- -
- 100%
- +
Земля была везде. Во рту, в глазах, в волосах, въелась под ногти. И она дрожала. Нет, не просто дрожала – вибрировала мелкой, злой дрожью, которая отдавала в челюсть и в самое сердце.
Я лежала, вжавшись лицом в жесткую траву, пахнущую полынью и гарью. Грохот был таким плотным, что, казалось, его можно было потрогать руками. Он не просто бил по ушам – он проникал внутрь черепа, выстукивая там бешеную дробь.
Сквозь сжатые веки пробивался оранжево-черный свет, он рвал тьму на куски.
- А-а-а! – заорала я, но мой крик утонул в общем гуле, растворился, как ложка сахара в кипятке.
- За Роди-и-ину! – этот вопль пронесся где-то совсем рядом, почти над моей головой, и по земле застучали тяжелые сапоги.
Я зажмурилась еще сильнее, до цветных кругов, и вцепилась пальцами в траву, словно она могла меня спасти, укрыть, утащить вглубь, подальше от этого ада. Сознание цеплялось за пустоту. Кто я? Где я? Как я здесь оказалась? В голове не было ни одной мысли, только этот звон и грохот. Пустота, вакуум, белый лист.
В ушах заложило от следующего взрыва, он швырнул меня, и я перевернулась на спину, открыв глаза.
Небо надо мной было серым от дыма, и по этому небу, перепрыгивая через кочки и воронки, бежали люди. Много людей. В каких-то странных мешковатых одеждах цвета хаки, с винтовками наперевес. Они бежали туда, откуда летели огонь и смерть. Один споткнулся, взмахнул руками и упал, так и не добежав.
- За Ста-а-а-лина! Ура-а-а! – новый крик прокатился над полем, хриплый, какой-то нечеловеческий.
Сталина? Мысли ворочались тяжело, как камни в воде. Что за Сталин? Что за Родина? Почему они так кричат?
Я приподнялась на локтях и посмотрела вниз, на себя. И тут страх, который был просто животным ужасом, сменился чем-то другим – ледяным, парализующим. На мне было легкое, тонкое платье. Оно было когда-то, наверное, симпатичным – в мелкий, синий цветочек, с кружевным воротничком. Но сейчас оно было разорвано у плеча, перепачкано землей и какой-то зеленью. Ниже колена подол болтался мокрой тряпкой.
А на ногах… босоножки. Дурацкие босоножки на невысоком, но таком неуместном здесь каблуке. Одна пряжка расстегнулась и волочилась по земле. Кожаные ремешки, тонкие и изящные, были перепачканы грязью. Это было неправильно. Кричаще, до скрежета в зубах неправильно. Здесь все были в сапогах, в тяжелой одежде, с оружием. А я – как на праздник.
- Что здесь происходит? – дико закричала я себе в пустоту, но голос сорвался на хрип.
Мимо, пригибаясь, пробежал молоденький парень, почти мальчишка. На бегу он обернулся, увидел меня, и в его глазах мелькнуло такое же дикое удивление, как и у меня. Но он не остановился, побежал дальше, туда, где гремело и рвалось.
Я заставила себя подняться. Ноги дрожали, каблуки предательски уходили в мягкую землю. Вокруг свистело, выло, ухало. Меня шатнуло в сторону, и я, не удержав равновесия, снова упала на колени, больно ударившись о что-то твердое.
Я зажала уши ладонями, закрыла глаза и сжалась в комок, пытаясь стать маленькой, незаметной, пытаясь исчезнуть. В голове билась только одна мысль, глупая, беспомощная, детская: «Это сон. Это просто страшный сон. Сейчас я проснусь. Сейчас я открою глаза, и будет тихо, и я буду лежать в своей кровати…».
Но грохот не стихал. Земля подо мной продолжала вздрагивать. И где-то совсем рядом, перекрывая канонаду, снова зазвучало это могучее, страшное и непонятное «Ура!».
Не знаю, что заставило меня подняться. Наверное, тот самый древний, животный инстинкт, который кричит: «Опасно! Беги!», когда вокруг умирают люди. Я не могла больше лежать, вжимаясь в эту проклятую землю, слушая, как рядом хрипят и стонут раненые.
Я вскочила на ноги.
И побежала.
Куда – я не знала. Просто туда, где, как мне казалось, было меньше дыма, меньше этих жутких разрывов. Каблуки увязали в мягкой весенней земле, я споткнулась о чью-то руку, безвольно откинутую в сторону, взвизгнула и понеслась дальше. В голове не было ни одной мысли – только мутная пелена ужаса застилала глаза.
