Дом алого вереска

Глава 1

Амелия

На мраморных отливах высоких стрельчатых окон лежал тонкий слой багровой пыли.

Она пробивалась сквозь тройные переплеты уже третью неделю. Служители сметали ее каждое утро, но к полудню сухой, пахнущий ржавчиной осадок снова оседал на резном белом камне и полированных дубовых конторках. Барьер над Илириумом истончался. Он больше не держал внешние бури так, как держал их в дни моей юности, и мелкие крупицы выжженной восточной пустоши просачивались в город, скрипя на зубах и окрашивая вечернее солнце в цвет свернувшейся крови.

Магистры в зале делали вид, что не замечают этой пыли. Они вообще умели не замечать того, что не укладывалось в параграфы годовых отчетов.

— Прошение о расторжении брачного союза магистра Валериана Ардена и магистра Амелии фон Штраль рассмотрено согласительной палатой, — монотонный голос секретаря звенел под сводами, перебиваемый сухим ходом напольных медных часов. — Ввиду отсутствия общего потомства и по взаимному согласию сторон, освященные узы объявляются исчерпанными.

Я сидела у длинного стола для просителей, расправив на коленях тяжелое темно-синее сукно форменной мантии целителя. Пальцы лежали на столешнице спокойно. Никакой дрожи в запястьях, ровный, привычный пульс — шестьдесят восемь ударов в минуту. Годы у операционных столов в гарнизонных госпиталях приучили тело подчиняться раньше, чем вскипит кровь.

Валериан сидел напротив. За три года во главе Ордена он научился носить канцлерскую мантию с тем естественным изяществом, с каким военные носят парадные клинки. Ни одной лишней складки на тонком сером кашемире, безупречно белые манжеты, темные волосы тронуты благородной сединой на висках. Ему было сорок, и он выглядел именно так, как должен выглядеть человек, управляющий всей магической элитой города: спокойно, непоколебимо и абсолютно глухо к чужой боли.

Перед ним лежали две бумаги.

Первая — стандартное судебное свидетельство о разводе с круглой серебряной печатью магистрата. Вторая — плотный пергамент с синей плашкой канцелярии Ордена.

— Процедура завершена, господа, — произнес Валериан. Его голос был негромким, глубоким и бархатным, но за этим бархатом безошибочно угадывался свинец. Он даже не взглянул на старейшин за полукруглым возвышением. Все здесь знали, кто принимает решения задолго до того, как секретари обмакнут перья в чернила. — Остался лишь один формальный вопрос. Передача полномочий по кафедре общей терапии и клиническому отделению.

Он подвинул второй лист через лакированное дерево стола.

Я не стала брать бумагу в руки. Мне не требовалось читать ее, чтобы знать каждую строку: Валериан составил этот черновик еще позавчера и оставил на моем бюро в служебном особняке, аккуратно прижав бронзовым пресс-папье в виде сокола.

«В связи с реорганизацией структуры городских лечебниц и личным прошением магистра фон Штраль, надзор за благотворительными палатами Нижнего сектора передается специальной комиссии Ордена. Все текущие архивные записи, истории болезни и терапевтические протоколы за последние три квартала подлежат немедленной сдаче в закрытый архив без права копирования».

— Ты забыл вписать сюда одну деталь, Валериан, — сказала я.

Голос прозвучал отчетливо и сухо. В зале на мгновение стало тихо — так тихо, что сделалось слышно, как в дальнем углу потрескивает газовый рожок.

— Какую же, Амелия? — он едва заметно приподнял бровь. В его взгляде не было злости, только привычное, снисходительное терпение наставника, вынужденного объяснять очевидное нерадивой ученице.

— Судьбу семи пациентов, вывезенных из отделения на прошлой неделе. Без переводных эпикризов. Без отметок о выписке. И без уведомления лечащего врача.

Один из пожилых магистров на помосте шумно втянул воздух сквозь зубы и поправил очки в черепаховой оправе. Секретарь замер с зависшим над протоколом пером.

Валериан не шелохнулся. Он лишь слегка наклонил голову, и золотая цепь канцлера тихо звякнула о нагрудную планку.

