Академия злодеек. Я не умру ради героя

Глава 1

Ветер над Чёрным утёсом пах не морем, а старой солью и мокрым железом.

Закрытый экипаж трясло последние два часа пути, пока кони вслепую втягивали повозку по вырубленному в базальте серпантину. Дорога из провинции Ревен заняла почти сутки, и всё это время в кармане моего дорожного шерстяного пальто лежало письмо судебной палаты. Бумага по краям обтрепалась от пальцев. В левом нижнем углу стояла сургучная печать уездного магистрата, удостоверявшая, что Лиора Вельт, четыре года состоявшая младшим переписчиком реестров и протоколов допроса, уволена по собственному прошению без выходного пособия.

Официально — ради продолжения магического образования.

Неофициально — потому что в доме на окраине Ревена у шестнадцатилетней Нессы две недели назад потемнела вена на правом запястье. Тонкая, как волосок, серо-пепельная линия теневой метки.

В провинции с такими не церемонились. Если метка наливалась чернотой, за девушкой приходили конвойные из надзорного корпуса. Семью лишали налоговых льгот, дом опечатывали, а носительницу увозили в столицу, где распределительный совет определял её судьбу. Для дочерей обедневших родов судьба была ровно одна: их распределяли в расходные категории.

У Нессы не было шансов уцелеть под надзором. У неё была наша фамилия.

Когда карета со скрежетом замерла, кучер даже не стал слезать с козел. Он лишь стукнул рукоятью кнута по просмоленной крыше:

— Конечная, барышни. Ворота Масок. Выгружайте пожитки, пока прилив не захлестнул нижний мост. Обратно порожняком пойду.

Я поправила ремень потертого саквояжа, где лежали две сменные сорочки, дорожная чернильница в медном футляре и дюжина стальных перьев, и толкнула дверцу.

Холод ударил в лицо сразу. Мелкая, колючая водяная пыль летела из пропасти, где в сотне ярдов внизу бились о рифы невидимые в сумерках волны. Впереди, рассекая вечерний туман, вырастала циклопическая громада Академии Масок. Черные гранитные башни казались не построенными руками каменщиков, а выдавленными из толщи скалы гигантским подземным давлением. В узких стрельчатых окнах верхних ярусов не горело ни одного огня. Единственный свет исходил от двух чаш у подножия кованых створ ворот: там гудело белесое, чадное пламя, в котором мерно потрескивали куски смоляного торфа.

Вместе со мной из трех экипажей вышли еще шестеро.

Девушки жались друг к другу, кутаясь в дорожные накидки. Большинство не смотрело вверх — они смотрели себе под ноги, на скользкие плиты площадки, стараясь не слышать глухого гула прибоя за парапетом. Я знала этот сорт страха: так вели себя мелкие лавочники в судебной палате, когда им зачитывали повестку об отчуждении имущества за долги. Когда выбора больше нет, человек инстинктивно сужает мир до кончиков собственных сапог.

Но я приехала сюда не по приговору. Я приехала добровольно.

Свод государственных законов Эстарии, параграф тридцать второй, часть четвёртая: «К закрытым делам казнённых государственных преступниц первой категории допускаются лишь члены королевского трибунала, чины надзора и выпускницы высшей ступени Академии Масок, подтвердившие звание практической службой».

Мою мать Элару Вельт казнили семь лет назад на центральной площади Вейры. Её объявили чудовищем, пытавшимся разрушить порядок королевства. Я помнила, как плавились зеркала на площади, когда золотой меч героя рассёк её тень, и как толпа славила избавителя. Но в судебных книгах Ревена, где оседали копии столичных процессов, дело Элары Вельт отсутствовало. Там была пустая графа и номер закрытого спецхрана в крепости Чёрного утёса.

Чтобы спасти Нессу от метки, мне нужно было понять, что именно сделала наша мать. А чтобы войти в этот архив, нужно было дожить до выпуска.

Кованые ворота с глухим стоном вздрогнули и поползли внутрь.

— Прибывшие к отбору — шаг вперед, — раздался из-под каменного свода сухой, надтреснутый голос.

На гранитный порог шагнул церемониймейстер приёмного покоя. На нем был длинный бесформенный подрясник из грубого некрашеного сукна с широкими рукавами, перехваченный на поясе железной цепью без замка. Лицо пожилого мужчины казалось вырезанным из сухой лиственницы — глубокие морщины вокруг рта, белесые выцветшие глаза и гладкая маска из полированного чёрного дерева, закрывавшая верхнюю половину лба.

