Тени над кровавым городом
- -
- 100%
- +
Здоровой правой рукой, прижав блокнот к шершавой деревянной балке ворот, я вывела на чистом листе четыре короткие, жесткие строки. Без формуляров, без гербовых виньеток — только суть наемничьего расчета:
Шкатулка остается при мне до взаимного соглашения. Доступ к служебным архивам за последние восемь лет. Никакой магии крови к моему телу и разуму без моего прямого согласия. Никаких служебных присяг и подчинения приказам.
Я вырвала плотный лист, сминавшийся под дрожащими пальцами, и протянула его Сильвестру острием ножа.
Ивар Корд за его спиной скрипнул зубами: — Командир, ты тратишь время на шантаж девки из трущоб! Забери железку и уходим, стража на углу!
Люк даже не повернул головы на окрик старшего бойца.
Он протянул руку в плотной замшевой перчатке, снял записку с кончика моего клинка и поднес бумагу к глазам. В полумраке переулка его взгляд быстро пробежал по кривым, торопливым строкам. На мгновение его губы тронула сухая, бесстрастная усмешка человека, оценившего точность удара.
— Ты требуешь слишком многого для наемницы, у которой через три минуты отнимутся ноги от яда Селин, — произнес он.
— Значит, у тебя есть три минуты, чтобы отказаться, — ответила я.
Сильвестр достал из кармана жилета маленькую складную чернильницу и короткое стальное перо. Не опираясь на стену, на весу, он размашисто поставил внизу листа свою подпись — четкую, угловатую литеру «С» с глубоким нижним росчерком, — и протянул бумагу обратно.
— Договор принят, Эмбер. До первого нарушения с любой стороны. А теперь убери сталь и шагай в пролом.
В горловине переулка с шипением разорвалась багровая сигнальная искра: культисты пошли на сближение.
Я спрятала лист за пазуху, загнала нож в ножны и шагнула в темную щель разбитой кладки за каретным навесом.
Экипаж не имел гербов, фонарей или лакированных панелей. Это был тяжелый крытый фургон для перевозки типографских прессов — с широкими колесами, обитыми толстой сыромятной кожей для глушения стука по камню, и низким центром тяжести.
Внутри пахло машинным салом, серным порошком и кисловатой известкой. Стенки кузова действительно были обшиты изнутри тонкими свинцовыми пластинами: как только Ивар с глухим стуком задвинул двойной брусковый засов на двери, въедливое жжение в моем правом предплечье заметно притупилось. Метка Селин потеряла направленный вектор, растворившись в металлическом панцире фургона.
Люк опустился на деревянную скамью напротив меня.
В тесном пространстве кузова, где единственным источником света служила крошечная щель в вентиляционной задвижке под крышей, его присутствие ощущалось тяжелым, физическим давлением. Он сидел неподвижно, не пытаясь заговорить или протянуть руку к свинцовой шкатулке, стоявшей у моих ног. Его палаш покоился на коленях, правая рука в перчатке лежала на ножнах.
Фургон петлял по городу около получаса.
Судя по частым поворотам, скрипу деревянных мостовых и запаху гнилой капусты, нас везли через кожевенные слободы и скотопригонные тупики Срединного района — туда, куда патрули Департамента порядка совались только взводами при поддержке магов огня. Никаких вопросов. Никаких попыток сломать установленную дистанцию. Сильвестр держал слово с той пугающей аккуратностью, которая настораживала сильнее открытых угроз.
Наконец колеса загрохотали по тяжелым дубовым плахам пандуса, фургон качнулся и замер.
Снаружи послышался низкий, монотонный гул. Звук напоминал тяжелое дыхание гигантского железного зверя: глухие ритмичные удары, лязг зубчатых передач и шипение пара.
Дверь распахнулась. В лицо ударил плотный, теплый воздух, пахнущий свежей типографской краской, древесной стружкой, тертым мелом и сырой бумагой.
— Выходи, — бросил Ивар, стоявший у подножки с арбалетом на изготовку. — Приехали.
Мы находились во внутреннем подвальном покое старой типографии братьев Бренн в квартале Печатников.
На верхнем ярусе, за толстым дощатым перекрытием, работали тяжелые плоскопечатные станки: пол под ногами мелко, непрерывно вибрировал, заглушая любые звуки шагов или голосов. В самом подвале вдоль оштукатуренных кирпичных стен высились штабеля тюков с газетной бумагой и ряды деревянных ящиков со свинцовыми литерами.
