Навсегда твой друг

ПОСВЯЩАЮ:

Посвящено всем тем, кто верит в преданность и любовь.

ПРОЛОГ

У каждого человека есть официальная дата рождения, записанная в документах. Но я точно знаю, что моя настоящая жизнь началась вовсе не тогда, когда я появилась на свет. Она началась гораздо позже — в один душный майский вечер 1985 года на заброшенной лесной тропинке в пригороде Атланты. До этого момента я была обычной одинокой девятилетней девчонкой, которая не умела давать отпор этому огромному и жестокому миру. Но то, что произошло в тот вечер в лесной глуши, изменило меня, мою семью и всю мою судьбу навсегда.

Эта история полна тепла, весёлых пакостей, опасных приключений и самой верной дружбы на свете, которая помогла мне выстоять и стать сильной. И сегодня я хочу, чтобы и вы узнали нашу историю. Переверните страницу, и давайте вернёмся в тот самый далёкий май, с которого всё началось...

ГЛАВА 1

Утренний будильник зазвонил ровно в семь, противно и громко дребезжа на прикроватной тумбочке. Я неохотно высунула руку из-под теплого одеяла и шлепнула по железной кнопке, заставляя его замолчать. В комнате уже было душно — май в пригороде Атланты сразу заявлял о себе липкой южной жарой.

Я села на кровать, опустив ноги на ковер, и несколько минут просто смотрела в окно. На дворе стоял 1985 год. За стеклом колыхались тяжелые ветви дуба, густо покрытые ярко-зелеными листьями, и где-то в вышине отчаянно щебетали птицы. До летних каникул оставалось всего пара недель. Все мои одноклассники только об этом и говорили: они строили планы, собирались вместе гонять на велосипедах до темноты, ходить на речку и устраивать ночевки.

Я тоже ждала каникул, но совсем по другой причине. Для меня лето было единственной возможностью три месяца не видеть тех, кто каждый день превращал мою жизнь в кошмар. Три месяца тишины, пусть и в полном одиночестве.

Из кухни снизу доносился приглушенный стук посуды и тихий голос диктора из радиоприемника. Родители уже проснулись. Каждое мое утро начиналось с одного и того же чувства — тяжелого, огромного комка в животе. Я ужасно не хотела идти в школу, особенно сейчас, когда до финиша оставалось совсем чуть-чуть, а у моих обидчиков, казалось, открылось второе дыхание.

Я натянула легкие джинсы, желтую футболку и подошла к зеркалу, чтобы завязать волосы в два смешных хвоста. Из отражения на меня смотрела обычная девятилетняя девочка с огромными, немного грустными глазами. Мама всегда говорила, что я слишком ранимая. «Сара, мир устроен жестоко, — часто повторяла она. — Твоя вечная жалость ко всем подряд тебя погубит. Хватит витать в облаках, спустись на землю».

Но я не умела по-другому. Если я видела на улице голодного котенка, я не могла спокойно пройти мимо и отдавала ему свой школьный сэндвич. Если в классе кто-то плакал, мне искренне хотелось подойти и обнять этого человека. Одноклассники не понимали этого. Для них моя доброта была признаком слабости. Они считали меня странной, чужой, той самой девчонкой, над которой можно безнаказанно посмеяться.

Вздохнув, я подхватила свой рюкзак и медленно пошла вниз по деревянной лестнице.

На кухне пахло поджаренными тостами, крепким кофе и беконом. Мама стояла у плиты спиной ко мне, поправляя фартук, а папа сидел за круглым деревянным столом. Он полностью скрылся за развернутым выпуском газеты The Atlanta Journal, из-за которой виднелись только его пальцы и дымящаяся чашка. Из радиоприемника тихо пела какая-то старая группа, но эту уютную майскую картину разрушало привычное молчание. Тяжелое и холодное.

— Доброе утро, — тихо сказала я, присаживаясь на край стула.

Папа даже не опустил газету, лишь глухо буркнул что-то себе под нос. Мама обернулась, окинула меня быстрым взглядом и поставила передо мной тарелку с сэндвичем.

— Сара, почему ты снова завязала эти дурацкие хвосты? — вздохнула она, садясь напротив и принимаясь за свой кофе. — Тебе девять лет, скоро средняя школа. Пора выглядеть серьезнее. И почему ты опять бледная? Снова не выспалась?

