В объятиях некроманта

Глава 1. Серая земля

Мать хоронят в день, когда земля перестаёт пахнуть землёй.

После трёх ночей мелкого ноябрьского дождя глина должна липнуть к сапогам и тяжело спадать с лопат. Сегодня могильщики выбрасывают наверх сухие сероватые комья. Один разминает землю пальцами, хмурится, но замечание оставляет при себе.

Я тоже молчу: смотреть под ноги проще, чем на тёмный гроб у края могилы. Стоит поднять глаза — возвращается вчерашнее утро: материнская ладонь поверх одеяла, тонкие пальцы и остаточное тепло, которое тело хранит ещё несколько минут после последнего удара сердца.

Три недели я варила отвары, растирала ей ноги, меняла простыни и считала пульс. Под конец его ритм преследовал меня даже во сне. Мне казалось, пока я слышу каждый удар, смерть не сможет подкрасться незаметно. Я ошиблась.

В кармане пальто лежит маленький свёрток с тремя семенами календулы. Я нашла их под материнской подушкой, когда разбирала постель. Каждую осень она откладывала семена для весенней посадки, даже в этом году, когда почти перестала выходить в сад. «Весной посеешь».

Тогда я рассердилась и попросила не говорить так, будто она заранее решила оставить меня одну. Теперь иногда нащупываю свёрток сквозь ткань кармана.

— Элара.

Нейра касается моего локтя. Последние недели моя ближайшая подруга почти жила у нас. Днём принимала больных в маленькой лечебнице у площади, вечером помогала мне с матерью и ругалась, если замечала нетронутую еду. Сегодня вместо лекарского передника на ней тёмное платье, но через плечо всё равно висит старая кожаная сумка.

По одному её весу я могу угадать содержимое: бинты, иглы, настойка от жара, пузырёк спирта. Нейра готова к чужой беде даже на похоронах.

— Я в порядке, — говорю я.

Она смотрит на меня несколько секунд, потом убирает руку. Спасибо хотя бы за то, что не спорит.

Вокруг могилы расставлены железные колокольцы из молельного дома. Старые, потемневшие, с именами умерших на ободках. Когда верёвки начинают медленно опускать гроб, староста перечисляет родственников матери, ушедших раньше неё. После каждого имени один из колокольцев тихо звенит.

Говорят, знакомые имена помогают душе найти дорогу и не задерживаться возле живых.

Я никогда не спрашивала мать, верит ли она в это, но на третьем имени звон вдруг меняется.

Окружающие не реагируют, а у меня под рёбрами сбивается ритм. Сердце делает тяжёлый удар, замирает на мгновение и спешит наверстать пропущенное.

Я втягиваю воздух и замечаю, как по другую сторону могилы поднимает голову Агна.

Она принимала меня на свет и знала мать задолго до моего рождения. В Эйдале трудно найти семью, которой старая повитуха не помогала при родах, болезни или похоронах. Обычно её лицо одинаково спокойно и рядом с младенцем, и возле покойника; сейчас Агна смотрит прямо на меня.

Подобное со мной случалось и раньше. Сначала редко — возле тяжело больных, потом на старой части кладбища и несколько раз дома, когда матери становилось хуже. Рядом возникал чужой ритм, который ощущался где-то между слухом и сердцебиением. Иногда он исчезал через секунду, а иногда оставался надолго. Мать заставила меня никому об этом не рассказывать и никогда не объясняла почему. Когда гроб касается дна могилы, колокольцы звенят одновременно.

По земле проходит короткая дрожь. Один из могильщиков едва удерживает равновесие, но прежде, чем кто-либо успевает заговорить, из могилы поднимается холод.

Воздух за несколько мгновений становится сухим и резким. Серый налёт покрывает комья земли, перебирается на траву, тянется по деревянным распоркам.

Люди отступают, несколько человек торопливо складывают пальцы знаком Пламени.

У противоположного края остаётся мальчик лет шести. Его мать отшатнулась вместе со всеми, а он замер на месте, глядя в могилу. Серый налёт уже касается носков его ботинок.

Женщина бросается обратно, но новая волна холода сбивает её на колени.

— Заберите ребёнка! — кричит Нейра.

Никто не решается приблизиться, а мальчик открывает рот, делает короткий вдох и застывает.

