Философия йоги. Восемь ступеней к свободе

Вступление

Восемь ступеней йоги начинаются не с позы, а с обещания не причинять вреда, и ведут к свободе. Но к свободе от чего?

Одна из восьми

Йогу знают по телу. Поза, дыхание, растяжка: на это приходят, этим довольствуются, об этом пишут книги. Но текст, на котором стоит вся традиция, Йога-сутры Патанджали, отводит телу одну ступень из восьми.

А что на остальных семи?

Остальные семь ступеней говорят о другом: как обращаться с живыми существами, от чего отказаться в себе, куда направить внимание и что случается с человеком, когда внимание наконец замирает.

О самом Патанджали неизвестно почти ничего: ни лица, ни единого достоверного события из жизни. Вместо биографии традиция оставила ему легенду о собственном имени. Текст пережил автора.

Перо, повисшее в воздухе

Нью-Йорк, зима 1895 года. Вивекананда диктует книгу о йоге. Записывает за ним Сара Эллен Уолдо, слово за словом, фразу за фразой. Посреди предложения он замолкает и уходит внутрь. Уолдо ждёт с пером в руках.

Она видит человека, который сидит. Больше видеть нечего. То, что с ним происходит, глазами не увидеть: сначала внимание собирается в одну точку, потом поток мысли перестаёт прерываться, а потом начинается что-то, для чего в обычной речи нет слова. Снаружи все три состояния выглядят одинаково: человек сидит.

Книга, которую Вивекананда надиктовал той зимой, дала Западу йогу без единой позы. Больше века спустя мир помнит позы, а дорогу забыл. Восемь ступеней стали одной, и семь потерялись.

Один велит не вредить, другой сражаться

Патанджали первым ставит яму, обещания, и первое из них: невредительство. А Бхагавадгита, другой столп той же культуры, велит воину Арджуне поднять оружие и сражаться. Два священных текста, противоположный ответ на один вопрос. Оба называют себя йогой.

Кардиограф при дворце махараджи

Майсур, 1935. Француженка с портативным кардиографом пятнадцать дней снимает показания с йога в школе при дворце махараджи.

Тело может больше, чем о нём думают. Но между тем, что записал прибор, и тем, что пережил человек, лежит территория, которую приборы не покрывают.

Те, кто шёл

Об этой дороге рассказывают люди, а не доктрины. Воин, опустивший лук перед роднёй. Мальчик, отказавший Смерти в подарках. Старик, уложивший усталого скрипача спать.

Их истории не украшение учения: они и есть учение. Ни одна не кончается ответом.

Дорога начинается с обещания и не заканчивается.

Глава 1: Змея в ладонях

«Йога» и «свобода» стояли на обложке рядом. Ты открыл книгу, чтобы узнать: свобода — от чего?

Женщина, у которой некому передать

Дорога начинается с обещания. Обычно она начинается и с человека, который это обещание дал. У этой такого человека нет: есть только имя, и имя рассказывает не о жизни, а о рассвете над водой.

На рассвете у реки сидит йогиня. Под ней трава куша, поверх неё оленья шкура: так готовят место, когда сесть предстоит надолго и тело не должно об этом напоминать. Зовут её Гоника. Она знает йогу, знает столько, что хватило бы на целую жизнь ученика. А передать это некому: ни сына, ни наследника.

Солнце встаёт над рекой. Гоника опускает сложенные ладони в воду, набирает и поднимает её к свету. Это приношение, вода солнцу. Самое малое, что у неё есть. Больше отдать ей нечего. И к воде она добавляет просьбу: пусть у неё родится сын. Ему она вложит в руки своё знание, прежде чем оно уйдёт вместе с ней.

Пока вода дрожит у неё в ладонях, в них падает что-то маленькое. Змейка, не длиннее пальца. Она скользит по воде, и в тот же миг это уже не змея, а ребёнок. Мальчик, упавший в подставленные ладони.

