В объятиях некроманта

Земля вокруг растения влажная. Я касаюсь её кончиком пальца — вода свежая, не конденсат со стекла. На краю горшка есть новый след от кувшина. Значит, Каэлан не просто запечатал комнату и забыл о ней. Он приходит сюда или посылает кого-то ухаживать за единственным живым растением среди мёртвых лоз.

— Каэлан?

Ответа нет, но за спиной почти сразу появляется холод.

Не Серый холод. Другой — локальный, почти человеческий, как сквозняк из открытой двери зимой. Я оборачиваюсь. Лира стоит между мёртвых лоз.

Сегодня она видна яснее, чем раньше. Полупрозрачная фигура, тёмные волосы, светлая одежда без чётких деталей. Лицо меняется вместе с освещением, будто память не может удержать его полностью.

Она смотрит не на моё лицо, а на свёрток с Камертоном у меня под рукой, и произносит:

— Нашла.

Голос едва слышен. Я не двигаюсь.

— Камертон?

Лира поворачивает голову.

— Поздно.

— Для чего?

Её изображение дрожит, а холод усиливается. Я вспоминаю правила: призрак не обязан отвечать связно. Он не книга и не свидетель, которого можно заставить перечислить факты по порядку.

— Я не буду тебя изгонять.

Слово «изгонять» действует странно. Лира будто становится плотнее на секунду.

— Он говорил… тоже.

У меня внутри всё сжимается.

— Каэлан?

Она не отвечает прямо. Вместо этого подходит к стеклянной стене. За ней чернеет лес.

— Белый свет. Камень ломается. Я держу… ритм. Он говорит ещё немного.

Фразы приходят с паузами. Я не вмешиваюсь. Самое трудное — не подставлять смысл заранее. Каждая её пауза провоцирует додумать недостающее: кто «он», что именно держит, кого она боится больше. После разговора с Каэланом о посмертных эхо я знаю, насколько опасно превращать обрывки в удобную историю.

— Больно. Не могу. Он держит. Они снаружи. Свет.

Лира резко прижимает ладонь к груди. Холод в оранжерее становится таким сильным, что на стекле проступает иней.

Через связь я чувствую, как Каэлан где-то внизу резко останавливается. Он заметил изменение температуры или мой пульс. Я поднимаю два пальца к груди. Не закрываю канал. Пока.

— Кто был снаружи?

Лира смотрит на меня. В её лице появляется не злость, а усилие.

— Белые.

Перед глазами вспыхивает чужой образ. Я не успеваю подготовиться — мир исчезает.

***

На мгновение я стою не там, где была. Тело остаётся в оранжерее, но перед глазами — женские руки; окровавленные пальцы сжимают Камертон.

Вокруг грохочет камень, кто-то кричит, но слов не разобрать.

Передо мной кристаллическая стена, в ней огромная трещина. По ту сторону Каэлан — моложе только одеждой, не лицом. Он что-то говорит и держит обе руки на печати.

Страх Лиры заполняет всё, но она боится не смерти — боится, что больше не успевает удерживать ритм. Потом приходит слишком яркий белый свет. В центре вспышки я вижу знак. Разомкнутое кольцо вокруг узкого знака пламени, рассечённого посередине.

Такой же знак был выгравирован на внутренней пластине Венца Пламени, который Мариус привёз к воротам.

Это не современное устройство: форма грубее, металл другой, но символ я узнаю. Затем приходит боль в груди. Сердце Лиры сбивается; она пытается отступить, однако чья-то сила удерживает ритм. Я не успеваю понять чья — всё обрывается.

***

Я прихожу в себя на коленях. Лампа лежит на боку, но не погасла. В ушах шумит.

Лира стоит рядом, и теперь её лицо искажено не страхом, а усталостью. Я медленно выпрямляюсь.

— Орден был здесь.

Она смотрит на меня.

— Белые.

Этого недостаточно для доказательства. Я видела только то, что видела Лира, и даже это прошло через её страх. Символ мог означать Орден, отдельный отряд или устройство, похожее на нынешний Венец. Нельзя строить обвинение на одном фрагменте. Но для подозрения этого достаточно.

— Это был Венец?

— Не знаю слова.

Правильный ответ. Я ловлю себя на том, что хотела от неё удобного подтверждения.

— Хорошо. Тогда только то, что ты видела.