Мне знакомо мгновение, когда тело ещё может дышать, но перестаёт слушаться: я видела такое у рожениц после долгих схваток, у стариков в лихорадке, у матери в последние дни. Сейчас причина другая — я чувствую сбой.

Мать просила скрывать дар, хотя самого слова «дар» никогда не произносила. Я должна помнить об этом, хотя бы подумать, прежде чем делать то, чего уже не получится объяснить случайностью. Серый холод поднимается выше обуви ребёнка.

Я бросаюсь к нему, и кто-то успевает схватить меня за рукав. Мокрая ткань выскальзывает из пальцев.

Через несколько шагов я почти перестаю чувствовать ступни. Холод пробирается выше колен, зато чужой ритм становится отчётливее.

Он идёт из могилы, поэтому я опускаюсь на землю и прижимаю ладонь к серому налёту.

Внутри тут же возникает неровный отклик: он вклинивается между ударами сердца, сбивается, ускоряется и возвращается. Первым делом я ищу в нём мать.

Наверное, всё это время надеялась, что однажды смогу почувствовать её после смерти так же, как чувствовала чужое присутствие возле других могил.

Но отклик мне незнаком, и от этого неожиданно больно.

Рядом мальчик начинает синеть, и я заставляю себя сосредоточиться.

Когда мать принимала тяжёлые роды, она учила меня не навязывать человеку дыхание. «Сначала поймай его ритм. Потом веди».

С тем, что осталось после смерти, я никогда этого не делала. Другого способа сейчас нет, поэтому несколько ударов я просто следую за чужим ритмом, позволяя собственному сердцу ускориться. Боль постепенно сдавливает грудь, затем, поймав повторяющийся сбой, начинаю понемногу замедлять дыхание.

Чужой след сопротивляется, и на мгновение меня накрывает ощущение такой темноты, что я почти отдёргиваю руку. Вместе с ней приходит страх человека, умершего в полной уверенности, что он останется один.

Больше я не получаю ничего: ни имени, ни лица, ни воспоминаний. Мне остаётся только эта последняя мысль.

— Можешь идти, — шепчу я.

Не знаю, кому говорю — давно умершему человеку, собственной памяти или чему-то, что не должно было задерживаться здесь так долго. Ритм под ладонью меняется, постепенно подстраиваясь под мой.

Серый налёт перестаёт ползти, а мальчик судорожно кашляет и вдыхает.

Его мать с криком бросается вперёд. На этот раз холод её не останавливает.

Я остаюсь на земле, пока чужое присутствие не ослабевает окончательно. Колокольцы звенят ещё раз — все вместе, хотя к ним никто не прикасался. Серая изморозь осыпается с травы мелкой крупой, и только тогда я убираю ладонь.

При попытке встать сердце ударяет так сильно, что темнеет в глазах. Я снова опускаюсь на колено и чувствую тепло под носом. Кровь падает на землю, вокруг становится тихо, а мальчик уже плачет в объятиях матери — значит, дышит.

Однако женщина, встретившись со мной взглядом, крепче прижимает сына и отступает. Один мужчина осеняет себя знаком Пламени.

— Это она сделала? — спрашивает кто-то за моей спиной.

— Может, она сама и вызвала холод.

Нейра проталкивается ко мне, перехватывает запястье и начинает считать пульс.

— Слишком быстро. Пойдём в дом.

— Похороны…

— Ты едва стоишь.

Она выпрямляется и поворачивается на голоса, но я удерживаю её за рукав. Агна ударяет тростью о камень.

— Закончите погребение, — произносит она. — А слухи распустите потом. Когда вспомните, кто из вас бросился за ребёнком первым.

Никто не отвечает, и мне помогают подняться. Уходя, я снова смотрю на Агну. Она наблюдает за серой землёй у могилы без удивления, словно увидела подтверждение тому, чего давно опасалась.

***

Через два часа я сижу за материнским столом. Чувствительность в левой руке почти вернулась, кроме двух пальцев. Они покалывают, когда я сгибаю их.

Нейра ставит передо мной горячую мяту, проверяет ногти и снова считает пульс. На этот раз я не возражаю.

Агна стоит у окна, за которым виден сад. Ещё неделю назад шалфей держался зелёным. Теперь края листьев посерели, а под яблоней появились такие же белёсые пятна, какие я видела на кладбище.

Я замечала их и раньше, только не понимала, что они значат.