На её языке упавшее зовётся пата, а сложенные для приношения ладони, анджали. Из двух слов складывается имя, под которым его и будут знать: Патанджали. Тот, кто упал в подставленные ладони.

По преданию змейка была непростая. Это сам Шеша, великий змей, на чьих кольцах спит Вишну, хранитель мира, один из богов. Он спустился в малом облике и стал сыном, которого она просила. Имя его объясняют одним словом: «остаток», то, что остаётся, когда всё прочее ушло. Есть у него и второе имя, Ананта, «бесконечный». Остаток и бесконечное — одно и то же существо.

Так это рассказывают. И тут же, не понижая голоса, признают: это легенда. Она не выдаёт себя за хронику. У человека, с которого начинается вся йога, вместо даты рождения — история о том, как он получил имя.

Свод, переживший имя

Отними легенду, и останется свод строк, «Йога-сутры», сложившийся примерно в четвёртом-пятом веке. Спроси у свода, где его писали и кого учили, он молчит.

Сутра — короткая строка, нить, на которую нанизана мысль: сказать её можно за один вдох, а разворачивать потом хоть всю жизнь. Вот первая из них, с которой текст и начинается:

Теперь — наставление в йоге. — Йога-сутры, 1.1

Строк этих сто девяносто пять, а иные насчитывают сто девяносто шесть, смотря как поделить. Даже число не устоялось. Расхождение в одну не спор о смысле, а спор о том, где кончается одна нить и начинается следующая.

Сутра коротка, и без разбора рядом её можно повернуть как угодно. Такой разбор у текста есть с самого начала: комментарий, который приписывают некоему Вьясе.

Филипп Маас заново читает рукописи сутр сегодня. Он идёт дальше и считает, что сутры и комментарий писаны одной рукой, а не строкой мудреца и припиской позднего ученика. Сам комментарий он называет «незаменимым для верного толкования часто загадочных сутр». Без комментария строка молчит, а вместе они говорят.

Двое под одним именем

Спорят и о самом имени. Есть и другой Патанджали, и здесь история об одном человеке начинает двоиться.

За шестьсот лет до йоги, во втором веке до нашей эры, жил грамматик по имени Патанджали. Он писал не о внимании и не о свободе, а о языке: как устроено слово, где оно стоит верно, а где хромает. Человек земной, занятый корнями и окончаниями.

Со временем предание стало говорить, что грамматик и мудрец йоги — одно лицо. Одна рука выправила речь, та же потом ум. Два труда, одно имя.

Гудрун Бюнеман собрала под одним именем всех, кого молва звала Патанджали, не одного человека, а нескольких, живших в разные века, каждый при своём деле. Выходит не прямая линия от отца к сыну, а сплетённая родословная: несколько нитей, связанных в узел, который мы зовём одним словом и принимаем за одного человека. Имя есть, человека под ним нет.

Автора ждёшь по привычке: лицо, судьбу, дом с порогом. А находишь узел из имён да легенду про змею.

Но потеря меньше, чем кажется. До нас дошёл не человек, а текст. И текст пережил всех, кто мог бы стоять за именем. Спорить о том, чья рука его писала, можно веками, но чтению это не помеха. Тем более что читать меньше, чем обещает слава.

Четыре главы и один их раздел

Четыре части, их зовут падами. Первая, самадхи, о том, ради чего всё затевается: какое состояние ждёт в конце пути. Вторая, садхана, о работе: что делать тому, кто пока рассеян и с чего ему начинать. Третья, вибхути, о силах, что открываются собранному уму, и о том, почему на них опасно польститься. Четвёртая, кайвалья, о свободе: чем всё кончается и что от человека остаётся.

Восемь ступеней, по которым знают йогу, вся эта лестница из обетов, поз, дыхания и сосредоточения, не хребет текста и не его вершина. Это один раздел второй пады, садханы, главы о средствах. Не весь путь, а часть сборов в дорогу.