Но в дальнем углу помещения, за фальшивой перегородкой из прессованного картона, открывался узкий каменный спуск, уходящий глубоко под фундаменты городских построек.
Там начиналось настоящее убежище «Теней».
Стены подземного коридора были сложены из старого военного гранита еще времен Осады. С потолка свисали медные кабель-каналы с аварийными масляными фитилями в проволочных сетках, пахло застоявшимся озоном, оружейной смазкой и холодной сыростью подземелий. Здесь не было роскоши коронных ведомств: низкие своды, железные двери с тяжелыми винтовыми задрайками и бойцы в темной суконной форме, молча расступавшиеся перед Сильвестром.
В центральном караульном покое — сводчатом зале с массивным дубовым столом, заваленным картами города и оперативными донесениями, — Ивар Корд наконец не выдержал.
Он с размаху опустил арбалет на угол столешницы, так что железная скоба врезалась в дерево: — Люк, ты совершаешь безумие!
Голос старшего оперативника сорвался на хриплый, надсадный рык: — Ты притащил в центральный сектор постороннюю! На ней висит свежая метка культа, за ее спиной горит половина Западного дока, а в руках у нее армейский резонатор высшей категории допуска! Джеральд перероет порт до последнего камня, к утру он придет сюда с ордером коронного суда! Ты хочешь положить под нож всю службу ради девки с улицы?!
Несколько бойцов, сидевших у дальней стены за чисткой снаряжения, замерли, настороженно глядя на командира.
В воздухе повисло тяжелое, колющее напряжение. В тайных службах авторитет держался на двух вещах: строжайшей секретности и абсолютной предсказуемости решений руководства. Приведя меня сюда, Люк нарушил оба правила разом.
Я не шелохнулась, прислонившись спиной к косяку железной двери. Свинцовая шкатулка оставалась зажатой под моим здоровым локтем.
Сильвестр медленно расстегнул ворот плаща, снял перчатки и бросил их на карты: — Ивар.
Одно слово. Сказанное тихо, без нажима, но старый боец осекся на полуслове, втянув голову в широкие плечи.
— Джеральд не сунется в Печатный квартал до полудня, — Люк говорил размеренно, глядя прямо в глаза подчиненному. — У него шесть неопознанных трупов на причалах и горящий склад коронного имущества. Он будет собирать свидетельские показания до рассвета. А эта «девка с улицы», как ты выразился, — единственный человек в Вейре, чья тень перерезала ритуальную нить Селин и вынесла ключ из ловушки.
Он повернулся ко мне: — Положи шкатулку на стол, Эмбер.
— Мы договаривались, Сильвестр, — холодно напомнила я. — Камень остается со мной.
— Стол перед тобой, — он указал подбородком на свободный край дубовой столешницы. — Ты стоишь в двух шагах. Никто не прикоснется к свинцу, пока ты сама не откроешь замок. Но твоей руке нужна помощь. Через час воспаление перейдет на плечевой нерв, и ты не сможешь поднять даже ложку, не говоря о теневых нитях.
Я помедлила три секунды, просчитывая расстояние до выхода и положение бойцов. Ивар стоял слева, его руки были пусты. Люк не двигался с места.
Я подошла к столу и опустила тяжелую шкатулку на исчерченную пометками карту Вейра.
Металл глухо стукнул о дерево, придавив собой отметки Западного дока.
В ту же секунду левая рука отозвалась резким, колющим спазмом: холод поднялся к ключице, дыхание перехватило. Я оперлась здоровой ладонью о край столешницы, чтобы удержать равновесие. Перед глазами на секунду поплыли серые круги.
Люк не стал подходить ближе. Он повернулся к Ивару: — Позови Нору. Пусть принесет серебряный раствор и щелочные примочки для снятия органических следов. Скажи — ранение ритуальным резцом культа. Живо.
Ивар угрюмо сплюнул на каменный пол, бросил на меня тяжелый, предупреждающий взгляд из-под кустистых бровей и зашагал в глубину коридора, бросив на ходу: — Если этот дом взлетит на воздух, командир, отчет короне будешь писать сам.
Дверь за ним захлопнулась. Мы остались в комнате вдвоем.
Гул печатных станков сверху доносился сюда ровным, убаюкивающим рокотом. В тишине подземного покоя отчетливо слышался треск фитиля в масляной лампе и мое прерывистое, тяжелое дыхание.