— Мы обсуждали это дома, — произнес он тем же ровным тоном, каким обычно зачитывал финансовые сметы. — Город находится на пороге чрезвычайного положения. Красные бури усиливаются. Барьеру требуются ресурсы, а больным с терминальной стадией поражения каналов требуется специализированный уход в изолированных стационарах закрытого типа. Ты прекрасный диагност, Амелия, но тебе всегда не хватало масштабного видения. Твоя привязанность к безнадежным случаям похвальна для рядовой сиделки, но губительна для руководителя факультета.

— Они не были безнадежными, — я не повышала голоса, но каждое слово падало на дубовую поверхность тяжело, как латунный инструмент. — У мальчика из кожевенных рядов была обычная травматическая закупорка периферического русла. Два сеанса резонансного вымывания — и он встал бы на ноги. Вместо этого его увезли в полночь на закрытом фургоне внутренней стражи.

— Они переведены под опеку центрального госпиталя, — отрезал Валериан. Впервые в его интонации прорезался холод. — Приказ подписан Советом. Подпиши акт приема-передачи, забери свои личные вещи из особняка и прими годовой отпуск с сохранением содержания. Ты сможешь спокойно вести частную практику в Доме на вересковой улице. Никто не станет придираться к твоим счетам или проверять запасы трав. Это щедрое предложение, Амелия. Не превращай достойное расставание в дисциплинарный скандал.

Сделка была прозрачной, как горный хрусталь.

Он предлагал мне тишину, деньги и безопасность в обмен на закрытые глаза. Забудь о тех, кого забрали по ночам. Не лезь в отчеты о расходе стабилизирующих кристаллов. Не спрашивай, почему городская защита пьет чужую кровь вместо природного Источника. Будь послушной бывшей женой великого человека, вари настойки от мигрени богатым торговцам и делай вид, что за красным туманом на окраинах ничего не происходит.

Я перевела взгляд на свои руки.

На безымянном пальце правой руки тускло поблескивал массивный перстень из черненого серебра с граненым алым гранатом — печать рода фон Штраль. Рода, который двадцать два года назад вместе с другими победителями замкнул силу побежденной долины на каменные башни Илириума. Мой отец умер в уверенности, что этот камень дает нам право исцелять и повелевать. Я выросла среди этих иллюзий.

Но когда пальцы прикасаются к разорванным каналам живого человека, иллюзии рассыпаются быстрее сухой листвы.

— Нет, — сказала я.

Валериан медленно опустил ладони на стол.

— Подумай еще раз.

— Я думала три года, Валериан. Ровно столько, сколько ты методично переписывал регламенты лечебниц, превращая целителей в надзирателей, а отделения — в накопители. Я не подпишу отказ от надзора. И я требую официального расследования по факту исчезновения людей.

Тишина в зале стала осязаемой, плотной, как морозный туман над рекой. Старейшины переглядывались. Секретарь судорожно сглотнул.

Валериан молчал несколько секунд. Его лицо не изменилось, но вокруг зрачков на долю мига проступили тонкие, едва заметные сизые нити — знак активного магического плетения. Он не собирался кричать. Власть Ордена никогда не строилась на крике.

— Что ж, — произнес он, и в его голосе больше не осталось даже следа показной мягкости. — Разногласия в профессиональной этике зашли слишком далеко. Согласно уставу Ордена, подозрения в адрес руководства, высказанные без документальных доказательств, квалифицируются как подрыв авторитета коллегии. Магистр фон Штраль, вы отстраняетесь от руководства лечебным факультетом с этой минуты.

Я не шевельнулась. Я ждала этого удара.

— Более того, — продолжил он, глядя прямо в мои глаза, — учитывая нестабильность вашего собственного магического фона и систематическое пренебрежение дисциплинарными предписаниями, Совет приостанавливает действие вашей высшей целительской лицензии. До проведения полного квалификационного аудита.

По рядам старейшин прошел шорох шелковых мантий. Приостановка лицензии означала профессиональную смерть. Без допуска Ордена я не имела права официально входить ни в один стационар, выписывать подлежащие учету алхимические реактивы и применять направленные кровные плетения сложнее бытовой перевязки.

— Служебный дом на Университетской набережной должен быть освобожден к исходу завтрашнего дня, — Валериан заговорил быстрее, оформляя поражение в необратимые бюрократические рамки. — Доступ к лабораторному фонду закрыт. Счета клиники заморожены до окончания ревизии. Личные счета… будут проверены на предмет нецелевого расхода попечительских средств.