— Выспалась, — соврала я, ковыряя пальцем корочку хлеба. Аппетита не было совсем. Комок в животе стал еще больше.

— Мам... а можно я сегодня не пойду в школу? Голова немного кружится.

Папа резко опустил газету. Его строгие глаза посмотрели на меня поверх очков.

— Опять придумываешь, Сара? — его голос прозвучал жестко. — До каникул осталось две недели. Ты обязана доучиться. Или ты снова боишься идти туда из-за тех девчонок, которые отобрали у тебя заколки на прошлой неделе?

Я опустила голову, разглядывая узор на скатерти. Мои уши обожгло стыдом. На прошлой неделе три девочки из параллельного класса зажали меня у раздевалки и забрали мои красивые заколки с бабочками, которые мне подарила бабушка. Я не стала драться или звать на помощь. Мне просто было их... жаль. Я подумала, что если они ведут себя так зло, значит, их никто дома не любит.

— Я же говорил тебе, — папа снова повернулся к маме, раздраженно качнув головой. — Наша дочь абсолютно не умеет постоять за себя. Любой дурак в этой Атланте может вытереть об нее ноги, а она просто стоит и хлопает глазами. Из-за ее доброты ее сожрут в этой жизни.

— Сара, твой отец прав, — мягче, но так же холодно добавила мама. — Нельзя быть такой мягкотелой. Хватит плакать из-за каждого пустяка и раздавать свои вещи. Мир не крутится вокруг твоих фантазий. Стань наконец жестче. Соберись.

Они не понимали. Они думали, что я просто трусливая. Но я не была трусливой — я, я просто не умела ненавидеть в ответ.

Я молча поднялась со стула, так и не прикоснувшись к еде. Схватила рюкзак и побрела к выходу. Никто не пошел меня провожать. Захлопнув за собой тяжелую входную дверь, я выкатила с крыльца свой старый велосипед. Солнце Атланты уже пекло вовсю, но мне было холодно. Я поехала по асфальтированной дорожке в сторону школы, зная, что впереди меня ждет очередной круг ада.

Дорога до школы обычно занимала минут пятнадцать. Я крутила педали своего старого велосипеда, подставляя лицо теплому майскому ветру. Вокруг тянулись аккуратные зеленые лужайки перед одинаковыми деревянными домами, но у меня на душе было пасмурно.

Школа встретила меня привычным шумом, криками на парковке для автобусов и хлопаньем металлических шкафчиков. В 1985 году все сходили с ума по кассетным плеерам, ярким значкам и новым кроссовкам, но у меня ничего этого не было. Я старалась проскользнуть по коридору незаметной тенью, прижимая к груди учебник истории.

Мой главный кошмар начался на уроке рисования. Нашим заданием было нарисовать то, что мы любим больше всего. Я с большим воодушевлением рисовала яркую поляну с цветами и бабочками. Рядом со мной сидел Билли Кин — высокий, веснушчатый мальчишка в джинсовой куртке, который считался главным задирой в нашем классе. Он лениво возил серым карандашом по бумаге, а когда учительница вышла из класса, резко вырвал мой рисунок.

— Эй, смотрите, что тут у нас! — громко крикнул Билли на весь кабинет, поднимая мой альбом вверх. — Наша святая Сара снова рисует свои глупые цветочки! Ты что, маленькая девочка? Может, тебе еще соску принести?

Вокруг раздались смешки. Мои щеки мгновенно вспыхнули.

— Билли, пожалуйста, верни, — тихо попросила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

— А то что? Поплачешься мамочке? — ухмыльнулся он. В этот момент к нему подошла его подружка, Бренда, девочка с пышным начесом и злыми глазами. Она демонстративно взяла с моей парты баночку с зеленой гуашью и, глядя мне прямо в глаза, перевернула её прямо на мой рисунок в руках Билли. Краска густым пятном расползлась по бумаге, уничтожая мою работу.

— Ой, какая жалость, несчастный случай, — притворно вздохнула Бренда.

Внутри меня всё сжалось от обиды. Любой другой ребенок на моем месте швырнул бы в них учебником или побежал жаловаться. Но я посмотрела на Билли и Бренду и почувствовала... жалость. Я знала, что отец Билли часто кричит на него во дворе, а Бренда на просто хочет казаться крутой, потому что у нее нет настоящих друзей.

