Джоан Роулинг. Гарри Поттер: Последняя глава

Джеймс закатил глаза.

– Не в Хогвартсе – да. Но в школе-то он – профессор Лонгботтом, так ведь? Не могу же я явиться на Травологию и передать, что мы его любим…

Покачав головой в ответ на глупую просьбу матери, он дал выход своим эмоциям, поддев Альбуса:

– Увидимся Ал. Берегись Тестралей.

– Я же думал, они невидимы? Ты же сказал, что они невидимы!

Но Джеймс лишь рассмеялся, позволил матери поцеловать себя, а отцу – ненадолго обнять и тут же вскочил в быстро наполняющийся пассажирами поезд. Они увидели лишь его прощальный взмах перед тем, как он рванул вперед по коридору к своим друзьям.

– Тестрали – вовсе не то, о чем тебе стоит тревожиться, – успокоил Альбуса Гарри. – Они кроткие существа, нечего их бояться. В любом случае, тебе не придется ехать до школы в карете, вы поплывете на лодке.

Джинни поцеловала Альбуса на прощание.

– Увидимся на Рождество.

– Пока, Ал, – сказал Гарри на прощанье, пока сын обнимал его. – Не забудь, Хагрид пригласил тебя на чай в следующую пятницу. Не задирай Пивза. Ни одной дуэли, пока не научишься это делать. И не позволяй Джеймсу себя доводить.

– А если я попаду в Слизерин? – он прошептал это только отцу, и Гарри знал, что лишь момент расставания заставил Альбуса открыть, какой большой и искренний страх владеет им.

Гарри наклонился вниз так, что его лицо оказалось чуть выше лица Альбуса. Единственный из троих детей Гарри, Альбус, унаследовал глаза Лили.

– Альбус Северус, – произнес Гарри так тихо, что лишь Джинни могла слышать его, но она очень тактично сделала вид, будто машет рукой Рози, уже находившейся в поезде, – ты был назван в честь двух директоров Хогвартса. Один из них был из Слизерина и он был, пожалуй, храбрейшим человеком, какого я когда-либо знал.

– Но скажи просто…

– … В таком случае Факультет Слизерина приобретет превосходного ученика, ведь так? Это действительно не важно для нас, Ал. Но если это важно для тебя, ты сможешь предпочесть Гриффиндор Слизерину. Сортировочная Шляпа учтет твой выбор.

– Правда?

– Мой выбор она учла, – заверил его Гарри.

Он никогда прежде не рассказывал об этом своим детям и, сказав об этом Альбусу, увидел изумление на его лице. Но как только двери стали захлопываться вдоль алого состава, а неясные очертания родителей хлынули к нему для прощальных поцелуев и последних наставлений, Альбус впрыгнул в вагон, и Джинни закрыла за ним дверь.

Ученики свешивались из ближайших окон. Множество лиц, и с той, и с другой стороны поезда, казалось, были обращены к Гарри.

– Чего они все уставились? – задался вопросом Альбус, пока вместе с Роуз они крутили шеями, рассматривая других учеников.

– Не беспокойся об этом, – бросил ему Рон. – Это на меня, я чрезвычайно знаменит.

Альбус, Роуз, Хъюго и Лили дружно рассмеялись. Поезд тронулся, и Гарри пошел рядом с ним, глядя на лицо своего сына, уже горящее от волнения. Гарри продолжал улыбаться и махать ему на прощание, пусть даже это и была для него маленькая большая утрата – смотреть, как его сын скользит прочь от него…

Последнее облако пара растворилось в осеннем воздухе. Поезд, изогнувшись, свернул.

Рука Гарри все еще оставалась поднятой в знак прощания.

– С ним все будет в порядке, – прошептала Джинни.

Гарри взглянул на нее, рассеянно опустил руку и коснулся шрама-молнии на лбу.

– Я знаю.

Шрам не тревожил Гарри уже 19 лет. Все было хорошо[4].

Но у вас есть обязательство перед Гарри Поттером как минимум на 5 лет.

– Да и я этим совершенно довольна, потому что мне нравится писать эти книги. Да, я счастлива, я люблю это. [пауза] Это все, что я могу сказать на эту тему, извините. [смеется]

Вы изменились с тех пор, как я встретил вас в Лондоне на вручении премии «Smarties».

– Да, это случилось после… Я выиграла премию Smarties примерно через месяц после того, как продала права в Америке. Это была большая перемена в моей жизни в целом… Моей повседневной жизни, потому что после этого люди стали… Журналисты, в частности… Заинтересовались мной. Раньше им не было до меня дела, а теперь такой интерес. Так что это был «крутой путь обучения», так это, кажется, называют. Какое-то время это было немного страшно.

А как насчет самого получения премии?

– «Smarties» все организовали потрясающе. Вы, наверное, знаете, что там голосуют исключительно дети. И выиграть это было просто чудесно, абсолютно чудесно. Отчасти потому, что многие публикации были сосредоточены на том факте, что я была матерью-одиночкой и писала в кафе; это совершенно правда и интересно, и я понимаю, почему это хорошая история. Но когда вы выигрываете «Smarties», это означает: «и между прочим, книга тоже, может быть, неплоха». Так что это много значило для меня.

А что дети говорили вам? Я имею в виду, когда ребенок впервые подошел к вам и сказал: «Это вы написали Гарри Поттера?»

– Сначала они всегда спрашивают: «Откуда вы берете идеи?» И очевидный ответ: да откуда мне знать? Они просто приходят и все. Но это так скучно. Поэтому я пытаюсь говорить о тех идеях, у которых я могу найти какую-то причину. И они много спрашивают меня о квиддиче, почему я так его назвала и откуда взяла правила. И их интересуют выдуманные слова. Они часто хотят знать, почему я называю немагических людей магглами[5], потому что им нравится это слово, они думают, что оно смешное. И это, очевидно, происходит от «магглов».