Он думал, что ломает мне хребет.

Он рассчитывал увидеть панику. Слезы. Судорожную попытку поймать его взгляд и выторговать хоть что-то — комнату, право принимать пациентов, крошечную долю семейного капитала. Так ломались десятки магистров до меня, когда система лишала их привычной золоченой клетки.

Но за моей спиной тихо скрипнула половица.

Там стояла Эльза Рейн. Моей ассистентке было всего двадцать шесть, ее тонкие пальцы мелко дрожали, прижимая к груди тяжелую канцелярскую папку из грубой небеленой кожи, но в светлых глазах девушки за круглыми стеклами очков застыла отчаянная, упрямая решимость.

— Секретарь, — позвала я, не глядя на Валериана.

Худощавый мужчина за конторкой вздрогнул.

— Да, магистр фон Штраль?.. То есть…

— Решение Совета вступает в силу с момента приложения большой канцлерской печати, верно?

— Согласно десятому параграфу общего регламента… да, госпожа.

— Значит, прямо сейчас я все еще являюсь действующим деканом факультета и главным лекарем клиники. Моя подпись обладает законной силой в течение следующих трех минут.

Я поднялась со стула. Ткань мантии тяжело опустилась вдоль бедер. Обойдя стол, я подошла к конторке секретаря. Тот вжался в спинку кресла, глядя на меня снизу вверх, словно я занесла над ним скальпель.

— Эльза, журнал.

Девушка шагнула вперед и с глухим стуком опустила на конторку массивный фолиант в переплете из вощеного полотна. На обложке стоял мой личный инвентарный номер: рабочий реестр благотворительного отделения за последние два года. Каждая поступившая душа. Каждый диагноз, каждое изменение в ауре, каждая капля крови, отданная для очищения каналов.

— Заверенную копию входящих и исходящих записей за текущий месяц, — спокойно приказала я секретарю. — Два дубликата. С оттиском судебного регистратора Ордена.

— Но… господин канцлер… — секретарь беспомощно повернулся к помосту.

— Заверяй, — негромко произнес Валериан из-за моей спины.

Я повернулась к нему. Канцлер смотрел на меня с холодным, почти научным любопытством. Он понял мой маневр: я забирала не просто списки имен. Я забирала юридически безупречный след преступления. Пока реестр хранился в Ордене, Валериан мог сжечь его в любую секунду, сославшись на случайную порчу архива. Но заверенная копия с оттиском регистратора становилась официальным документом, имеющим силу в городском магистрате — там, куда власть Ордена не распространялась.

Латунный пресс с сухим щелчком опустился на плотную бумагу. Секретарь дрожащей рукой расписался в углу листа, наложил полосу синего сургуча и вдавил в нее медную плашку.

Я взяла пахнущий свежей мастикой дубликат, свернула его и передала Эльзе.

— Снимите с нее мантию, — бросил Валериан, поднимаясь со своего места. — И проводите за пределы внутреннего двора.

Двое стражников в серых колетах с серебряными шевронами шагнули ко мне от дверей. Я не стала ждать, пока их пальцы коснутся ткани. Расстегнула тяжелую фибулу на левом плече — литой серебряный сокол с рубиновым глазом — и опустила мантию прямо на сукно стола просителей.

Под ней осталось простое шерстяное платье цвета древесного угля. Без знаков отличия. Без золотого шитья.

— Ты проиграла, Амелия, — негромко сказал Валериан, когда я проходила мимо него к выходу. Он стоял очень близко, и от него пахло холодным озоном и дорогим горьким табаком. — Ты выбросила двадцать лет безупречной службы ради нескольких бродяг с окраин. Завтра от тебя отвернутся все твои бывшие коллеги. Послезавтра в твою клинику перестанут поставлять даже бинты. Через неделю ты приползешь ко мне просить о прощении.

Я остановилась на пороге высокой дубовой двери.

— Если я приползу, Валериан, проверь мой пульс, — ответила я, глядя ему прямо в зрачки. — Живой ты меня на коленях не увидишь.

На улице нас встретил сырой, промозглый ветер.

С высоких шпилей Ордена срывались рваные клочья серого пара. Небо над Илириумом затянуло плотной мглой, сквозь которую тусклым алым пятном просвечивало солнце, точно сквозь закопченное стекло. На мостовой лежала все та же багровая пыль, смешиваясь с грязным снегом и оседая на сапогах прохожих.