За его спиной открывался широкий полукруглый вестибюль. Стены из слоистого базальта сочились влагой, а прямо посреди зала, вделанная в пол, лежала круглая плита из чёрного стекла диаметром в пять шагов. По её полированной поверхности змеились тонкие, светящиеся тусклым фиолетовым отливом выбитые строфы.

— Багаж оставить у коновязи, — распорядился церемониймейстер, не глядя на нас. — В стены академии допускается лишь тело, метка и готовность служить развязке. По одной. Называете фамилию, провинцию, вступаете на круг и произносите формулу вступления. Ворота сами определят степень вашей пригодности.

Девушка, стоящая впереди меня — судя по богатой оторочке бархатного капюшона, дочь какого-то разорившегося столичного дворянина, — всхлипнула, но сделала шаг.

— Мариэла Дорн. Столичный округ.

Она робко наступила на чёрное стекло. Плита под её туфлями глухо зазвенела. Фиолетовые светящиеся линии на камне пришли в движение, потянулись к её подошвам, оплетая ноги тонкими светящимися жгутами.

— Читай формулу, дитя, — велел старик, указывая на бронзовую табличку у края плиты.

— «Принимаю волю Предания, — сбивающимся от дрожи голосом заговорила Мариэла. — Отрекаюсь от прежних привязанностей. Вступаю в Дом Масок, дабы стать достойным противником защитникам королевства, и вручаю свою судьбу назначенному финалу».

В ту же секунду фиолетовый свет под её ногами вспыхнул ровным, густым пепельным пламенем. Из глубины плиты донёсся слитный вздох, словно воздух вышел из меха кузнечного горна. На запястье девушки коротко сверкнула тонкая линия, и на гладкой поверхности камня возле её ступней проступили четкие серые руны: Дом Плакальщиц. Третий разряд.

— Принята, — равнодушно бросил церемониймейстер. — Проходи в левую галерею. Следующая.

Одна за другой девушки ступали на круг. Магия плиты не ошибалась. Она считывала плотность теневой метки, взвешивала страх, покорность и родовую предрасположенность, распределяя прибывших по домам: Шепчущие, Отвергнутые, Ядовитые Невесты.

Я стояла и слушала каждую строчку клятвы.

Четыре года в судебной палате научили меня главному правилу имперского права: ни один государственный договор не составляется случайно. Каждое слово в официальном тексте закрывает лазейку для подсудимого и открывает коридор для палача.

Формула казалась стандартным ритуальным славословием. Но в ней было спрятано юридическое признание вины.

«Вручаю свою судьбу назначенному финалу».

Не испытанию. Не учёбе. Финалу. Тот, кто произносил это вслух перед зачарованным стеклом, добровольно соглашался с тем, что финал для него уже написан кем-то другим, и заранее лишал себя права оспаривать исход. Это был не обряд посвящения в студентки. Это была процедура добровольного подписания собственного смертного приговора с открытой датой.

— Следующая! — сухо окликнул церемониймейстер.

Я подобрала полы пальто, шагнула вперед и переступила медный обод.

Подошвы моих грубых дорожных ботинок коснулись ледяного стекла.

Холод проник сквозь кожу мгновенно. Это был не мороз осеннего утёса — это был мёртвый, неподвижный холод лежалой бумаги, выцветших чернил и погребальных склепов. Теневая линия на моем правом запястье под манжетой отозвалась резким, тянущим уколом, словно под кожу плеснули кислоту.

Фиолетовые нити на полу дрогнули. Но вместо того чтобы плавно оплести мои ступни, как у остальных, они замерли. Светящиеся линии под стеклом дёрнулись, зазмеились обратно к центру, натягиваясь, как струны перед разрывом.

— Имя и провинция, — церемониймейстер впервые поднял глаза, и в его выцветших зрачках мелькнула тень профессиональной настороженности.

— Лиора Вельт, — произнесла я четко, так, чтобы голос отразился от сводчатого потолка. — Провинция Ревен.

В зале стало тихо. Даже шаги Мариэлы Дорн в глубине левой галереи оборвались.

Старик медленно перевёл взгляд с моего лица на моё запястье, скрытое шерстяным рукавом. Его сухие губы беззвучно шевельнулись, повторяя фамилию, но вслух он не сказал ничего. Лишь указал узловатым пальцем на бронзовую пластину:

— Читай клятву, Лиора Вельт. Точно по тексту.