Я выпрямилась, пересиливая дрожь в коленях, и посмотрела на главу «Теней»: — Ты обещал ответы, Сильвестр. Твои люди спасли меня не из милосердия. Ты знал, что осколок всплывет в девятом пакгаузе. Ты знал, кто такой Барт, и знал, зачем туда придет Селин.
Люк обошел стол, остановившись напротив меня. Между нами лежала только свинцовая коробка и карта мертвого ночного города.
Свет лампы падал на его лицо сбоку, заостряя скулы и оставляя глубокие тени в глазницах: — Я знал меньше, чем хотел бы, — произнес он негромко. — Осколок искали три года. С тех самых пор, как разведка зафиксировала первые ритуальные захоронения на старых военных полигонах за рекой. Но камень был заперт в глухом схроне, ключ от которого хранился не у тайной службы.
Он сделал паузу, вглядываясь в черты моего лица с тем странным, выжидающим вниманием, от которого мороз продирал сильнее, чем от теневого отката.
— Твой отец умел прятать концы в воду, — сказал Люк.
Слова упали в тишину подвала тяжело и сухо, точно свинцовые пломбы на протокол допроса.
Мое сердце пропустило удар: — Что ты знаешь о моем отце?
Люк медленно опустил ладонь на край карты, прямо возле свинцовой крышки артефакта. Его пальцы были длинными, с аккуратно подстриженными ногтями, на среднем пальце тускло поблескивало широкое железное кольцо без камня — печать полевого командира.
— Восемь лет назад Дамиан Рейнфорд вынес этот артефакт из секретной лаборатории под городским арсеналом, — произнес Сильвестр, и в его голосе впервые прорезался глухой, застарелый металл. — Он нарушил присягу короне, взломал контур и скрылся в жилых кварталах. Приказ на его задержание поступил в мою группу в полночь. Операция называлась «Очищение».
Он поднял глаза, и в его взгляде не было ни жалости, ни раскаяния — лишь холодная бездна факта, изменить который не под силу ни живым, ни мертвым:
— Я был тем офицером, который вел зачистной дивизион к вашему дому, Эмбер.
Глава 3
Серебряный раствор на моей руке зашипел раньше, чем я окончательно проснулась.
К полудню второго дня типографские прессы на верхнем ярусе работали в полную силу. Толстые дубовые балки потолка мелко, ритмично вибрировали, стряхивая с известковых швов сухую белую пыльцу. Каждые пять секунд откуда-то сверху доносился тяжелый глухой удар прижимного цилиндра, за которым следовал металлический лязг подающей каретки и шипение пара в отводной трубе. Братья Бренн печатали вечерний выпуск городской газеты.
Я сидела на низком деревянном топчане в боковом ответвлении подвала, служившем полевым лазаретом «Теней».
Моя правая рука лежала на чистом льняном полотенце, расстеленном поверх цинкового стола. Порез от ритуального резца Селин был зачищен до свежего мяса: женщина, сидевшая напротив меня на складном табурете, методично прижимала к ране стеклянную лопаточку, смоченную в мутном серебряном растворе. Жидкость шипела при контакте с запекшейся кровью, от раны поднимался тонкий белесый пар с запахом паленой шерсти и тухлых яиц.
Женщину звали Нора Сейн.
Ей было около двадцати семи. Плотная льняная сорочка с закатанными по локоть рукавами, кожаный аптекарский фартук с рядами кармашков для пинцетов и скальпелей, темные волосы, стянутые на затылке в тугой, небрежный узел. Лицо ее — бледное, с сухими обветренными губами и внимательными серыми глазами — не выражало ни любопытства, ни сочувствия. Нора держала мою руку с той профессиональной, жесткой цепкостью, какая бывает у полевых хирургов, привыкших зашивать рваные артерии под огнем.
— Сиди смирно, — произнесла она хриплым, прокуренным голосом. — Серебро выжигает связующую соль. Если дёрнешься, капли попадут на здоровую кожу, и останется химический ожог до надкостницы.
Я сжала зубы, глядя, как раствор разъедает фиолетовые прожилки отравления. Боль была острой, сверлящей, но чистой — в ней больше не чувствовалось того липкого, вязкого жара, который гнал меня по портовым переулкам.
— Ты знаешь состав, — сказала я, наблюдая за ее пальцами.