— Вам, наверное, очень одиноко, раз вы делаете это, — тихо, но отчетливо произнесла я.

Смех в классе мгновенно затих. Наступила глухая, звенящая тишина. Слова попали в цель, и Билли это взбесило. Его лицо пошло красными пятнами. Он скомкал мой испорченный рисунок и швырнул мне его в лицо.

— Ты ненормальная, Сара! Чокнутая! — злобно выплюнул он. — Слышишь? Ты просто слабачка, с которой даже поговорить нормально нельзя!

Когда прозвенел финальный звонок, объявляющий о начале каникул для старших классов и скором конце года для нас, все с криками выбежали во двор. Я выходила последней. На школьном дворе Билли и его компания снова караулили меня. Когда я проходила мимо, Билли с силой толкнул меня плечом. Я не удержалась на ногах и упала на колени прямо на жесткий асфальт.

— Увидимся в следующем году, страшила! — крикнул кто-то из толпы, и они со смехом убежали в сторону школьного автобуса.

Я поднялась, отряхивая джинсы. Колени больно саднили, а на левой штанине красовалась грязная дыра. Было больно.

Слезы, которые я сдерживала весь день, наконец-то прорвались наружу. Спотыкаясь, я добежала до своего велосипеда, вскочила на него и помчалась прочь от школы, не разбирая дороги.

Я крутила педали изо всех сил, желая только одного — исчезнуть. И в этот момент я свернула с главной асфальтированной дороги на старую, заброшенную тропинку, которая вела через густую рощу на окраине нашего пригорода…

Ветки диких магнолий и дубов хлестали меня по плечам, но я не сбавляла скорость. Колеса велосипеда вязли в мягкой лесной земле, пока я наконец не врезалась в поваленный ствол старого дерева. Я слетела на траву, даже не заметив новой боли в коленях, уткнулась лицом в ладони и просто разрыдалась. Весь этот бесконечный майский день, злые лица Бренды и Билли, равнодушие на домашней кухне — всё это навалилось одновременно. Мне хотелось стать невидимой.

Я плакала громко, навзрыд, зная, что в этой глуши меня никто не услышит. Я не понимала почему они такие жестокие. Но стоило мне на секунду замолчать, чтобы перевести дух, как из-под корней вывороченного дуба раздался странный звук.

Это был короткий, хриплый писк. Похожий на птичий, но более тяжелый.

Я замерла, вытирая лицо грязным рукавом. Звук повторился. Я на четвереньках подползла к глубокой яме, заросшей колючей ежевикой, и осторожно заглянула внутрь.

На самом дне, запутавшись задней лапой в сухих корнях, лежал щенок. Грязный и очень худой. Из его узкой мордочки торчали огромные пушистые уши — они казались слишком большими для такого крошечного тельца. Услышав мой шорох, он не зарычал и не попытался убежать. Он просто сжался в комок, прижал уши к голове и обреченно зажмурился, как будто я его сейчас ударю.

— Эй... тихо. Я тебя не обижу, — прошептала я.

Плевать на колючки, я потянулась вниз. Острые шипы ежевики больно полоснули по запястьям, но я аккуратно просунула ладони под его животик. Освободив лапу из капкана корней, я подняла его к себе и прижала к футболке. Он был холодным и весил не больше куска мыла.

Малыш перестал дрожать. Он медленно открыл глаза и уставился прямо на меня.

У меня перехватило дыхание. Его глаза были разными. Левый — темно-карий, почти черный. А правый — пронзительно-голубой, яркий, как летнее небо над Атлантой. В этом диковатом взгляде не было детской глупости. Он смотрел на меня так, словно понимал всё без слов. В его глазах было ровно столько же одиночества, сколько и в моих собственных. Без сомнений, я сразу поняла что заберу его с собой.

Почему-то посмотрев ему в глаза, мне захотелось назвать его Кай.

— Привет, Кай, — тихо сказала я, коснувшись пальцем его пушистого уха. — Теперь мы вместе. Я тебя здесь не оставлю.