— Это был Серый холод?

— Да.

Нейра перестаёт возиться со склянками в сумке, а Агна садится напротив.

— Твоя мать взяла с меня обещание молчать, пока то, что с тобой происходит, не станет невозможно скрывать. Она надеялась, что до этого не дойдёт.

— А сегодня дошло.

— Сегодня тебя видела половина деревни.

— Я спрашиваю о другом. Что со мной?

Агна некоторое время подбирает слова.

— Ты чувствуешь границу между живым и тем, что остаётся после смерти. Сегодня тебе удалось изменить посмертный след и остановить Серый холод. Я знала ещё одного человека с похожим даром.

Я поднимаю голову.

— Кто?

— Об этом позже.

— Удобно.

— Зато честно.

Нейра тихо фыркает, но вмешиваться не пытается. Агна проводит большим пальцем по набалдашнику трости.

— Серый холод появляется там, где истончается Завеса. Самые опасные разрывы проходят вокруг Серого леса, и много поколений их удерживал Шпиль Ночи. Почему сейчас защита начала слабеть, я не знаю.

— Но кто-то знает.

— Возможно.

Имя она произносит без особого выражения:

— Каэлан Мортис.

Мне не требуется объяснять, кто это. В Эйдале именем Каэлана Мортиса пугают детей, которые уходят слишком далеко в лес: последний некромант, хозяин Шпиля Ночи, человек, живущий дольше, чем положено человеку.

Про него рассказывали столько историй, что они противоречат одна другой. В одних он поднимает мёртвых, в других запирает их навечно, в третьих сам давно умер и просто не заметил. Мать всякий раз сердито обрывала подобные разговоры. «Бояться можно и без вранья». Тогда я думала, что её раздражает деревенская глупость.

— Ты хочешь отправить её к нему? — спрашивает Нейра.

— Я никого никуда не отправляю.

Агна смотрит на меня.

— Решать тебе.

Я перевожу взгляд на сад.

— Насколько всё серьёзно?

— Сегодня Серый холод впервые дошёл до кладбища Эйдаля. Через двадцать четыре дня наступит Ночь без Луны. Тогда Завеса станет слабее всего.

Перед глазами снова возникает мальчик у могилы. Одного выброса хватило, чтобы он перестал дышать.

— Орден знает?

— Они следят за Шпилем и считают его частью проблемы.

— А ты так не считаешь?

— Я считаю, что у нас слишком мало времени для удобной уверенности.

Агна достаёт из внутреннего кармана металлическую печать на старом кожаном шнуре. Узор почти стёрся, однако в центре ещё различим круг, перечёркнутый тремя тонкими линиями. Она кладёт печать на стол.

— Покажешь её у ворот Шпиля.

Я не сразу беру вещь.

— Откуда она у тебя?

— От человека, которому когда-то доверяла твоя мать.

— Это всё?

— Пока да.

Нейра смотрит на Агну с явным раздражением. Я неожиданно понимаю, что сейчас не хочу вытягивать ответы силой. Что бы Агна ни скрывала, она не пытается убедить меня довериться Каэлану. Она дала направление, но решение оставила мне.

Я беру печать; металл тёплый, хотя только что лежал в холодных пальцах Агны.

За окном проходит соседка и, увидев меня, она чуть замедляет шаг, затем отворачивается и идёт дальше. Вчера она принесла нам пирог и просидела с матерью почти час. Сегодня к калитке не подходит.

— Когда нужно выходить? — спрашиваю я.

Нейра резко поворачивается ко мне.

— Элара.

— Если до Шпиля несколько часов, лучше утром.

— Ты сегодня чуть не потеряла сознание.

— Но не потеряла.

— Это сейчас должно меня успокоить?

— Ты сама сказала, что пульс уже лучше.

Она открывает рот, но быстро понимает, что попалась на собственных словах. Агна прячет улыбку.

— До рассвета отдохни. Дорога через лес после дождей тяжёлая.

Впервые после смерти матери передо мной появляется задача, которую можно выполнить, и от этой мысли становится легче.

***

Ночью я начинаю собираться. В сумку идут хлеб, фляга, бинты, игла, сушёная кора ивы и запасная рубаха. Печать Агны заворачиваю в ткань и убираю во внутренний карман. Потом захожу в материнскую комнату.