Нора на секунду замерла. Кончик стеклянной лопаточки дрогнул, но женщина тут же выровняла движение, накладывая поверх раны плотную подушечку из корпии, пропитанную щелочной пастой: — Я видела такие надрезы три года назад в предместьях. Когда культ только учился ставить метки на бродяг. Селин использует вытяжку из болотного аконита, смешанную с прахом могильного мха и человеческой желчью. Обычная вода этот яд не берет, он сворачивает лимфу и оставляет устойчивый след для поисковых кристаллов.
Она подняла на меня глаза: — Ты перерубила питающую нить на ребенке. Всухую, без заземляющего контура.
— Барт жив, мальчик дышит, — ответила я, глядя на свою левую кисть.
Левая рука лежала в глиняной миске с теплой морской водой, куда Нора подсыпала серый порошок сушеной костянки. Онемение от теневого отката медленно отступало: подушечки пальцев уже покалывало сотнями мелких иголок, кожа порозовела, но в суставах оставалась глубокая, тупая ломота. Мышцы слушались через усилие, словно кисть долго держали на морозе в ледяном панцире.
— Тебе повезло, — Нора туго затянула льняной бинт на моем предплечье, закрепляя конец стальной булавкой. — Еще пара секунд контакта с живой печатью культа, и твои теневые каналы выгорели бы до плечевого узла. Ты наемница, Рейнфорд, а не сертифицированный ликвидатор Департамента. В следующий раз не суй голые нити в незнакомую геометрию.
— В следующий раз я спрошу твоего совета, целительница, — сухо бросила я.
Свинцовая шкатулка стояла здесь же, на углу цинкового стола, прижатая к моему правому бедру. Замок был защелкнут, металл оставался холодным, но тяжесть артефакта физически давила на пространство лазарета, заставляя пламя трех масляных ламп на стенах гореть ровно, без мерцания.
Дверь из просмоленного дуба скрипнула.
В лазарет вошел Ивар Корд. Старший оперативник службы успел сменить мокрую куртку на сухой суконный жилет, но его лицо по-прежнему оставалось мрачнее грозовой тучи. На поясе ветерана висела связка тяжелых латунных ключей на стальном кольце.
— Хватит возиться с бинтами, Нора, — проворчал он, останавливаясь у порога и упирая кулаки в бока. — Командир ждет в нижнем покое. Приказал выдать гостье допуск во вторую секцию хранилища.
Ивар сплюнул на посыпанный опилками пол, бросив на меня взгляд, полный неприкрытой армейской неприязни: — Десять лет мы собирали этот архив по крупицам. Хоронили ребят, выкупали донесения у коронных секретарей, зачищали следы за армейскими интендантами. А теперь командир пускает к оперативным книгам девку, у которой на руках еще кровь не обсохла.
Я медленно поднялась с топчана.
Тело отозвалось протестующим гулом во всех сочленениях, но позвоночник выпрямился привычно и жестко. Я сгребла свинцовую шкатулку здоровой рукой, прижала ее к боку и шагнула к Ивару, остановившись в полуметре от его широкой груди: — Твой командир выполняет условия письменного соглашения, Корд. Если у тебя есть возражения по дисциплине службы — обратись к нему. Или ты привык спорить с приказами только за спиной начальства?
Ветеран шумно втянул воздух сквозь желтые прокуренные зубы. Багровый шрам на его щеке потемнел, пальцы дернулись к поясу, но Нора с громким стуком бросила металлический лоток на цинковую столешницу: — Ивар, пошел вон. У меня здесь стерильная перевязочная, а не плац караульной роты. Проводи ее к Люку и закрой за собой заслонку.
Оперативник задержал на мне тяжелый взгляд маленьких колючих глаз, затем коротко мотнул головой в сторону коридора: — Шевелись, наемница. Пока я не передумал и не запер тебя в карцере до выяснения обстоятельств.
Нижнее хранилище «Теней» располагалось двумя ярусами глубже типографского подвала.
Сюда вела узкая винтовая лестница, вырубленная прямо в толще берегового сланца. Ступени были скользкими от сырости, стены сочились известковой водой, а воздух с каждым шагом становился все холоднее и суше. На этой глубине уличный шум и грохот печатных прессов окончательно смолкали, уступая место мертвой тишине подземного склепа.
Помещение архива напоминало вытянутый оружейный каземат старого военного форта.