Я опустила взгляд на чеканные буквы.

Магия плиты уже давила на сознание. В висках нарастало глухое, давящее биение чужой воли — древний ритуал требовал подчинения ритму. Слова клятвы сами всплывали в горле, тяжелые, маслянистые, готовые сорваться с языка. Они требовали капитуляции. Они хотели, чтобы я признала: моё место — быть правильной мишенью для будущего золотого клинка.

Я сделала медленный вдох, чувствуя, как внутри просыпается привычное, холодное упрямство судебного канцеляриста, правящего чужую фальшивку.

— Принимаю волю Предания, — начала я ровным, сухим голосом. — Отрекаюсь от прежних привязанностей. Вступаю в Дом Масок, дабы познать природу противников защитников королевства...

Я сделала микроскопическую паузу. Всего на полвздоха.

— ...и подчиняю свои силы назначенному долгу.

Не «финалу». Долгу.

Одно слово. В уголовном праве замена термина «исход» на «долг» переводила подследственного из категории безусловного осуждённого в статус процессуальной стороны, сохраняющей за собой право отчёта перед законом.

В ту же секунду стекло под моими ногами ослепительно полыхнуло.

Но вспыхнул не пепельный огонь.

Глубоко в толще чёрного монолита, прямо под моими подошвами, с глухим стеклянным треском разошёлся невидимый шов. Фиолетовые ритуальные строки дрогнули, скрутились спиралью и треснули. Из глубины разлома ударило серебряное, чистое сияние — без примеси тени, резкое, как остриё ножа для зачистки пергамента.

Я замерла. В глазах зарябило от перепада света. На долю секунды я увидела то, чего здесь не должно было быть: под официальными светящимися строфами клятвы, глубоко в толще плиты, лежал второй текст. Древний, полустёртый, проступающий рваными, серебристыми рубцами.

Буквы старого слоя потянулись к моей ладони. Моя метка на запястье вспыхнула нестерпимым жаром, и прямо сквозь шерсть рукава на свет пробился сложный, тонкий рисунок: не прямая теневая черта, а переплетённые линии знака Редактора — резца, рассекающего печать.

— Отойди от плиты! — хрипло выкрикнул церемониймейстер, отшатнувшись назад и вскидывая руки к железной цепи на поясе. — Она ломает контур! Стража!

Из боковых арок с лязгом вылетели четверо стражников в закрытых глухих шлемах, с короткими железными алебардами наперевес.

Но сделать шаг к кругу они не успели.

— Назад, — произнёс женский голос со стороны парадной лестницы.

Голос прозвучал негромко, без крика, но от звука этого тембра воздух в вестибюле словно заледенел. Даже пламя в торфяных чашах прижалось к углям, вытягиваясь в тонкие сизые струйки.

Стражники замерли, мгновенно опустив оружие лезвиями в пол.

По широким ступеням из черного базальта неторопливо спускалась женщина.

На вид ей было около пятидесяти. Высокая, безупречно прямая, в строгом дорожном платье из тёмно-синего сукна с глухим воротником-стойкой, застегнутым под самым подбородком на серебряные крючки. Ни драгоценностей, ни пышных складок. Её седые, пепельного оттенка волосы были туго уложены в тяжелую гладкую косу на затылке. Лицо ректора Северы Норр в судебных хрониках описывали редко, но однажды увидев, забыть его было невозможно: тонкие бескровные губы, скульптурные скулы и глаза цвета замерзшей ключевой воды, в которых не отражался свет факелов.

Она подошла к краю плиты, не обращая внимания на перепуганных девушек, сбившихся у стены. Её взгляд скользнул по моим сапогам, по трещине в фиолетовых строках и остановился на моем запястье, где сквозь ткань всё ещё пульсировало серебряное сияние.

— Вы перепутали формулу, Лиора Вельт, — произнесла Севера Норр. Её интонация была абсолютно деловой, словно она отчитывала неопытную горничную за разбитую чайную чашку.

— Я произнесла текст так, как требует имперский кодекс о добровольных обязательствах, госпожа ректор, — ответила я, не опуская подбородка. Сердце колотилось о ребра, но голос звучал ровно. — Принуждение к согласию на смертный исход вне зала суда делает любую клятву юридически ничтожной.

В углу тонких губ Северы промелькнула тень усмешки. Сухой. Опасной.