Вокруг свистело. Этот звук я запомню на всю жизнь – высокий, тонкий, противный, будто комариный писк, только во много раз злее. И после каждого такого свиста – взрыв, удар, комья земли летят в спину.
Я бежала, спотыкалась, размазывая по лицу слезы и грязь. Легкие горели. Платье противно липло к ногам. В какой-то момент босоножка совсем соскочила, и я побежала босиком, не чувствуя, как острая трава и какие-то палки режут ступни.
- Помогите! – закричала я, но мой крик утонул в общем грохоте. – Кто-нибудь!
И тут я услышала этот звук. Свист, который был громче, ближе, страшнее всех предыдущих. Он летел прямо на меня. Я замерла на долю секунды, понимая, что сейчас – все. Сейчас меня разорвет на куски, и я так и не вспомню, кто я, как здесь оказалась и почему умираю в этом аду в дурацком платье в цветочек.
Чья-то рука с силой дернула меня за плечо, швырнув на землю с такой мощью, что у меня перехватило дыхание.
Я упала, больно ударившись локтем. А в следующее мгновение сверху на меня обрушилось тяжелое, жесткое тело. Оно накрыло меня полностью, прижало к земле, вдавило в нее.
Бабах!
Взрыв грохнул так близко, что меня на мгновение оглушило. В ушах зазвенело, в глазах потемнело. Сверху посыпалась земля, мелкие камешки застучали по спине, по голове.
Тело, накрывшее меня, дернулось, но не ослабило хватку. Я чувствовала запах пота, пороховой гари и еще чего-то терпкого, мужского, чужого. Чувствовала, как часто-часто бьется чужое сердце – или это мое собственное колотится где-то в горле?
Свист стих. Грохот отодвинулся.
Человек надо мной приподнялся, перенося вес на локти, и посмотрел вниз.
Я увидела глаза.
Зеленые.
Не просто зеленые – изумрудные, с темными крапинками, обрамленные густыми ресницами, выгоревшими на солнце. Они смотрели на меня с каким-то диким, неверящим изумлением. Лица я почти не разглядела – только скулу, покрытую пылью и копотью, да прядь темных волос, выбившуюся из-под пилотки.
- Жива? – выдохнул он мне в лицо хрипло, отрывисто.
Я хотела ответить, хотела сказать хоть что-то, но губы не слушались. Я смотрела в эти зеленые глаза, и вдруг почувствовала странное, невероятное спокойствие. На одну секунду война перестала существовать. Остались только они – две изумрудные льдинки в прокопченном лице.
- Ты… - прошептала я одними губами.
Он не дал мне договорить. Резко дернулся, оглядываясь назад, будто оценивая обстановку, потом снова перевел взгляд на меня. В его глазах мелькнуло что-то – то ли злость, то ли отчаяние.
- Лежи! – рявкнул он и начал подниматься.
Я увидела его спину. Гимнастерка на спине была разорвана в клочья, и сквозь прорехи проступала темная, страшная, мокрая ткань. Кровь.
Он ранен.
Он прикрыл меня собой и получил осколки в спину.
Я хотела закричать, хотела схватить его за руку, но тело вдруг стало ватным, чужим. Зеленые глаза на мгновение вспыхнули передо мной в последний раз, а потом мир поплыл, покачнулся и начал медленно погружаться в темноту.
Последнее, что я услышала – чей-то далекий крик: «Санитара! Лейтенанта ранило!».
А потом была тишина.
Глава 1
Сознание возвращалось медленно, тяжелыми, вязкими толчками. Сначала – звук. Далекий, приглушенный, будто через толщу воды. Стоны. Много стонов. Низкие, мужские, протяжные. Где-то рядом кто-то сдавленно матерился сквозь зубы, где-то дальше – выл раненый.
Потом – запах. О, этот запах я не спутаю ни с чем, даже если проживу сто лет. Йод, карболка, копоть, гнилая солома и что-то сладковато-приторное, тошнотворное, от чего подкатывало к горлу. Кровь. Так пахнет кровь, когда ее много.
Попыталась открыть глаза. Веки были тяжелыми, словно свинцовыми, ресницы слиплись. С третьей попытки мне это удалось, но в глазах все плыло, двоилось, троилось. Надо мной нависал какой-то серый, неровный потолок. Дощатый. Сквозь щели пробивались тонкие лучи света, и в них плясали мириады пылинок.