Вдоль стен из черного гранита тянулись высокие стеллажи из кованого железа, заставленные глухими коробками из серого картона, жестяными тубусами и тяжелыми гроссбухами в кожаных переплетах с медными уголками. Каждая полка была промаркирована выбитыми на металле номерами и литерами коронных округов. В воздухе стоял удушливый, въедливый запах сургуча, старого воска, выцветших железных чернил и мышьякового порошка, которым пересыпали листы от сырости и книжных червей.
В дальнем конце коридора, под подвесной карбидной лампой, стоял массивный стол из мореного дуба.
Люк Сильвестр сидел в высоком кресле с прямой спинкой. На нем был простой темно-серый сюртук без форменных пуговиц, ворот белой полотняной сорочки был расстегнут, открывая жесткую линию ключиц. Перед ним лежала раскрытая бухгалтерская книга с записями выдачи документов, чернильница темного стекла и толстая папка из грубого небеленого картона, перевязанная выцветшей черной тесьмой.
На среднем пальце его правой руки тускло поблескивало тяжелое железное кольцо — печать главы тайной службы.
При нашем приближении Люк поднял голову. Под его глазами залегли темные тени бессонной ночи, но взгляд оставался собранным, расчетливым и холодным. Ни следа усталости или вчерашнего признания о зачистном дивизионе. Человек на посту.
— Оставь нас, Ивар, — негромко произнес Сильвестр.
Ветеран замер у входа в ряд: — Командир, по регламенту в архиве третьей категории положено находиться дежурному офицеру…
— Я сказал — оставь нас, — в голосе Люка не прибавилось громкости, но в нем прорезалась та сухая командирская властность, которая не терпела возражений. — Жди у лестничного люка. Если из Департамента прибудет вестовой от Кейлина — прими пакет лично и не вскрывай до моего прихода.
Ивар скрипнул зубами, резко развернулся на каблуках кованых сапог и зашагал обратно к винтовой лестнице. Тяжелая бронированная дверь в начале галереи захлопнулась с глухим чугунным звоном.
Мы остались втроем. Нора не ушла — она молча подошла к боковому конторскому пюпитру, положила на наклонную доску кожаную сумку с медикаментами и скрестила руки на груди, превратившись в бесстрастного свидетеля.
Я подошла к дубовому столу и опустила свинцовую шкатулку на край столешницы.
Металл стукнул о дерево. Расстояние между шкатулкой и ладонью Сильвестра составляло не более полутора футов.
В ту же секунду произошло то, чего я не ожидала.
Воздух над столом дрогнул, потянувшись мелкой, зыбкой рябью, похожей на марево над раскаленной мостовой. Железное кольцо на пальце Люка издало едва слышный, высокий металлический звон — словно по тонкой струне ударили ногтем. Свинцовая шкатулка отозвалась глухой, басовой вибрацией: тяжелый металл стенок нагрелся под моими пальцами на несколько градусов, а внутри черного минерала на долю секунды проснулся сухой, ледяной пульс.
Свет карбидной лампы над нашими головами сплющился, вытянувшись в тонкую голубоватую линию.
Люк не отдернул руку. Его зрачки на миг расширились, фиксируя резонанс. Он посмотрел сначала на артефакт, потом на свое кольцо и наконец на меня: — Командная печать откликается на осколок.
— Это военная матрица одного контура, — ровно ответила я, удерживая ладонь на крышке шкатулки. — Отец знал это восемь лет назад. Ты знаешь это сейчас. Где дело моей семьи?
Люк положил ладонь на картонную папку, лежавшую перед ним: — Дело фонда «Очищение». Оперативная разработка специального отдела при министерстве войны. Наблюдение, маршруты движения, протоколы изъятия имущества и рапорт о боевом столкновении на улице Медных Мануфактур.
Он пододвинул папку ко мне по полированному дубу.
Я не стала садиться в предложенное кресло. Стоя, здоровой правой рукой, я развязала узел черной тесьмы и откинула верхний картонный клапан.
Первое, что бросилось в глаза — запах. Бумага пахла не старым архивом, а свежим конторским клеем и серным составом для сведения чернил.
Я была наемницей восемь лет. Я видела сотни фальшивых подорожных, поддельных векселей и подчищенных долговых расписок. Мой взгляд скользнул по корешку переплета с профессиональной, безжалостной придирчивостью эксперта: Шнуровка архивного дела была нарушена.
Тонкая пеньковая бечевка, скреплявшая листы через три проколотых шилом отверстия, была перевязана заново. Узлы на обратной стороне папки выглядели слишком чистыми, без слоя вековой пыли. В верхнем правом углу каждого листа стояла чернильная пагинация — номера страниц, выведенные аккуратным канцелярским почерком.