Лира подходит ближе. Температура падает ещё на несколько градусов.

— Они ударили. Он держал. Я хотела уйти.

— Каэлан не отпустил?

Её лицо расплывается.

— Потом.

— Что было потом?

— Тихо.

Она касается собственной груди.

— Я не ушла.

Смысл этих слов доходит медленно. Посмертный след может задержаться сам — из-за страха, незавершённого желания, места смерти. Но Лира говорит иначе.

— Тебя удержали?

Она закрывает глаза. По стеклу бегут новые линии инея.

— Шпиль держит.

— По воле Каэлана?

Ответа нет. Вместо него в голове появляется короткий обрывок ощущения: холодный камень, невозможность отойти дальше нескольких шагов, чей-то голос рядом, неразличимые слова и отчаянное желание тишины. Я хватаюсь за край стола.

Лира не может рассказать, кто произносил слова. Она передаёт только то, что чувствовала сама.

Но этого хватает, чтобы понять главное: она не хочет быть здесь.

— Ты хочешь уйти?

Вопрос звучит почти глупо. Лира открывает глаза.

— Да.

В одном слове больше ясности, чем во всём остальном разговоре.

Я вспоминаю Каэлана, который согласился на договор без права принуждения. Каэлана, который дал мне закрыть связь. Каэлана, который вчера показал повреждённую руку вместо того, чтобы снова спрятать цену.

И женщину передо мной, которая двадцать семь лет не может уйти.

Обе вещи могут быть правдой одновременно. Каэлан способен сейчас соблюдать мои границы и при этом двадцать семь лет назад сделать с Лирой то, что сам назвал бы недопустимым, будь речь обо мне. Человек не становится автоматически невиновным только потому, что научился вести себя лучше позже. Но и один призрачный фрагмент не даёт мне права вынести приговор. От этого только хуже.

— Я найду способ тебя освободить.

Лира не реагирует. Я продолжаю:

— Не обещаю, что знаю как. И не обещаю, что поверю каждой версии без проверки. Но если ты удерживаешься здесь против своей воли, я не соглашусь считать это нормальным. Даже если Каэлан скажет, что иначе нельзя.

При его имени холод колеблется. Через связь я чувствую: он уже ближе. Поднимается по лестнице восточного крыла. Лира тоже словно замечает его приближение.

— Не говори.

— Почему?

— Пока нет.

— Ты боишься его?

Она не отвечает. Это может означать всё что угодно. Я не буду превращать молчание в удобный вывод.

— Я проверю сама.

Лира начинает исчезать.

— Подожди. Что связывает тебя с Сердцем?

Её образ дрожит у мёртвых лоз.

— Выбор.

— Чей?

На этот раз ответ приходит отчётливо.

— Его.

За дверью слышатся шаги. Через связь Каэлан уже совсем близко. Я чувствую его направление так ясно, что на мгновение хочется закрыть канал и выиграть несколько лишних секунд. Не делаю этого. Закрывать связь только ради того, чтобы скрыть нарушение запрета, было бы слишком похоже на использование собственной границы как ширмы. Я оставляю канал открытым и быстро поднимаю лампу.

Лира почти растворилась, но перед исчезновением смотрит прямо на меня.

— Когда придёт выбор, он снова выберет Шпиль.

Холод уходит. Остаются иней на стекле, два зелёных листа в дальнем горшке и мой слишком быстрый пульс. Я вдруг смотрю на живой побег иначе: кто бы ни ухаживал за ним, эта комната не забыта. Значит, прошлое Лиры тоже не забыто — его просто держат за закрытой дверью. Каэлан останавливается за дверью.

Я успеваю понять одну вещь прежде, чем он войдёт. Рассказывать о встрече сейчас нельзя. Не потому, что я верюЛире больше него.

Потому что пока у меня есть только чужой страх, символ старого Венца и обвинение, смысл которого я ещё не понимаю.

Сначала нужны факты. Камертон, старые записи, встреча с Северой, возможно, сам рисунок Нейры — всё это можно проверить независимо от призрака. Только тогда я решу, что говорить Каэлану и как спросить так, чтобы он не смог ответить половиной правды.

За дверью медленно поворачивается ручка, и времени на решение больше не остаётся. Я успеваю только убрать руку от груди, повернуться к двери и вернуть лицу выражение человека, который ещё не решил, кому верить.