У кованых чугунных ворот, отделявших цитадель магов от Верхнего города, стояла старая наемная карета. Лошади переступали копытами, отфыркиваясь от едкого сквозняка, а на козлах сидела плотная женщина в мужском суконном пальто и грубом вязаном платке, повязанном поверх седеющих волос.

Мара Глен. Хозяйка здания на вересковой улице, акушерка без капли магии в жилах и единственный человек во всем этом проклятом городе, который никогда не кланялся чиновникам.

Увидев нас, она сплюнула сквозь зубы и спустилась на брусчатку, тяжело опираясь на деревянную подножку.

— Ну что? — ее хриплый голос перекрыл шум проезжавшего по соседней улице магического трамвая. — Вытурили?

— Лицензию отобрали, счета закрыли, особняк велели очистить за сутки, — отчиталась я, подходя ближе и вдыхая знакомый, успокаивающий запах сушеного чабреца и печеного хлеба, исходивший от ее одежды.

— Сукины дети, — деловито констатировала Мара, даже не моргнув. — Все до единого. Ну ничего. Дом алого вереска записан на мою покойную бабку, и ни один хлыщ из Совета не сунет туда свой холеный нос без ордера магистрата. Стены у нас крепкие. Печи топятся. А травы на чердаке хватит до самой весны, если эти умники перекроют городские склады. Садись в повозку, девочка. Нечего тут мерзнуть.

— Мара, они забрали все оборудование, — подала голос Эльза, кутаясь в тонкую шерстяную шаль. Ее зубы выбивали мелкую дробь. — Все резонаторы, дистилляторы Ордена, очищенное серебро… Они даже стеклянные колбы опечатают! Чем мы будем лечить?

— Руками, дуреха, — оборвала ее Мара, распахивая дверцу кареты. — Как лечили до того, как эти напыщенные индюки понавешали на себя медных цацек. Полезай внутрь.

Я уже занесла ногу на железную ступеньку, когда со стороны нижних караульных ворот послышался резкий, захлебывающийся свист дежурного кристалла тревоги.

Звук был коротким, трескучим, похожим на треск разрываемого сухого холста.

Из служебного проезда, ведущего к тюремным подвалам Ордена, на полной скорости вылетела черная арестантская повозка, обитая полосовым железом. Лошади храпели, взмыленные, с их удил летели хлопья пены. Возница в серой форме стражи нещадно хлестал упряжь, но стоило фургону поравняться с воротами, как левое заднее колесо с визгом заклинило.

Повозку развернуло поперек выезда, ударив о гранитный придорожный тумб.

Из задней створки с грохотом вывалился младший надзиратель. Он был без форменного кепи, лицо залито кровью, а правая рука неестественно висела вдоль тела, покрытая серыми, точно выжженными кислотой пятнами.

— Лекаря! — заорал он, пытаясь встать на карачки на грязной брусчатке. — Дежурного целителя к воротам! Быстрее, дьявол вас раздери!

Из караулки выскочили трое стражников с заряженными огнестрельными трубками, но приближаться к распахнутой двери повозки не спешили. Они держали оружие на изготовку, целясь в темное нутро фургона, и на их лицах читался неподдельный, звериный страх.

— Что там? — шепнула Эльза, испуганно пятясь к карете Мары.

Я не ответила. Мой профессиональный инстинкт сработал раньше, чем включился рассудок.

Не обращая внимания на крики Мары, я подошла к лежащему на камнях надзирателю. Опустилась на одно колено прямо в грязный снег, перехватив его искалеченную руку за здоровое предплечье.

— Не трогай… — захрипел мужчина, хватая ртом воздух. — Он… он бешеный… Он двоих разорвал голыми руками прямо в цепях…

Я не слушала его лепет. Мои пальцы скользнули по обожженной коже.

Ожог не был термическим. Это не был огонь и не была кислота.

По серой, потерявшей эластичность ткани ползла сеть лопнувших капилляров, превратившихся в черные ветвистые каналы. Кожа истончилась, сделавшись похожей на пергамент, а из мелких трещин сочилась сукровица, пахнущая сырой могильной глиной и прелым вереском.

