он звучал слабее, чем в прошлый раз, но от этого не менее властно.

Анна повиновалась. Она смотрела в глаза своему новому отражению и в то же время – в объектив камеры, чувствуя, как две реальности накладываются друг на друга.

Долгая пауза. Она слышала на том конце ровное, чуть хриплое дыхание.

– Лучше, – наконец произнесла Ева. – Теперь в них есть вопрос. Но не ваш. Мой. Продолжайте.

Связь прервалась. Анна осталась стоять перед зеркалом. Она поняла, что «лучше» – это не комплимент. Это констатация прогресса материала. Но в её новых, чужих глазах, действительно, теперь жил чужой вопрос. Вопрос той, чью роль ей предстояло играть. И первый, самый страшный шаг был сделан: её собственное лицо перестало быть ей опорой. Оно стало первой успешно сыгранной ролью. Ролью новой, оптимизированной Анны, готовой исчезнуть окончательно.

Глава 5: Прошлое как роль

Мир Анны теперь был поделён на «до» и «после». «До» – это её собственная биография, скудная и плоская, как степной пейзаж: школа, институт, бесконечные кастинги, съёмные углы. «После» – это сложный, многослойный рельеф чужой жизни, который она должна была не просто выучить, а освоить, как альпинист – горный хребет.

Катерина, архивистка, стала её проводником в этот лабиринт прошлого. Их занятия теперь проходили в специальной «библиотеке» – комнате с панорамными экранами, где можно было вызывать любой документ, фото или видео одним касанием.

– Сегодня 1974 год, – объявила Катерина. На экранах всплыли пожелтевшие фотографии Ленинграда, пахнущие, как казалось Анне, пылью книг и дефицитным кофе. – Еве Викторовне двадцать пять. Она – младший научный сотрудник в НИИ материаловедения. Зарплата – 120 рублей. Живёт в коммуналке на Петроградской, в комнате 14 метров, которую получила после смерти родителей.

На экране появилась чёрно-белая фотография: молодая Ева в очках с толстыми линзами, в простеньком платье, стоит у микроскопа. Её лицо сосредоточено, но в уголках губ – не улыбка, а что-то вроде лёгкого, скептического изгиба. Она не просто смотрела в окуляр. Она что-то высчитывала.

– Что она исследует? – спросила Анна.

– Свойства тонкоплёночных покрытий для военной электроники, – ответила Катерина. – Скучно? Для большинства – да. Для неё – нет. Это был идеальный полигон. Мир, подчинённый строгим законам, где результат зависел не от блата или связей, а от точности ума и чистоты эксперимента. Это сформировало её мышление. Мир – это система. Люди – элементы системы со своими коэффициентами полезного действия и трения.

Анна смотрела на ту девушку. Она сама в двадцать пять бегала по кастингам с фотографиями, полная наивных надежд. А эта – уже выстраивала в голове модели вселенной. Имён у неё не было. Только «Ева Викторовна». Обращение на «вы». Она перестала быть человеком для Анны. Она стала кейсом.

Но Катерина не давала ей оставаться в холодной аналитике.

– Теперь включите воображение, – сказала она, переключая экран. Появился план коммунальной квартиры. – Вот её комната. Холодно. Из окна дует. Соседка тётка Маша, вечно пьяная, включает на полную громкость «Голубой огонёк». Ева Викторовна пытается читать научный журнал на английском, который достала через знакомого библиографа. Она слышит каждый смех за стеной, каждый звон рюмок. Что она чувствует?

Анна замолчала. Она вспомнила свою комнату, стук дождя по жести, трещину на потолке. Стыдливую бедность. Но в её случае было отчаяние. А тут…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.