Я попробовала пошевелиться – и едва не закричала от резкой боли, прострелившей плечо. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Пришлось замереть, часто дыша, и просто смотреть в этот проклятый потолок, пытаясь понять: где я, что со мной, кто я?
Память была пустой. Абсолютно. Как белый лист бумаги, как чистое небо без единого облачка. Я не помнила ничего. Совсем. Ни имени, ни возраста, ни того, откуда я. Это было так страшно, что на миг затмило даже боль и эти жуткие звуки вокруг.
Я осторожно повернула голову налево.
И мир обрушился на меня с новой силой.
Я лежала на чем-то, что отдаленно напоминало носилки. Вдоль стен, прижимаясь друг к другу, тянулись такие же импровизированные лежанки – доски на кирпичах, соломенные тюфяки прямо на земляном полу, а кое-где и просто солома, наваленная в углу. И везде – люди.
Раненые. Их было так много, что у меня перехватило дыхание. Замотанные в бинты головы, культи, торчащие из-под серых одеял, залитые кровью гимнастерки, чьи-то ноги в обмотках, безвольно свесившиеся с нар.
Напротив меня, в каких-то двум метрах, сидел, прислонившись спиной к бревенчатой стене, молодой боец. Лицо у него было белое, как мел, глаза закрыты, а вместо правой руки – окровавленный обрубок, кое-как перетянутый жгутом. Он мелко-мелко дрожал и раскачивался вперед-назад, вперед-назад.
Рядом с ним, на корточках, стояла девушка в белом замызганном халате поверх гимнастерки. Халат был когда-то белым, наверное, но сейчас – бурым от крови, с рваным подолом. Девушка быстро, профессионально, меняла ему повязку, прикусив губу от усердия, а он даже не открывал глаз – только вздрагивал всем телом при каждом прикосновении.
- Потерпи, миленький, потерпи, - приговаривала она тихо, не поднимая головы. – Сейчас легче станет, сейчас…
Где-то в углу, отгороженном простыней, натянутой на веревку, работали врачи. Я не видела их, но слышала отрывистые, резкие голоса:
- Зажим! Быстро зажим, мать твою! Не видишь, артерия?
- Давлю, товарищ военврач, давлю!
- Пилу! Давай, давай, некогда…
Пилу? Какая пила? Я не успела додумать эту мысль, как оттуда донесся звук. Хруст. Мокрый, чавкающий, тошнотворный хруст, от которого меня вывернуло бы наизнанку, если бы в желудке хоть что-то было.
Я зажмурилась изо всех сил, вцепилась здоровой рукой в край своих носилок. Дерево было шершавым, с занозами. Реальным.
Мимо кто-то пробежал, чуть не задев меня. Я открыла глаза. Медсестра – совсем девчонка, лет восемнадцати, с двумя тощими косичками и безумными глазами – тащила охапку окровавленных бинтов. Ее халат спереди был черным от крови, на щеке – развод грязи, смешанный со слезами.
- Танька, в третью палату! – заорали от входа. – Двоих принесли!
Танька метнулась туда, бросив бинты прямо на пол, рядом с чьей-то отрезанной ступней, на которую я только сейчас обратила внимание. Ступня лежала в серой портянке, почти домашняя, обычная, только отдельно от тела.
Меня замутило. Сильно. Я отвернулась, пытаясь дышать ртом, чтобы не чувствовать этот запах, и уперлась взглядом в окно. Вернее, в то, что его заменяло - затянутый марлей проем. Марля была серая от пыли, кое-где порванная, и в дыры виднелось яркое, совершенно мирное майское небо. Синее, чистое, с кучевыми облаками. Как будто там, снаружи, не было этой бойни.
- Очухалась?
Голос раздался прямо надо мной. Я вздрогнула и перевела взгляд.
Надо мной стояла полная немолодая женщина в халате, повязанном поверх ватника. Халат был застегнут криво, на одну верхнюю пуговицу, на груди – пятна йода и свежей крови. Лицо у женщины было усталое, серое от недосыпа, с глубокими морщинками у рта. Но глаза – цепкие, быстрые, внимательные. Она уже протягивала руку к моему лбу, сухая, горячая ладонь легла на кожу.
- Температуры вроде нет, - сказала она скорее себе, чем мне. – Контузия, говорили. Память? – она наклонилась ближе, заглядывая мне в глаза. – Соображаешь? Как звать, помнишь?