Точно такой же след.

Один в один.

Три недели назад этот же рисунок я видела на ключицах третьей пациентки из благотворительной палаты — швеи из Нижнего города. Той самой, чью постель на следующее утро нашли пустой и заправленной свежим бельем, словно человека никогда не существовало.

Внутри фургона тяжело зазвенело железо.

Тяжелая цепь натянулась, заскрежетав о чугунные скобы пола. Из темноты отсека донеслось тяжелое, прерывистое дыхание — хриплое, клокочущее в разбитой грудной клетке, но удивительно ровное по ритму.

Я подняла голову.

В глубине повозки, прикованный за шею, запястья и щиколотки четырьмя подавляющими растяжками, сидел человек.

Его лицо было залито запекшейся грязью и кровью, черные спутанные волосы падали на глаза, разорванная холщовая рубаха обнажала жилистые плечи, исполосованные свежими рубцами от плетей. Но он не бился в оковах. Он сидел неподвижно, уперев локти в колени, и сквозь пряди волос смотрел прямо на меня.

Взгляд был серым, тяжелым, режущим, точно скол речного кремня. В нем не было мольбы о пощаде. Не было животного бешенства, о котором орал надзиратель.

В нем была абсолютная, смертоносная трезвость.

Человек шевельнул кистями. На его предплечьях тускло мерцали тяжелые чугунные браслеты с выбитыми на них рунами подавления Ордена. Металл раскалился докрасна, выжигая на коже клейма, но вокруг его разбитых пальцев, прямо по железному рифлению пола, тонкой сетью расползались крошечные, живые побеги колючего алого растения.

Вереск.

Он прорастал сквозь железо и камень, питаясь чужой кровью.

— Назад, женщина! — рявкнул подбежавший капитан внутренней стражи, вскидывая трубку. — Это подозреваемый по делу об убийствах в Нижнем секторе! На нем кровь семи граждан! До особого распоряжения магистрата — доставить в красную камеру допросов!

Семи граждан.

Именно столько людей исчезло из моего отделения за последние двадцать дней.

Я медленно поднялась с колен, вытирая испачканные в чужой сукровице пальцы чистым платком.

Человек в фургоне не отвел взгляда. Когда наши глаза встретились, перстень с алым гранатом на моей руке вдруг отозвался резкой, колющей волной холода — так, словно камень в оправе внезапно превратился в осколок речного льда. А в глубине его серых зрачков на долю секунды вспыхнул тот же багровый отсвет, который каждое утро оседал ядовитой пылью на белом мраморе Ордена.

Он не был пациентом.

Он был тем, кто оставил на них свой след. И Орден собирался заставить его замолчать до захода солнца.

Глава 2

Лирас

Камень под спиной был сырым и ледяным, но за три часа в подвале холод перестал жечь кожу, превратившись в тупую, привычную тяжесть.

Красная камера тюремного лазарета располагалась на четыре сажени ниже уровня мостовой, прямо под дренажными коллекторами Ордена. Сводчатый мешок из грубо отесанного порфира, шесть шагов в длину, четыре в ширину. Вентиляционный колодец под самым потолком тянул запахом мокрой копоти, дегтя и конской мочи с верхнего караульного двора. Земля здесь молчала: вековой известковый раствор и толстые пласты мертвого гранита глушили дыхание нижних пластов, оставляя в теле лишь глухой, саднящий гул.

Мои руки были разведены в стороны и прикованы к чугунным скобам, вбитым в кладку на уровне пояса.

Подавляющие браслеты сидели плотно, врезаясь в распухшие запястья. Литое железо с вытравленными рунами Ордена тянуло из жил остатки тепла, гася любую попытку собрать поток. Стоило силе шевельнуться в предплечьях, как металл отзывался мелкой, раскаленной вибрацией, выжигая кожу до сукровицы. Но они просчитались с толщиной цепей: звенья были коваными, старыми, со следами кузнечной сварки на третьем кольце справа. Если бы правая рука не онемела от плеча до пальцев, я вырвал бы анкер за два рывка вместе с крошащимся камнем.

Пока приходилось ждать.

Посреди камеры стоял низкий прозекторский стол из серого шифера со сточным желобом по краю. На нем, прикрытое заскорузлой от соли и сукровицы дерюгой, лежало тело.

Седьмой.