ГЛАВА 2

Дорога от рощи до нашего дома заняла вечность. Вести велосипед одной рукой было жутко неудобно, но выпустить Кая я не могла. Я прижимала локтем к боку этот хрупкий комочек, спрятанный под подолом моей желтой футболки. Щенок сидел смирно, только щекотал мне кожу своим быстрым дыханием и изредка вздрагивал от стука педалей. Его тепло странным образом успокаивало меня. Обида на Бренду и Билли отошла на второй план, уступая место новой, взрослой тревоге: что скажут родители? Наш дом стоял на окраине квартала пригорода Атланты. У крыльца уже был припаркован знакомый угловатый «Форд» отца. Я глубоко вздохнула, бросила велосипед прямо на траву у газона и, крепко прижимая щенка к груди, толкнула входную дверь. На кухне пахло жареным беконом и кофе. Мама мыла посуду, а папа сидел за столом и изучал свежий выпуск газеты. Когда я вошла, они оба одновременно повернули головы. Мама взглянула на меня, и её глаза округлились от ужаса. Я была растрёпанной, с заплаканным лицом, грязными коленями, а из моей футболки торчали огромные пушистые уши.— Господи, Сара! Это ещё что такое?! — вскрикнула мама, вытирая мокрые руки о полотенце. — Ты где так измазалась? И кого ты притащила в дом?!

Папа резко опустил газету, его брови нахмурились. Начался грандиозный семейный скандал. — Никаких бродячих собак в моем доме! — гремел отцовский голос, от которого, казалось, зазвенела посуда в шкафу. — Он же худой, беспородный, весь в грязи. А его взгляд? Сара, посмотри на его глаза! У него один глаз белый, он что, слепой или бешеный? Немедленно вынеси его на улицу. Завтра же отвезу его на другую окраину Атланты и оставлю там. Пусть живёт на свалке, где ему и место! Услышав слово «выбросить», во мне будто что-то переключилось. Весь мой вечный страх, из-за которого я покорно молчала перед задирами в классе, мгновенно испарился. Я прижала Кая к себе ещё сильнее, упала прямо на колени посреди кухни и закричала сквозь новые слёзы, но мой голос больше не дрожал:

— Не отдам! Если вы выбросите его, я уйду вместе с ним! Буду жить в лесу, на улице, где угодно! Вы каждое утро говорите мне, что я должна быть жестче? Так вот, я защищаю своего друга и ни за что его не отдам!

На кухне наступила мёртвая тишина. Радиоприемник тихо бормотал какую-то ретро-мелодию, но мы её не слышали. Мама испуганно прикрыла рот ладонью, а папа долго смотрел на меня поверх своих очков. Они никогда не видели меня такой. Спокойная, безответная девятилетняя Сара, которая всегда молча терпела издевательства, впервые в жизни устроила настоящий бунт ради грязной дворняги.

Папа тяжело вздохнул и раздраженно махнул рукой.

— Ладно! — выплюнул он, демонстративно отворачиваясь к окну. — Но если эта псина испортит хоть одну вещь в доме — она вылетит отсюда без возможности вернуться. Занимайся им сама.

Когда папа раздраженно махнул рукой и ушел в свой кабинет, я выдохнула. Но радоваться было рано: Кай был жутко грязным, от него пахло мокрой землей, тиной и старыми листьями. Мама заявила, что не пустит его в гостиную, пока от него отваливаются куски засохшей глины, поэтому я на руках понесла его в ванную.

Сцену нашего первого купания просто нужно было видеть. Стоило мне опустить Кая в белую чугунную ванну и включить теплую воду, как его пушистые уши испуганно прижались к голове. Он замер, превратившись в несчастный, дрожащий серый комок, и посмотрел на меня своим голубым глазом с такой обидой, будто я предала нашу дружбу.

— Тихо, маленький, это просто водичка, — приговаривала я, намыливая его старым детским шампунем с запахом ромашки.

Но стоило мне отвернуться за полотенцем, как Кай решил, что с него хватит. Пёс резко встряхнулся со всей силы. В разные стороны полетели миллионы мыльных брызг и клочья грязной пены. Через секунду мыльная пена была везде: на зеркале, на потолке, на маминых чистых халатах и, конечно же, на мне. Я стояла мокрая с головы до ног, с мыльным потеком на носу, и просто ошарашенно смотрела на щенка. А Кай, довольный своей проказой, весело тявкнул, попытался поймать зубами струю воды из крана и со скользким звуком шлепнулся на живот, подняв еще одну тучу брызг.