Я открыла рот. И поняла, что не знаю ответа.
- Я… - голос сорвался, вышел хриплым, чужим. – Я не помню. Совсем.
Женщина выпрямилась, покачала головой, но удивления на ее лице не было. За этот год она, видимо, насмотрелась и не такого.
- Ясно. Документов при тебе нет. Оделась… - она с сомнением оглядела мое платье, вернее то, что от него осталось – грязные лохмотья, прикрытые какой-то рванью. Видимо, меня укрыли чем-то сверху. – Откуда ж ты такая выряженная взялась?
Я молчала. Что я могла ответить? Я сама хотела бы знать.
- Ладно, - махнула рукой женщина. – Разберемся. Попозже зайду. Лежи пока. Руку не тревожь – осколком царапнуло, зашили. Повезло тебе, легко отделалась.
Она уже развернулась, чтобы уйти, но я вдруг поймала ее за край халата.
- Постойте… - прохрипела я. – Тот… лейтенант. Который меня спас. Зеленые глаза. Он здесь? Он жив?
Женщина обернулась, и в ее усталых глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.
- А, Волошин? – переспросила она. – Старший лейтенант Волошин? Жив твой лейтенант. В спину ему осколки вошли, спина – решето. Но жив. Крепкий мужик. Вон там лежит, - она мотнула головой куда-то в конец палаты. – Только к нему пока не ходи. Без сознания он. Может, и к лучшему – легче заживает.
Она ушла, а я осталась лежать, глядя в потолок, и в ушах звенело: «Жив. Жив твой лейтенант».
Странно. Я даже не знала его имени до этой минуты. Волошин. Старший лейтенант Волошин. Человек с зелеными глазами, который вырвал меня из-под смерти, приняв удар на себя.
Я закрыла глаза, и под веками снова вспыхнули эти изумрудные крапинки. И странное, необъяснимое чувство – что я обязана ему не просто жизнью. Чем-то большим.
Вокруг продолжали стонать, кричать, звать санитаров. Пахло кровью и смертью. Где-то за стеной, наверное, совсем рядом, глухо ухали разрывы – фронт был близко.
А я лежала и смотрела на пыльный солнечный луч, пробивающийся сквозь щель в дощатой крыше, и пыталась вспомнить, кто я. Но в голове было пусто. Только зеленые глаза и странное чувство, что мой дом теперь здесь. Среди этих людей.
Глава 2
Я не знаю, сколько проспала. Время здесь будто перестало существовать – его измеряли не часами, а стонами раненых, приходами медсестер, сменой тусклого света в щелях дощатой крыши.
Когда я открыла глаза, было утро. Я поняла это по свету – он был золотистым, мягким, совсем не таким беспощадно-ярким, как в прошлый раз. Пылинки в лучах танцевали как-то спокойнее, что ли. Где-то далеко, за стенами, пела птица. Иволга. Я вдруг отчетливо поняла, что это иволга, хотя откуда я это знала – понятия не имела.
Память все еще молчала.
Я прислушалась к себе. Голова уже не кружилась, тошнота отступила. Плечо ныло тупой, привычной уже болью, но двигать рукой было можно, если осторожно. Тело чувствовало себя странно – будто налитый свинцом, но в то же время живым, окрепшим после долгого забытья.
Я села.
В госпитале было тише, чем вчера. Тише – но не тихо. Стоны никуда не делись, они стали фоном, к которому оказывается, можно привыкнуть. Раненые спали или лежали с открытыми глазами, глядя в потолок. Кто-то тихо молился, кто-то просто смотрел.
Медсестра с косичками – Таня, кажется – сидела у входа на табурете, привалившись к стене, и спала. Голова ее свесилась на грудь, руки безвольно лежали на коленях. Халат на ней был чистый, наверное, сменила. Лицо во сне казалось совсем детским, несмотря на синяки под глазами.
Я осторожно спустила ноги с носилок. На мне была такая же рвань, прикрывающая тело, но под ней я нашла свое платье – вернее то, что от него осталось. Кто-то, видимо, наспех заштопал самые страшные дыры крупными, неровными стежками. Я погладила ткань пальцами – синий цветочек, кружевной воротничок. Чужое, не мое, и одновременно – все, что у меня было.
Вместо босоножек рядом стояли грубые кирзовые сапоги, явно не моего размера, и стоптанные, но чистые портянки. Кто-то позаботился.
Я обулась. Сапоги были велики и болтались на ноге, но это было лучше, чем босиком.