Двенадцатая страница. Следом — сразу семнадцатая.
Листы с тринадцатого по шестнадцатый были аккуратно срезаны под самый корешек тонким лезвием переплетного ножа: в зазоре между тетрадями виднелись узкие бумажные полоски шириной в два миллиметра. На двадцать четвертом листе, где начинался рапорт командира штурмовой группы, нижняя треть страницы была залита густыми чернилами на основе железного купороса — плотная черная клякса полностью закрывала имя офицера, подписавшего приказ на вскрытие дверей, и список изъятых реликвий.
Я захлопнула папку.
Звук удара картона о дерево прозвучал в тишине хранилища сухо, точно лопнувшая в упор арбалетная тетива.
— Это огрызок, Сильвестр, — произнесла я ледяным тоном, глядя ему прямо в переносицу. — Здесь вырезаны четыре листа с описанием приказа на ликвидацию. Залиты чернилами фамилии исполнителей и перечень того, что вы вынесли из подвала моего дома до того, как бросить в окна факелы.
Люк не отвел взгляда: — Часть материалов по операции «Очищение» имеет высшую категорию коронного секрета. Командная печать службы заблокировала доступ к этим протоколам три года назад по прямому распоряжению тайного совета. Я выдал тебе всё, что разрешено регламентом второй категории.
— Мы договаривались не о регламентах коронного совета, — я оперлась кулаками о стол, наклоняясь вперед. — Мое условие было простым: доступ к архивам за восемь лет. Полный доступ. Если ты подсовываешь мне кастрированную фальшивку, наш договор расторгнут прямо сейчас. Я забираю шкатулку, выхожу через типографию и иду к Джеральду Кейлину. У главы Департамента есть законное право потребовать этот архив через королевского прокурора.
Люк чуть сузил глаза: — Кейлин запечатает этот камень в подземном сейфе ордена, а тебя отправит в допросную камеру форта святого Мартина как соучастницу кражи государственного арсенала. Ты не выйдешь оттуда до суда.
— Возможно, — согласилась я. — Но он сделает это по закону. А не по прихоти офицера, который восемь лет прячет концы собственной карательной операции.
В разговор вступила Нора. Целительница сделала шаг от пюпитра, положив руку на угол дубового стола: — Люк, она права.
Сильвестр медленно повернул голову к подчиненной: — Нора.
— Ты позвал меня свидетелем, командир, — ровно произнесла женщина, не опуская подбородка. — Если ты хочешь, чтобы наемница работала на нас и держала контур осколка, ей нужны факты, а не выжимка для цензоров. По правилам внутреннего устава службы, при наличии пробелов в основном деле заявитель имеет право затребовать журнал входящих оперативных запросов и реестр изъятых приложений. Это открытый фонд третьей полки. На него запрет тайного совета не распространяется.
Люк молчал несколько секунд. В хранилище было слышно лишь шипение карбидного фитиля и далекий, приглушенный гул печатного станка сверху.
Он взвешивал риски. Отказ означал мгновенный разрыв временного союза и потерю единственного носителя теневой магии, способного работать с эхо осколка. Согласие ломало служебную субординацию на глазах у подчиненных.
— Хорошо, — произнес Сильвестр.
Он поднялся из-за стола, подошел к третьему стеллажу железных полок и снял тяжелый, обитый потертым зеленым коленкором том — журнал регистрации архивных дел особого учета.
Вернувшись к столу, Люк раскрыл книгу на разделе восьмилетней давности и развернул ее ко мне: — Смотри сама.
Журнал велся с армейской педантичностью. Каждая строка содержала дату, номер дела, фамилию запрашивающего офицера и цель выдачи.
Мой палец быстро скользил по выцветшим строкам, написанным орешковыми чернилами.
Дело фонда «Очищение». Выдано полковнику Вальцу — для составления сводного отчета короне. Возвращено с изъятием листов тринадцать–шестнадцать по приказу следственной комиссии. Выдано капитану Сильвестру — для закрытия оперативного производства. А дальше шла запись, сделанная всего четыре месяца назад. Свежие чернила цвета воронова крыла: «Дело фонда “Очищение”. Запрос копии протокола осмотра места происшествия на улице Медных Мануфактур. Заявитель: Маркус Кэрн, бывший лейтенант первого батальона Королевской гвардии. Основание: частное расследование обстоятельств гибели Дамиана Рейнфорда».