Запах лаванды ещё не выветрился. На спинке кровати висит её тёплая кофта, на подоконнике стоит кружка, из которой она пила в последний вечер. На шкатулке лежит овальный серебряный медальон.

Мать носила его столько, сколько я себя помню. Сняла лишь за несколько дней до смерти, когда цепочка стала натирать исхудавшую шею. Я кладу медальон в сумку.

В шкафу нахожу её садовые перчатки. Руки сами тянутся забрать и их, но я закрываю дверцу. Весной они понадобились бы ей.

Эта мысль приходит слишком поздно, и я несколько секунд стою посреди комнаты, не двигаясь.

Потом вспоминаю о семенах и перекладываю три маленьких зёрнышка календулы во внутренний карман пальто. Перед рассветом в дверь тихо стучат.

Нейра уже в лекарском пальто. На плече висит привычная сумка.

— Я не пойду с тобой, — говорит она.

— Я и не просила.

— Поэтому и предупреждаю заранее.

Она проходит в дом и осматривает меня так, будто собирается выписать разрешение на дорогу.

— Если Серый холод появится снова, здесь понадобится лекарь. И кто-то должен следить за кладбищем.

— Разумно.

— Запомню этот день. Ты признала мою правоту без спора.

Я улыбаюсь, и Нейра тут же становится серьёзнее.

— Пришли весточку через неделю.

— Постараюсь.

— Не «постараюсь».

— Хорошо. Пришлю, если найду способ.

Она недовольно качает головой, но понимает, что большего обещания я дать не могу. Перед уходом Нейра обнимает меня крепче, чем обычно.

— Вернись.

— Я собираюсь.

— Все так говорят.

Ответить нечего. У дальней калитки ждёт Агна. Она не подходит к дому, только поднимает руку старым дорожным жестом, которым в Эйдале желают человеку вернуться живым. Отвечаю тем же и выхожу на северную дорогу.

За спиной остаются дом, сад и кладбище, где ещё вчера меня знали как дочь местной травницы, а сегодня впервые увидели что-то другое.

Шпиля отсюда не видно; до него несколько часов пути через Серый лес, а всё, что я знаю о его хозяине, состоит из деревенских страшилок и материнского молчания. Через двадцать четыре дня наступит Ночь без Луны.

До неё я должна узнать, что происходит с Завесой — и почему то, что вырвалось сегодня из могилы, услышало именно меня. В кармане лежит чужая печать. Я затягиваю ремень сумки и иду на север.

Глава 2. Врата для живой

К полудню я начинаю жалеть, что не послушала Нейру хотя бы в одном: после вчерашнего мне действительно стоило провести день в постели.

Серый лес встречает меня мокрыми ветвями, корнями под тонким слоем листьев и подъёмом, которого на деревенских рассказах почему-то никогда не бывает. Дорога к Шпилю идёт всё выше, обходя каменные гряды. Несколько раз приходится останавливаться, делая вид, будто я изучаю мох или поправляю ремень сумки. На самом деле жду, пока сердце перестанет биться слишком часто.

В Эйдале я умею определить расстояние по знакомым ориентирам: от дома до лечебницы, от колодца до старого кладбища, от северной пашни до реки. Здесь мерить нечем. Лес однообразен, хотя мёртвым его не назовёшь. Под елями растёт кислица, на поваленных стволах выступают молодые грибы, где-то в стороне стучит дятел. Только ближе к северу всё чаще попадаются участки серой травы, будто зима выбирает отдельные клочки земли заранее.

На одном из таких мест я приседаю и касаюсь листа тысячелистника.

Растение ещё живо, но холод в нём чувствуется даже через перчатку. Я срываю один лист, растираю между пальцами и подношу к носу. Обычный горький запах есть, но сок почти не выступает, словно растение уже несколько дней лежало срезанным. Для ноября это неправильно. Для живого куста — тем более.

Я убираю лист в отдельный карман. Нейра наверняка захочет посмотреть. Если вернусь.

Мысль приходит спокойно, без красивого ужаса, и от этой будничности раздражает ещё сильнее. Вчера утром я собиралась прожить ещё один день рядом с материнской могилой. Сегодня иду к человеку из детских страшилок и мысленно распределяю вещи на случай собственной смерти.

Я выпрямляюсь быстрее, чем следовало. Мир на секунду качается. Приходится опереться ладонью о ствол. Пульс неровный, но не такой, как на кладбище; это просто усталость, голод и моя привычка доказывать телу, что оно ошибается.