Медленно, держась за стену, я двинулась вдоль нар туда, куда вчера махнула рукой та женщина-врач. Туда, где, по ее словам, лежал Волошин.
Сердце колотилось где-то в горле. Я не знала, что скажу. Просто «спасибо»? Смешно. Какое «спасибо» может быть за спасенную жизнь? Но молчать я тоже не могла. Я должна была увидеть его. Убедиться, что с ним все в порядке.
Я миновала троих раненых. Один, безногий, смотрел в потолок остановившимся взглядом и не моргал. Другой, с перевязанной головой, тихо позвал:
- Сестра… пить…
Я замерла, оглянулась на спящую Таню, потом на него. Метнулась взглядом – на табурете рядом с ним стояла кружка с водой. Я протянула ее, поддерживая его голову. Он пил жадно, обливая подбородок, потом откинулся и закрыл глаза.
- Спасибо, дочка, - прошептал еле слышно.
Я пошла дальше. Вот он, тот угол, отгороженный простыней. Я отодвинула край ткани – простыня была жесткой, колючей, пахла хлоркой.
За ней было пусто.
Носилки, на которых, видимо, лежал раненый, были аккуратно застелены свежей соломой. Бинты, окровавленные, скомканные, валялись в углу в куче. А его не было.
Я стояла и глупо хлопала глазами, не в силах осознать увиденное. Сердце сначала ухнуло вниз, а потом забилось где-то в пятках, часто-часто, как у пойманной птицы.
- Нет его, - раздалось сбоку.
Я вздрогнула и обернулась. Та самая женщина-врач, что вчера щупала мой лоб, стояла рядом, протирая руки окровавленной ветошью. Сегодня она выглядела еще более усталой, если это вообще было возможно.
- Умер? – спросила я, и голос мой прозвучал глухо, будто не мой.
- Живее всех живых, - женщина усмехнулась уголком рта, но усмешка вышла невеселой. – Ушел.
- Как ушел? Куда? Он же раненый!
- Раненый, - кивнула она. – Спина в осколках, перевязку только на рассвете делали. А он встал, оделся и ушел. Сказал – у него взвод без командира, ему на позицию надо. Я ему: «Товарищ старший лейтенант, вы ж истекаете кровью!» А он… - она махнула рукой, в которой держала ветошь. – Сказал, что перевяжут там, если что. Не впервой.
Я молчала, переваривая услышанное.
- Когда? – спросила я, наконец.
- На зорьке ушел, часа три назад. Только начало светать. Поднялся, пока все спали, перевязался сам, насколько смог, и ушел пешком. Сказал, тут недалеко, их часть вон за тем леском стоит.
Я смотрела на пустые носилки и чувствовала, как внутри поднимается странное, горькое чувство.
- Вы ему хотели спасибо сказать? – спросила женщина, глядя на меня с каким-то новым, более теплым выражением. – Таких, как он, много. Спасают, рискуют, а потом встают и уходят, даже перевязываться не дают. Некогда им, видите ли.
Я кивнула.
- А вы откуда такая взялись? – вдруг спросила она, окидывая взглядом мое заштопанное платье и огромные сапоги. – В нашей форме не ходите, документов нет, память отшибло. Эвакуированная?
- Я не знаю, - честно ответила я. – Я правда ничего не помню. Только поле… взрывы… и лейтенанта.
Женщина вздохнула.
- Ладно, Бог с тобой. Разберемся. Помогать-то нам будешь? Руки у тебя целы, ноги ходят. А у нас людей не хватает, сама видишь.
Я посмотрела на палату, полную стонущих, израненных людей, на спящую Таню, на окровавленные бинты в углу. Потом снова на пустые носилки, где совсем недавно лежал тот, кто спас мне жизнь.
- Буду, - сказала я твердо. – Научите.
Женщина кивнула, будто другого ответа и не ждала, и пошла дальше по своим делам, бросив на ходу:
- Ну, тогда иди умойся пока. Танька проснется – скажи, чтоб дала тебе одежду, новую обувь, халат и показала, где вода. Работы много.
Я осталась стоять у пустых носилок, глядя на примятую солому.
Глава 3
Таня проснулась через час. Открыла глаза, испуганно вскочила, оглядывая палату, будто проверяя, не случилось ли чего без нее, и тут же наткнулась на меня взглядом.
- О, очнулась, - выдохнула она, поправляя косички. – Ну как ты? Голова не болит? Память не вернулась?