И уже здесь что-то не сходится. На обложке восемь ступеней это главное, обещание, ради которого книгу берут в руки. В самом же учении это подробность внутри второй из четырёх частей, средство среди средств.

Ступеней в тексте нет. Есть слово, которое переводят как «ступень».

Не ступенька, а рука

Это слово, анга, член тела. Не ступень под ногой, а рука у плеча. Рука, нога, часть единого целого, то, чем это тело живёт всё время и сразу. Рука не выше ноги и не раньше её: они есть все сразу, и каждый занят своим.

Лестница это как мы вообще привыкли представлять всякое учение: классы в школе, один за другим, разряды, которые получают и больше не пересдают. Прошёл ступень, оттолкнулся, забыл, шагаешь выше. К руке не поднимаются и её не оставляют позади. Она с тобой, пока ты есть, и в первый день, и в последний. Никто не осваивает руку, чтобы потом перейти к ноге.

Если первый из членов — обещание не причинять вреда, то его не проходят однажды в начале и не сдают, как экзамен, чтобы подняться на следующую. К нему возвращаются каждое утро, как к собственным рукам. Не оттого, что урок не выучен. Рука не урок: она часть тела, а не пройденный этаж.

И череда этих членов не единственная. В Майтри-упанишаде их не восемь, а шесть, и стоят они по-иному: сосредоточение там идёт после созерцания, а не до него. Будь это лестница, ступени нельзя было бы поменять местами, со второй на четвёртую не перепрыгнешь. А эти члены пересобирают на другой лад, и учение не рушится. Значит, порядок Патанджали: его выбор, стройный и продуманный, но не единственно возможный и не ступени, вырубленные в скале. Потому что подъёма нет.

Своя картина йоги есть уже и у тебя, ещё до первой страницы. Представь три слова, которые у тебя с ней связаны, первые, какие придут. Одно из них почти наверняка о теле: поза, гибкость, дыхание. Одно, скорее всего, об уме: покой, тишина, ясность. И одно, быть может, о свободе, о том самом слове, что стояло на обложке рядом.

А теперь, не отвечая никому, кроме себя, заметь: уверен ли ты, что знаешь, что значит каждое из трёх? Не как их принято переводить, а что за ними стоит для тебя. Ничего не решай, просто подержи их рядом. С этого незнания и придётся начать, и это не беда, а первое честное место на дороге.

Змей, чьё имя значит «остаток», падает в подставленные ладони, и с него всё начинается. У йоги нет автора, только имя. И восемь её членов не лестница, по которой поднимаются один раз. Всё это придётся отпустить первым: и ожидание автора, и картинку лестницы, и уверенность, что знаешь наперёд, куда она ведёт. Останется, как остаётся у змея по имени Остаток, немного, но с этого немногого и начинают.

Если это не лестница, по которой поднимаются, то куда по ней идут — и от чего вообще освобождает йога?

Глава 2: Волны на воде

«Атман — седок в колеснице, тело — колесница, разум — возница, ум — вожжи, а чувства — кони». — Катха-упанишада, 1.3.3–4

Йога в трёх словах

Если это не лестница, по которой поднимаются один раз, то куда по ней идут? Что такое йога, Патанджали говорит второй же строкой, ещё не сказав о ней ничего другого.

Строка эта коротка, и в ней весь свод: йогаш читта-вритти-ниродхах.

Йога есть прекращение движений ума. — Йога-сутры, 1.2

Скажи её вслух и не торопись: читта, вритти, ниродха. Ум, его движения, их прекращение. За каждым словом стоит вещь, которую нужно разглядеть отдельно, потому что от них троих зависит всё остальное.

Читта — первое из трёх. Это не мозг: мозг можно взвесить, а читту нет. И не душа в том смысле, к какому приучило слово. Это вся внутренняя гладь, на которой всплывает за день всё, что человек чувствует и думает: мысль, страх, обрывок песни, лицо, вспомнившееся без спроса. Не отдельная мысль, а место, где мысли являются.