— Судебный переписчик из Ревена. Девятый ранг канцелярии, — негромко проговорила она, словно читала вслух моё личное дело, лежавшее у неё в кабинете. — Дочь своей матери. Элара тоже любила искать трещины в формулировках. Она считала, что если найти неправильно поставленную точку, закон перестанет быть топором.

Она сделала шаг ближе. Её перчатки из мягкой матовой кожи тихо скрипнули.

— Но Академия Масок — не уездный суд, дитя. Здесь буквы питаются кровью, а не чернилами. И тот, кто отказывается склонить голову перед чужим финалом, берёт на свои плечи чужую тяжесть.

Севера Норр подняла правую руку. В воздухе между нами проступила тонкая, прозрачная полоса искажения — словно стекло раскалили на огне.

Она коснулась пальцем трещины в плите под моими ногами.

Серебряный свет под стеклом не погас — он с шипением втянулся в чёрный монолит, и прямо на поверхности базальта, выжигая полировку, начали проступать новые знаки. Не серые, как у Мариэлы. Не пепельные.

Черные, матовые буквы, окружённые короной из ломаных зубцов.

Церемониймейстер за спиной ректора судорожно вдохнул воздух и выронил железную цепь. Железо глухо звякнуло о камень.

— Зафиксируйте в протоколе приёма, — не оборачиваясь, приказала Севера Норр. Её холодные глаза смотрели мне прямо в переносицу. — Лиора Вельт. Факультет Высшего Противостояния. Первая кандидатка на Чёрную Корону выпуска этого года.

Слова упали в тишину зала, как тяжелые свинцовые гири.

Чёрная Корона.

Я знала этот титул. В протоколах столицы его присваивали только одной выпускнице за весь шестилетний цикл. Той, которую нарекали главной злодейкой поколения. Той, ради уничтожения которой Геройский коллегиум выковывал священный меч, а Орден Свидетелей настраивал тридцать шесть зеркал трансляции по всей Эстарии. Той, чья смерть в конце двенадцатой недели должна была скрепить распадающийся защитный купол государства.

Моя мать носила эту корону. И умерла под ней.

— Я подавала прошение на общее отделение архивистики, — мой голос оставался твердым, хотя к горлу подступил горький ком. — Государственный устав позволяет...

— Государственный устав позволяет ректору академии определять роль абитуриента согласно проявленной силе, — перебила меня Севера. В её тоне не было злости — только абсолютная, железобетонная уверенность государственной машины. — Вы пришли сюда по собственному желанию, госпожа Вельт. Никто не тащил вас на Чёрный утёс силой. Но с той секунды, как камень принял вашу кровь и зафиксировал статус кандидатки, юридический коридор закрылся.

Она повернулась к начальнику караула:

— Запереть внешние ворота. Мост поднять. Пропускной режим закрыть по высшей категории до дня выпускного ритуала. До срока — ровно двенадцать недель.

Тяжелые кованые створки за моей спиной пришли в движение. С оглушительным, погребальным лязгом замки вошли в пазы, отрезая шум ветра, запах прилива и дорогу, по которой уезжал экипаж в сторону Ревена.

Я осталась внутри.

Без права выхода. Под прицелом ректора, которая знала мою мать лучше, чем я сама. И с дедлайном в восемьдесят четыре дня, по истечении которых мне предстояло либо надеть венец смертницы, либо найти способ сломать обряд, прежде чем теневая линия Нессы позовет конвой к нашему порогу.

— Проводите кандидатку в восточный сектор Дома Масок, — бросила Севера, уже поднимаясь по ступеням. — И выдайте ей уставную форму. На занятиях по теории поражения она сидит в первом ряду.

Стражник молча указал мне концом алебарды на тёмную анфиладу галереи.

Я подхватила свой саквояж, развернулась и пошла по сырому каменному коридору. Подошвы гулко отдавались в тишине.

На повороте в жилое крыло, уходящее в глубь скалы, стена коридора внезапно оборвалась, уступая место высокому, в два человеческих роста, арочному проёму. Внутри него стояло зеркало.

Оно не было обычным. Тяжелая рама из темного литого серебра с тридцатью шестью пустыми гнездами по контуру держала гладкую поверхность тёмного стекла, в глубине которого мерцала медленная, маслянистая дымка. Одно из тридцати шести трансляционных зеркал государственной сети.