Тот самый бродяга с дубильных рядов, которого я вытащил из сточной канавы у скотобоен две ночи назад. Парень был мертв еще до того, как его затылок коснулся мостовой, но городская стража настигла меня именно в тот момент, когда я пытался рассмотреть след на его ключице. Для них все сошлось просто: чужак из долины Вереска над трупом гражданина Илириума, нож в сапоге и кровь на рукавах куртки. Идеальный виновник для вечернего выпуска городских листков.

Сверху, со стороны винтовой лестницы, донесся тяжелый перестук подкованных сапог.

Три человека. Двое шли слитным, размеренным шагом патрульных — шаг тяжелый, на всю стопу, бряцание латунных патронташей на портупеях. Третий шел легче, быстрее, почти не задевая ступени каблуками. Женщина. Длинная шерстяная юбка шуршала о шершавые камни колодца с сухим шелестом палой листвы.

Я подобрал под себя ноги, опершись затылком о холодную стену.

Тяжелый железный засов заскрежетал, взвизгнув ржавой пружиной. Низкая кованая дверь подалась наружу, пропуская в камеру желтый свет масляного фонаря и резкий запах карболки.

Первыми вошли двое надзирателей в стеганых куртках с короткими огнестрельными трубками наперевес. Морды серые, злые, челюсти сжаты. Тот, что повыше, держал в левой руке деревянную колотушку с железным шипом на конце — инструмент для усмирения буйных арестантов.

— Сидеть смирно, падаль, — буркнул он, сплевывая на плиты у моих сапог. — Дернешься — прострелю колено. Нам приказано доставить тебя на утренний трибунал целым, но про ноги в ордере ничего не сказано.

Я даже не шевельнулся. Смотрел не на оружие, а на дверной проем.

Она вошла следом.

Женщина из кареты у ворот.

Она оставила свою форменную целительскую мантию наверху — теперь на ней было простое дорожное платье из темной шерсти с глухим стоячим воротником, подвязанное широким кожаным поясом без пряжки. Волосы цвета сырого каштана были собраны на затылке в тяжелый, тугой узел, открывая длинную шею и острые, четко очерченные скулы. Никаких украшений, кроме массивного серебряного перстня с алым гранатом на правой руке. Печать фон Штралей.

Знак рода, который двадцать два года назад вырвал сердце моей земли и принес его в жертву городским башням.

Она держала в руках тонкую канцелярскую папку из грубого картона и плоский латунный футляр с лекарскими инструментами. Лицо женщины казалось высеченным из сухого дерева: ни следа усталости, ни тени страха перед сырым подвалом и цепями. Только темные, внимательные глаза, которые мгновенно зафиксировали все углы камеры, натяжение моих цепей, запекшуюся корку на моих запястьях и темные пятна на шиферном столе.

Она подошла к столу, положила футляр на камень и повернулась к охранникам:

— Оставьте нас.

Высокий надзиратель опешил, перехватив трубку поудобнее:

— Госпожа магистр… то есть, госпожа фон Штраль. Комендант распорядился…

— Комендант подписал ордер на судебно-медицинское освидетельствование до захода солнца, — перебила она. Голос звучал негромко, но в нем звенела та абсолютная, привычная власть, перед которой уставная служба пасует сама собой. — Согласно пятой статье городского уложения, протокол освидетельствования насильственной смерти оформляется целителем без присутствия лиц, способных нарушить чистоту магического фона. Ваши трубки заряжены порохом с добавлением толченого кремня. Он фонит на полсажени вокруг. Вон отсюда. Встаньте за решеткой внешнего коридора.

Надзиратели переглянулись. Низкорослый тронул напарника за локоть, кивнув на дверь. Они не посмели спорить с фамилией, даже если эта фамилия только что лишилась золотого шитья на плечах.

Железо захлопнулось. В щель смотрового окошка лег квадрат тусклого внешнего света.

Мы остались вдвоем.

Амелия фон Штраль подошла к прозекторскому столу, откинула угол дерюги и вгляделась в мертвое лицо парня с кожевенных рядов. Ее пальцы — длинные, с короткими, чисто остриженными ногтями — уверенно легли на шею покойника, проверяя плотность сонной артерии. Никакой брезгливости. Руки мастера, привыкшего потрошить плоть во имя чужого дыхания.