Я не выдержала и громко рассмеялась. На мой смех в ванную заглянула мама. Она собиралась отчитать нас за беспорядок, но, увидав меня, облепленную пеной, и мокрого разноглазого Кая, который упрямо грыз край ванны, вдруг тепло и тихо улыбнулась.

Кое-как вытерев пса старой папиной простыней, я вынесла его в коридор. Кай стал чистым, пушистым, его серая шерсть посветлела, а пах он теперь не болотом, а ромашковым полем. Он смешно скользил лапами по линолеуму, привыкая к чистоте, и я была очень счастлива.

Мы победили. Мы остались вместе. Но папа как в воду глядел — Кай действительно оказался ходячим стихийным бедствием.

Дрессировке он не поддавался вообще. Слово «нельзя» для него просто не существовало. Точно также как и «фу». В первые же недели совместной жизни Кай умудрился перепутать дорогой ковер в гостиной с лужайкой и оставил там три огромные лужи. Мама кричала так, что закладывало уши. Через день Кай добрался до её любимых выходных туфель и превратил их каблуки в труху. Но самым главным его врагом — и одновременно главной любовью — стали папины тапки…

Стоило отцу вечером прийти с работы и разуться в прихожей, как Кай материализовывался из воздуха. Его пушистые уши забавно прижимались к голове, он бесшумно хватал зубами один тапок и на огромной скорости уносил его под мою кровать. Достать его оттуда было невозможно — Кай ложился на добычу животом, тихо, предупреждающе ворчал и ни за что не отдавал трофей. Папа ходил по дому в одном носке, громко чертыхался и обещал сдать пса в приют, но Кай только пронзительно смотрел на него своим голубым глазом из-под кровати. В конце концов папа просто махнул рукой и купил себе новую пару. С тех пор так и повелось: у отца всегда был один запасной тапок под моей кроватью.

Первые две недели превратили наш тихий дом в зону стихийного бедствия, а мамино терпение — в натянутую струну. Кай оказался невероятно изобретательным хулиганом. Он искренне не понимал, почему грызть ножку дубового стула — это преступление, а спать на маминой диванной подушке из индийского шелка — запрещено.

Проснувшись на третье утро, я вышла в коридор и замерла. Из гостиной доносился странный хруст. Я заглянула туда и затаила дыхание: Кай сидел посреди комнаты, окруженный белым пушистым облаком. Он умудрился разорвать мамину любимую перьевую подушку и теперь с азартом ловил зубами летающие по воздуху перья. Одно перо забавно прилипло к его мокрому носу, и пёс косоглазил на него своим ледяным голубым глазом.

— Кай, нет! — прошептала я, хватаясь за голову. — Тебе конец!

В эту секунду в гостиную вошла мама. Она открыла рот, перевела взгляд с кружащихся перьев на щенка, и в доме раздался крик, от которого, кажется, содрогнулся весь наш квартал в Атланте. Кай испуганно тявкнул, подпрыгнул на месте и, смешно скользя лапами по паркету, бросился искать спасения за моей спиной. Он прижал свои большие уши и тихонько поскуливал, пока мама, размахивая руками, отчитывала нас обоих.

Папе тоже досталось. На следующий день Кай совершил свое самое дерзкое преступление. Папа пришел с работы уставший, сбросил в прихожей свои новые дорогие туфли из воловьей кожи, в которых ходил на важные совещания, и ушел ужинать. Каю хватило ровно пяти минут одиночества. Когда папа вернулся в прихожую, левая туфля была полностью лишена шнурков, а ее носок превратился в бахрому.

Папа замер. Его лицо медленно становилось цвета спелого томата. Он грозно повернулся ко мне:

— Сара! Твой дикий волк уничтожил мою обувь! Всё, моё терпение лопнуло, завтра я сдаю его в приют!

Я снова заплакала, загородив собой Кая, который в этот момент с абсолютно невинным видом грыз папину газету. Нам стоило огромных трудов уговорить отца остыть. Маме пришлось пообещать, что она зашьет туфлю, а я поклялась, что буду следить за каждым шагом щенка. Именно после этого случая папа спрятал всю обувь в шкаф, оставив в прихожей только свои старые кожаные тапки. Он и подумать не мог, что Кай объявит на эти тапки настоящую еженедельную охоту!