Достаю хлеб, отламываю кусок и заставляю себя съесть его, хотя во рту сухо. Мать всегда говорила, что отвар не заменяет еду. Нейра говорила то же самое, только менее вежливо.

— Великолепно, — сообщаю ближайшей ели. — Некроманта я, может быть, переживу. Лестницу — уже не факт.

Собственный голос в лесу звучит нелепо, зато становится легче идти. Через четверть часа попадается первый дорожный столб Ордена: белый камень с выжженным знаком Пламени и стрелкой на юг. На северной стороне кто-то недавно соскоблил часть надписи, но слово «Шпиль» всё ещё читается. Значит, я близко. Пост Ордена появляется за последним длинным подъёмом.

Дорогу перегораживает низкая каменная стена с открытым проходом посередине. Над ней висит белое полотнище с золотым знаком Пламени. По обе стороны стоят четверо солдат в серых плащах, ещё двое проверяют телегу с мешками зерна. Ни оружием, ни криками они никого не пугают. От этого мне не спокойнее.

Я замедляю шаг, прикидывая, можно ли обойти пост по лесу, но тогда придётся объяснять самой себе, зачем я прячусь от людей, которые пока ничего мне не сделали. Кроме того, Агна говорила о Шпиле, а не о тайных тропах вокруг него.

Женщина у стола под навесом поднимает глаза прежде, чем я успеваю решить, насколько честной собираюсь быть.

Она ненамного старше меня, хотя по форме этого не скажешь. Коротко подстриженные тёмно-русые волосы убраны за уши, возле виска тянется белый старый шрам. На груди знак капитана.

— Имя?

— Элара Велесова.

— Откуда?

— Эйдаль.

Её взгляд задерживается на моих сапогах, сумке, лице. Не любопытство — привычка отмечать детали.

— Цель пути?

— Северные склоны.

Это даже не ложь. Шпиль находится именно там.

— За чем?

— За ответами.

Капитан чуть приподнимает бровь.

— Такой товар обычно плохо переносит дорогу.

— Поэтому взяла немного вещей.

Краем глаза я замечаю, как один из солдат прячет улыбку. Женщина остаётся серьёзной.

— Капитан Севера Арден. Я отвечаю за этот участок. За гребнем начинается внешняя зона Шпиля Ночи. Дальше нет поселений, постоялых дворов и безопасных дорог. Если идёте за травами, южный склон богаче.

— Спасибо.

— Это было предупреждение, а не совет по сбору.

Она выходит из-за стола. На её поясе рядом с обычными наручниками висят другие — тёмные, тяжёлые, с тонкими серебристыми линиями по ободкам. Они слишком массивны для простого преступника. Я задерживаю взгляд лишь на мгновение. Севера замечает мой взгляд.

— Антимагические. Штатное снаряжение.

— Я не спрашивала.

— Зато смотрели.

Она говорит без угрозы, почти буднично.

— В последние недели в окрестностях зафиксированы проявления Серого холода. Орден считает Шпиль возможным источником заражения. До завершения проверки я обязана предупреждать каждого, кто идёт дальше поста.

За её спиной солдат развязывает один из мешков на телеге и опускает внутрь тонкий металлический стержень. Когда вытаскивает, кончик остаётся чистым. Только тогда телегу пропускают на юг. Люди Ордена выглядят не как охотники на ведьм из деревенских историй, а как люди, которые давно выполняют одну и ту же неприятную работу. От этого решать, кому верить, становится только труднее. Слова Агны вспоминаются неприятно точно.

— Проверка уже началась?

— Началась давно.

— И что вы нашли?

— Это служебная информация.

Справедливо. Севера протягивает руку.

— Плащ.

Я не двигаюсь.

— Зачем?

— Отметить факт прохождения поста. Руна исчезнет через несколько дней. Она ничего не показывает на расстоянии и не позволяет отслеживать вас. Если вы вернётесь через другой участок, патруль увидит, что проверку уже проходили.

Отказаться можно. Но тогда мой страх станет интереснее меня самой. Я разворачиваю край плаща.

Севера прижимает к ткани плоскую латунную печать. На шерсти на секунду вспыхивает бледный знак, похожий на открытую ладонь, затем почти исчезает. Никакого отклика внутри.