Я машинально повернула голову, чтобы поправить выбившуюся из узла прядь волос.

Но отражение не повторило моего движения.

В глубине мутного серебра стояла я. Но на моих плечах тяжелела мантия из рваного чёрного шёлка, а на висках сжимался обруч из темного железа с узкими шипами, впивающимися в кожу до темных капель. Мое лицо в стекле было смертельно бледным, а взгляд — пустым и неподвижным.

А над моей грудью, выступая из клубящейся за спиной тьмы, замер высокий мужской силуэт.

Лица мужчины видно не было — лишь широкие плечи в тяжелом белом панцире, рука в латной рукавице и сверкающее, ослепительное лезвие золотого меча, занесенное для прямого, смертельного удара сверху вниз.

Остриё клинка касалось моего сердца.

Я моргнула.

Наваждение рассыпалось за долю секунды. В мутном стекле снова отразилась лишь уставшая двадцатидвухлетняя девушка в потертом шерстяном пальто, с дорожным саквояжем в дрожащей руке и въевшимися в пальцы следами судебных чернил.

— Не задерживайся, адептка, — глухо бросил сзади конвойный, толкнув древком алебарды тяжелую дубовую дверь в спальный сектор. — До отбоя полчаса. Завтра первый урок.

Я перевела дыхание, спрятала онемевшую ладонь в карман, где лежало письмо из дома, и перешагнула порог.

Часы начали обратный отсчёт.

Глава 2

Каменная щель между плитами над изголовьем тянула сыростью всю ночь.

В комнатах восточного сектора Дома Масок не держали жаровен. Считалось, что воспитанницы высшей ступени не должны привыкать к теплу: холод сушит мысли и не позволяет телу расслабляться перед утренним колоколом. Из обстановки здесь полагались лишь две узкие койки с жесткими тюфяками, набитыми сухой морской травой, некрашеный дубовый стол на кованых ножках и два жестяных умывальника в нише за перегородкой.

Я проснулась за четверть часа до звона. Села на постели, не сбрасывая грубого шерстяного одеяла, и первым делом посмотрела на правую руку.

Под манжетой казенной нижней сорочки теневая черта за ночь не исчезла. Напротив, после вчерашней трещины в приемной плите тонкая линия на запястье налилась глубоким, смоляным отливом, а по краям кожи проступили едва заметные серебристые штрихи — отпечаток знака Редактора. Она пульсировала глухо, в такт ударам сердца, напоминая о восьмидесяти четырех днях, оставшихся до выпускной ночи.

На соседней койке зашуршала солома.

— Не пытайся соскрести, — раздался хриплый со сна женский голос. — Теневые метки въедаются в кость. Если начнешь тереть пемзой, снимешь мясо до белизны, а к полудню она проступит снова. Только грязь в рану занесешь.

Девушка, спавшая у противоположной стены, рывком села и опустила босые ноги на ледяной плиточный пол.

Ей было не больше двадцати одного года. Худощавая, жилистая, с коротко остриженными пепельно-русыми волосами, торчащими во все стороны, и острым, цепким лицом уличного подростка. На пальцах обеих ее рук темнели въевшиеся желто-коричневые пятна химических реактивов, а вокруг ногтей кожа потрескалась от кислотных ожогов. На правом предплечье девушки тускло поблескивал широкий медный браслет с выгравированным вензелем цветка дурмана — якорь назначенной роли.

— Я не собиралась скрести, — ответила я, застегивая пуговицы уставного серого платья, выданного надзирательницей накануне вечером. Платье было сшито из тяжелой полушерсти, глухо застегивалось под самое горло и немилосердно кололо шею. — Я проверяла плотность контура.

Соседка усмехнулась, подошла к умывальнику и плеснула в лицо ледяной воды из жестяного кувшина.

— Плотность контура... Сразу слышно столичную канцелярию. Я Тавия. Тавия Рун из Дома Беладонны. Официально — назначенная Ядовитая Невеста третьего потока.

Она вытерла лицо жестким вафельным полотенцем и повернулась ко мне, бесцеремонно оглядывая с головы до ног:

— А ты, значит, та самая Лиора Вельт, которая вчера заставила ректора спуститься в приёмный покой и выбила трещину в стекле ворот. Все жилое крыло только об этом и шепчется. Думали, тебя до утра спустят в карцер за порчу ритуального круга. А тебя привели сюда. Да еще на верхний этаж.