Вы помните, что конкретно сказал вам какой-нибудь ребенок?

– Было много разного. Мне больше всего понравилось не то, что кто-то сказал, а девочка, которая написала мне после того, как я посетила ее школу. Она написала мне письмо: «Вы были очень милы к нам и очень-очень интересны, но вам действительно стоит причесать волосы». Мне это очень понравилось. И я получаю письма от маленьких девочек, которые присылают мне свои фотографии и спрашивают, могут ли они сыграть Гермиону в фильме, и я говорю: «Фильма нет, и если бы он был, я бы не занималась кастингом, так что извините. Но спасибо за ваше фото, оно прекрасно». Иногда у меня возникает чувство, что мальчиков подталкивают писать, потому что их матери так поражены, что они читают книгу. Мальчики склонны писать о том, сколько раз они перечитывали книгу. Они так гордятся собой, что продолжали перечитывать ее. И часто я чувствую, что искупила свою вину за то… что написала такую длинную книгу. Главной проблемой для издателей до того, как «Bloomsbury» взяли книгу, было то, что она слишком длинна для девятилетнего. Но я получаю удивительно много писем от детей, которые говорят: «Я рад, что она такая длинная, потому что большинство книг, которые мне нравятся, заканчиваются слишком быстро». Что обнадеживает. Столько слышишь о том, что дети не играют и не читают, но нет – и играют и читают.

Но когда вы писали ее, думали ли вы, что пишете для девяти-двенадцатилетних?

– Нет. Пока «Bloomsbury» не открыли мне глаза, я не знала, для кого пишу – это правда. За исключением того, что я иногда избегала многосложного слова там, где подошло бы хорошее односложное, я никогда не останавливалась, чтобы подумать об этом. Я пишу то, что мне нравится читать, честно говоря, и мне было интересно посмотреть, какой возраст издатель сочтет подходящим, потому что я действительно не знала.

Вы чувствуете, что пишете для всех?

– Ну, я чувствую, что пишу для всех, потому что уверена, что если бы кто-то другой написал эти книги, мне бы понравилось их читать, а мне на следующей неделе исполняется 33, так что я надеюсь, что пишу их для всех. Я много слышала… Я получила удивительное количество писем от взрослых, которые без стеснения… Они не говорят: «О, я купил это для своей дочери», они просто говорят: «О, я взял ее и мне очень понравилось». И лучшее было от шестидесятилетней женщины, которая хочет вступить в фан-клуб Гарри Поттера. Мне это очень понравилось.

Она прочитала и сказала: я хочу вступить в фан-клуб?

– Да. Без отмазок вроде «это для моих внуков» – я хочу вступить в фан-клуб. Это было блестяще.

Вы чувствуете необходимость бороться за свой текст?

– Да, думаю, да. Единственный контроль, который у вас действительно есть как у писателя, как у автора, – это то, что вы… Было довольно много интереса: разные телевизионные и кинокомпании проявляли интерес… Единственный контроль, который у вас есть, – это подписать контракт с тем, в кого вы действительно верите, что он сделает правильный фильм. Но после этого это выходит из-под вашего контроля. Так что да, я чувствую беспокойство по этому поводу и нервничаю, и я подпишу контракт только тогда, когда действительно поверю, что это так. Но это всегда шаг веры, очевидно.

Извините за то, что играю адвоката дьявола, но что если за дело возьмутся в Америке, в «DreamWorks» или «Disney»? Ведь есть вероятность, что у них Гарри Поттер не будет англичанином.

– Я не могу ничего сказать на эту тему. Но это точно не будет «DreamWorks» или «Disney»[6]. Мы можем это вырезать из записи? Мне не положено этого говорить – мой агент, типа, пристрелил бы меня. Но… Я хочу, чтобы Гарри был англичанином. Я буду бороться изо всех сил за то, чтобы он был англичанином. Если он не будет англичанином, то не из-за недостатка моих усилий. Полагаю, в крайнем случае мне придется пикетировать кинотеатр. Что я могу поделать?

Насколько далеко вы продвинулись?

– Да, я только что закончила третью книгу. Это был самый сложный сюжет на данный момент, так что моя голова все еще забита им. Довольно сложно продвигать вторую книгу, когда голова полна третьей, и так будет продолжаться до седьмой книги, очевидно, когда я, вероятно, буду чувствовать, помимо грусти, еще и облегчение, что наконец смогу говорить о чем угодно, ничего не раскрывая.

Как называется третья книга?

– Третья книга называется «Гарри Поттер и узник Азкабана», что ничего не будет значить для вас, если вы не читали вторую. Я не пытаюсь продать больше книг, я просто говорю, как есть. Это бессмысленно, если вы не читали вторую.

Сюжет намного сложнее?

– Да. В некотором смысле я надеюсь, что это самый сложный сюжет, но иногда нельзя сказать, пока не пройдешь примерно половину. Поэтому мне очень нравится писать ее, но если будет сложнее, моя голова взорвется. Думаю, пока это самая сложная из всех.

Насколько тяжело писать?

– В какой-то степени вообще не тяжело. Я люблю это больше всего. И это мечта – просто проснуться утром и подумать, что я буду делать сегодня, и сказать: я пишу, и мне за это платят. Это мечта всей моей жизни. Но я сама все усложняю, бесконечными переписываниями. Иногда ты тратишь… Я трачу, не знаю, как все… Целый день, глядя на лист бумаги, и уходишь с тремя строчками. В другие дни я могу написать 2000 слов, 3000 слов и остаться довольной почти всеми. Вероятно, самое тяжелое – никогда нельзя сказать, когда придет вдохновение.

Примечания