Я покачала головой. Память молчала, и это начинало пугать уже по-настоящему. Как можно жить и ничего о себе не знать?
- Ничего, - махнула рукой Таня. – У нас тут один боец три недели ничего не помнил, а потом как бахнет – все вспомнил. И жену, и детей, и как корову звали. Так что придет к тебе память.
Она оглядела меня с ног до головы, задержалась взглядом на заштампованном платье и сапогах не по размеру и вздохнула.
- Пойдем. Оденем тебя по-человечески. А то ходишь как чучело огородное, прости господи.
Я послушно поплелась за ней.
Мы вышли из палаты в узкий коридор, сбитый из неструганных досок. Коридор вел в другую пристройку, поменьше. Там стояли деревянные ящики, на веревках сушились бинты, пахло мылом и еще чем-то терпким, лекарственным.
Таня порылась в одном из ящиков и извлекала оттуда аккуратно сложенную одежду.
- Вот. Гимнастерка, юбка, пилотка. Белье, портянки. Сапоги сейчас подберем, у нас есть убитые… то есть, - она запнулась, - снятые с убитых, но чистые, обработанные. Ты не брезгуй, у нас тут все такое.
Она говорила это буднично, как о чем-то само собой разумеющемся, и я вдруг поняла, что здесь смерть – не трагедия, а быт. Часть работы. Часть жизни.
Я взяла гимнастерку в руки. Сукно было грубым, колючим, пахло потом, махоркой и той самой карболкой. На вороте, с изнанки, чернильным карандашом было выведено: «Смирнова П. А. 42г.». Бывший владелец. Скорее всего мертва.
- Не брезгую, - сказала я тихо и начала раздеваться.
Свое платье я сняла с каким-то странным чувством. Оно было единственной ниточкой, связывающей меня с той, прежней жизнью, которую я не помнила. Но оно было рваным, грязным и совершенно неуместным здесь. Таня свернула его аккуратно и убрала в тот же ящик.
- Сохраним, - сказала она. – Вдруг пригодится. Для памяти.
Гимнастерка оказалась велика в плечах, но Таня ловко подвернула в рукава и затянула поясной ремень так, что сидеть стало терпимо. Юбка – темно-синяя, длинная, ниже колен – тоже болталась на талии, но Таня подоткнула ее сзади и заколола английской булавкой.
- Ничего, - оглядела она результат. – Красивая ты. Даже в этом мешке видно. Глаза у тебя… странные. Какого цвета?
- Не знаю, - пожала я плечами. – Я себя в зеркало не видела с тех пор…
Таня метнулась к стене, где на гвоздике висел маленький осколок стекла, вставленный в картонную рамку.
- На, смотрись.
Я взяла в руки это подобие зеркала и впервые увидела свое лицо.
На меня смотрела незнакомка. Русые волосы, спутанные, с соломой, обрамляли бледное лицо. Большие глаза – и правда странные, какого-то серо-зеленого, болотного цвета, с темными кругами под ними. Губы потрескались, на скуле – ссадина. Я всматривалась в черты, пыталась поймать хоть какое-то узнавание, хоть искру памяти. Ничего.
- Красивая, повторила Таня. – Мужики наши заглядываться будут. Ты это… смотри там, не того. У нас с этим строго, но всякое бывает.
Она отвела меня обратно в палату и вручила белый халат. Халат был старый, застиранный до серости, с бурыми пятнами, которые уже не отстирывались, с чужой фамилией на вороте.
- Надевай поверх формы. И пойдем, покажу, что делать. Работы – вагон.
Я надела халат. Он был длинный, почти до пят, пах так же, как все здесь, - кровью и лекарствами. Но в нем я вдруг почувствовала себя не просто чужой, потерянной девушкой, а кем-то, у кого появилось дело. Смысл.
Первое, чему меня научила Таня, - менять повязки.
- Смотри, - говорила она, ловко орудуя бинтами и ножницами. – Бинт ведешь сверху вниз, чтобы край не топорщился. Узел – сбоку, чтобы больной не лежал на нем. Туго не затягивай – отечет. Слабо – сползает.
Я смотрела и запоминала, хотя руки тряслись. Первому раненому, которому я меняла повязку, было лет сорок. Мужик с бородой, с перебитой ногой. Он смотрел на меня с любопытством.
- Новенькая? – спросил он, морщась, когда я прикоснулась к ране. – Раньше не видел.
- Новая, - кивнула я, стараясь не смотреть на гноящуюся дыру в его ноге.