— Ректор сочла, что мои таланты лучше раскрывать на глазах у наставников, — сухо отозвалась я, затягивая шнурки на тяжелых ботинках.

— Ну да. Подальше от выхода, поближе к алтарю, — Тавия хмыкнула без тени веселья. Она подошла к столу, где среди груды пергаментных свитков стояла дюжина стеклянных аптекарских пузырьков с притертыми пробками, и принялась ловко проверять их осадок на просвет утренней зари. — Знаешь, почему мне дали этот чертов браслет? Потому что мой отец задолжал гильдии виноделов две тысячи золотых крон. У нас была семейная аптека в Озерном крае. Когда пришли за долгами, судейские нашли в подвале запасы белого мышьяка и аконита. Отцу светила каторга, а мне — контракт с Академией Масок. Если я безупречно отыграю роль Ядовитой Невесты и вовремя уроню бокал с ядом на выпускном смотре, казна спишет долги семьи.

Я замерла, поправляя воротник.

— «Вовремя уроню бокал»?

— Ну разумеется, — Тавия бросила на меня быстрый, удивленный взгляд. — Нас здесь учат не травить королей по-настоящему. Нас учат готовить идеальный, смертоносный яд, наливать его в хрусталь с самой обольстительной улыбкой, а потом делать так, чтобы доблестный рыцарь из Геройского коллегиума вовремя перехватил твою руку, разбил кубок о паркет и разоблачил коварную отравительницу перед всем двором. Развязка должна быть безупречной. Герой побеждает, злодейка повержена, публика рукоплещет Преданию.

— А что происходит с Невестой после того, как кубок разбит? — тихо спросила я.

Пальцы Тавии, державшие склянку с синеватой настойкой корня цикуты, на мгновение дрогнули. Она поставила пузырек обратно в деревянную колоду и не сразу подняла глаза.

— Зависит от успеваемости, — ее тон стал заметно глуше. — Те, кто наберет высшие баллы по сценическому подчинению и пластике развязки, получают распределение в провинциальные театры Предания или наставнические должности при уездных заставах. А лучшая из нас... лучшая получает право закрытого архива. Говорят, там хранятся формулы первородных солей, которые могут растворить даже след метки.

Она не знала.

Я смотрела на то, как уверенно и деловито двигаются ее обожженные кислотой пальцы, и видела то же самое слепое неведение, с которым арестанты в ревенском суде подписывали признательные протоколы, уповая на милость трибунала. Академия бережно охраняла миф об успешной карьере. Девушкам внушали, что их готовят к высоким государственным ролям, к публичной славе антигероинь, а окончание обучения называли туманным термином «окончательное исполнение роли». Никто в этих коридорах не произносил слов «плаха», «жертвенник» или «купол».

И мне нельзя было открывать этот капкан раньше времени. Паника среди студенток привела бы лишь к немедленному ужесточению режима, а мне требовался доступ к бумагам.

— В библиотеку верхнего яруса пускают всех с высшими баллами? — спросила я, проверяя застежки наручей.

— Только первых трех по общему рейтингу факультета, — Тавия накинула на плечи короткую шерстяную пелерину. — И поверь, за эти три места здесь перегрызут глотки. Особенно Селена Мар из Дома Узурпаторш. Ее род три поколения поставляет лучших антагонисток двора, и она считает, что Чёрная Корона приписана к ее фамилии по праву крови. Если встанешь у нее на дороге — она не станет ждать выпускного. Она съест тебя на первом же совместном спарринге.

В коридоре гулко и протяжно ударил тяжелый медный колокол. Три коротких удара, один длинный.

— Первый урок. Тактическая драматургия, — Тавия подхватила холщовую сумку с флаконами. — Шевелись, Вельт. Наставник Вейн не прощает опозданий даже тем, за кем лично спускается ректор.

Зал Практической Драматургии располагался в самом сердце Чёрного утёса, тремя ярусами ниже жилых секторов.

Это был огромный круглый амфитеатр, вырубленный прямо в толще гранита. Верхние ярусы тонули в полумраке, а внизу, окруженная толстым барьером из черного мореного дуба, лежала круглая песчаная арена диаметром в тридцать шагов. Песок на арене был серым, тяжелым, пахнущим толченым углем и жженой костью. По всему периметру барьера в дерево были вбиты широкие бронзовые скобы, от которых к центру круга тянулись тонкие, светящиеся бледно-золотым светом рунические дорожки.