Обычная магия или ремесло Ордена — не то, что я чувствовала на кладбище.

— Можете идти, — говорит она. — Возвращаться советую до темноты.

— А если не вернусь?

Севера смотрит в сторону северного гребня.

— Тогда это тоже попадёт в рапорт.

Ответ звучит настолько просто, что я невольно касаюсь края плаща там, где погасла руна. Значит, моё имя уже останется в бумагах Ордена, даже если Каэлан захлопнет дверь перед носом. Ещё вчера мне казалось, что главная опасность — показать дар соседям. Мир оказался шире деревенской площади и куда лучше умеет вести записи.

Я уже прохожу между каменными столбами, когда слышу за спиной:

— Велесова.

Оборачиваюсь.

— Если увидите серый иней на живой коже, не трогайте голыми руками. И не пытайтесь лечить теплом.

— Почему?

— Потому что мы уже потеряли так двоих.

В её голосе нет ни тайны, ни желания напугать. Я киваю и продолжаю путь.

После поста лес быстро редеет, ветер становится сильнее, а дорога выводит на каменистый гребень.

Шпиль я вижу сразу и понимаю, насколько врут все деревенские рисунки.

На них башня обычно чёрная, зубчатая, окружённая вечной грозой. В действительности она светлее — тёмно-серая, почти серебристая там, где камень мокрый. Узкая башня поднимается из скалы без привычных стен и хозяйственных построек, будто выросла вместе с горой. Несколько верхних ярусов теряются в низких облаках. Пугает при этом не столько высота.

Вокруг слишком много жизни, чтобы место называли мёртвым. На склоне растут сосны, под камнями пробивается вереск, птицы перелетают между ветками. Но всё расположено неправильно: деревья изгибаются от Шпиля, ручей обходит скалу широкой дугой, даже ветер у стены меняет направление.

Я спускаюсь с гребня, чувствуя, как под одеждой липнет к спине рубаха.

До ворот остаётся меньше сотни шагов, когда на дороге появляется мужчина.

Сначала я принимаю его за часть тени от стены.

Высокий, сухощавый, в тёмной одежде без знаков и украшений. Волосы почти чёрные, лицо слишком бледное даже для человека, который живёт в башне и редко бывает на солнце. Он стоит неподвижно, словно знал точное место, где я его увижу. Имя спрашивать не нужно. Каэлан Мортис выглядит моложе Агны.

Почему-то это пугает сильнее всех историй о трёхстах годах жизни.

— Дальше нельзя, — говорит он.

Голос обычный. Низкий, спокойный, без могильного эха и прочих удобных для сказок подробностей.

— Я шла сюда пять часов.

— Это не аргумент.

— Для моих ног — вполне.

Его взгляд на секунду опускается к моим сапогам, потом возвращается к лицу.

— Кто вас прислал?

— Никто.

— Тогда вы выбрали крайне неудачное место для прогулки.

— Мне нужен Каэлан Мортис.

— Соболезную.

Я моргаю.

— Вы он?

— К сожалению, давно.

Если бы я не была так устала, возможно, нашла бы ответ получше.

— Тогда мне нужно поговорить с вами.

— Уже поговорили.

Он разворачивается. Я вытаскиваю из кармана печать Агны.

— Подождите.

Каэлан останавливается, но не оборачивается сразу, но воздух вокруг словно становится плотнее.

Когда он наконец смотрит на печать, спокойствие с его лица не исчезает. Меняется только внимание.

— Откуда это у вас?

— Агна дала.

На этот раз он поворачивается ко мне полностью.

— Агна жива?

Вопрос вырывается слишком быстро для человека, который до этого говорил так, будто у него бесконечный запас времени.

— Сегодня утром была.

Я протягиваю печать. Каэлан не берёт.

— Уберите.

— Она сказала показать её у ворот.

— Вы показали. Теперь возвращайтесь.

— В Эйдале Серый холод дошёл до кладбища.

Его взгляд резко становится холоднее.

— Когда?

— Вчера. Во время похорон моей матери. Ребёнок едва не умер.

Пауза длится всего секунду, однако я замечаю, что он смотрит уже не на меня, а куда-то мимо, словно мысленно считает расстояния.

— Что вы сделали?

— То, что смогла.

— Конкретнее.

— Почувствовала посмертный след и успокоила его.