Несмотря на все эти проказы, я была счастлива. Мой страх перед возвращением из школы домой исчез. Теперь, открывая входную дверь, я знала, что по паркету обязательно раздастся весёлый шлепок маленьких лап, и ко мне выбежит пушистый комок. Кай прыгал, пытался лизать мои содранные колени и крутился волчком, путаясь в собственных длинных ушах. Наступал июнь 1985 года. Впереди были три долгих месяца летних каникул. Мои одноклассники разъезжались по лагерям или собирались компаниями на речке. Обидчики больше не могли до меня добраться.

Кай всё ещё был маленьким, худым и очень глупым щенком, который забавно тявкал на собственное отражение в зеркале и падал, если бежал слишком быстро. Но засыпая на полу моей комнаты и чувствуя, как он сопит, уткнувшись носом в мою ладонь, я понимала: это лето в Атланте будет самым лучшим в моей жизни.

ГЛАВА 3

Июнь ворвался в пригород Атланты оглушительным стрекотом цикад и удушливой, густой жарой, от которой асфальт на нашей улице становился мягким, как пластилин. Но для меня это лето 1985 года было особенным. Впервые в жизни я просыпалась не с огромным комком страха в животе, а с бьющим через край нетерпением. Каждое мое утро теперь начиналось одинаково: я открывала глаза, свешивала руку с кровати и мгновенно натыкалась ладонью на пушистые, торчащие в стороны уши Кая. Он спал строго у моей кровати, карауля мой сон, словно это была его самая главная в жизни миссия.

За этот первый летний месяц Кай заметно изменился. Он перестал быть тем крошечным комочком, которого я вытащила из ямы. Пёс стремительно рос, но рос как-то смешно и неравномерно, как все щенки-подростки. Его лапы вытянулись, стали длинными, толстыми и жутко неуклюжими. Когда Кай радовался и бежал мне навстречу по скользкому линолеуму на кухне, его заносило на поворотах, зад обогонял голову, и он с глухим стуком врезался в холодильник, после чего виновато отряхивался и смотрел на меня своими пронзительным глазами, будто это холодильник сам на него напал.

Родители по-прежнему делали вид, что недовольны присутствием собаки в доме, но я видела, что лед потихоньку тает. Мама больше не кричала, когда Кай раз в неделю всё же умудрялся пробраться в прихожую и утащить папин тапок под мою кровать. Это стало нашей семейной традицией. Папа, приходя с работы, теперь даже не ругался. Он просто вздыхал, разувался, шёл в мою комнату, наклонялся и говорил в темноту под кроватью: «Ладно, чудище разноглазое, держи его до утра, только не сгрызи совсем». В ответ из-под кровати раздавалось довольное, утробное ворчание.

Всё лето мы с Каем были неразлучны. Пока мои одноклассники плавали в общественном бассейне Атланты и ели клубничное мороженое большими компаниями, моим целым миром был этот длинноногий пёс. Мы уходили в ту самую заброшенную рощу, где нашли друг друга. Там, среди вековых дубов и диких зарослей, мы построили настоящее убежище. Я притащила туда старые доски, ветки и устроила под раскидистой магнолией что-то вроде шалаша. Кай помогал мне как мог. Он хватал зубами огромные ветки, которые были в три раза длиннее его самого, пятился назад, спотыкался, падал, но упрямо тащил их к нашему лагерю. Он абсолютно не понимал стандартных команд вроде «принеси» или «ко мне», которые папа иногда пытался на него кричать во дворе. Но со мной у него была другая, бессловесная связь. Стоило мне просто тихонько хлопнуть себя по бедру, и Кай, где бы он ни находился, тут же бросал погоню за белками, мчался ко мне, сбивая лапами сухие листья, и садился рядом, преданно заглядывая мне в лицо своими разными глазами.

Мы часами сидели в нашем шалаше. Я читала вслух приключенческие книжки, которые брала в библиотеке, а Кай лежал, положив свою крупную голову мне на колени, и внимательно слушал, изредка шевеля своими пушистыми ушами. Когда на Атланту обрушивались внезапные, тяжелые летние ливни, мы прятались под густой кроной магнолии. Вода с шумом стекала по плотным зеленым листьям, вокруг пахло озоном и мокрой землей, а нам в нашем укрытии было тепло и сухо. Я обнимала его за шею, вдыхая запах его мокрой шерсти, и думала о том, что мне больше никто не нужен. У меня был друг. Настоящий. Тот, который никогда не посмеется над моей добротой…