Вритти — вот что на этой глади происходит. Слово значит «вращение», поворот, рябь. Ум не стоит на месте ни мгновения, он всё время принимает какую-нибудь форму: сжимается в тревогу, растекается в мечту, застывает на чужом слове. Вритти уму не помеха, вритти и есть его всегдашнее занятие.

Вода, что в начале лежала в сложенных ладонях смирно, здесь приходит в движение. Каждая мысль идёт рябью по её поверхности, каждое желание, каждый страх поднимает новую волну. Отсюда и имя: ум — вода, а всё, что в нём встаёт, это волны на ней.

Остаётся третье слово, и на нём легче всего ошибиться. Ниродха — прекращение движений. Не убить ум, не выскоблить его до пустоты, не сидеть с выключенной головой. Волна просто ложится, и поверхность становится ясной. Вода, когда стихнет ветер, не исчезает, а унимается, и сквозь неё делается видно дно.

И тут напрашивается: если йога — это тихий ум, то тихий ум и есть то, ради чего всё? Ещё нет. Сначала надо разглядеть, что открывается, когда вода ляжет.

За волнами кто-то есть

Патанджали отвечает следующей же строкой.

Тогда зритель пребывает в своей собственной природе. — Йога-сутры, 1.3

Когда рябь улеглась, остаётся тот, кто всё это время смотрел. Патанджали называет его зрителем, драштром, тем, кто видит. Пока вода волновалась, его было не разглядеть: волны заслоняли его собой.

А всё прочее время, говорит четвёртая строка, зритель принимает форму волн. Не смотрит на них со стороны, а становится ими: гневом, страхом, мечтой. Ты глядишь на рябь и говоришь: это я.

Это слышно в том, как люди говорят о себе. Никто не скажет «во мне сейчас движется злость», скажут «я злюсь». Не «во мне поднялся страх», а «мне страшно». В самой этой грамматике и спрятана подмена: волна поднялась на миг, а человек назвал ею себя, всего, без остатка.

* * *

Три часа ночи. Человек проснулся ни с того ни с сего и уже не уснёт. В темноте одна мысль цепляет у него другую: недоделанное на работе, разговор, в котором он ответил не так, завтрашний день, к которому он не готов. Мысли идут сами, он их не звал.

Тело откликается первым. Сердце у него частит, в груди тесно, рука сама тянется к телефону. 3:14, белые цифры в темноте, и от них только хуже: спать осталось всего ничего.

И вот она, та самая грамматика. Он не думает «во мне поднялась тревога». Он думает: мне страшно, я не справлюсь. В этот миг между ним и страхом нет никакого зазора: он и есть страх, целиком. Волна приняла его форму, и другого себя у него сейчас нет.

Он встаёт, идёт на кухню, наливает воды. Стакан подрагивает в руке, и вода в нём дрожит тоже, та самая, что лежала в ладонях смирно. На секунду мелькает: а если это не я, а что-то во мне? Но волна тут же смыкается над вопросом, и он гаснет. Наутро он и не вспомнит, что спрашивал.

У того, кто мелькнул за волной и снова скрылся, есть имя, самое первое и самое лёгкое из тех, какими его зовут. Зритель. Но раз есть кому подобрать имя, значит, за волнами и вправду кто-то был.

Это можно не принимать на веру, а проверить прямо сейчас, не вставая. Заметь в себе одну волну: мысль, которая крутится, лёгкое беспокойство, желание отвлечься на другое. Не гони её и не спорь с ней, а просто побудь её зрителем.

А теперь замечай не саму волну, а зазор: вот она, и вот ты, тот, кто её видит. Если вышло хоть на миг, ты только что не сказал «я беспокоюсь», ты сказал «во мне движется беспокойство». Зазор обычно узкий и смыкается быстро, как той ночью у стакана. Это не неудача. Заметить его на миг и есть пока всё, что нужно.

Пять способов не стихнуть

Сколько же их всего, этих волн? Ум за день поднимает их без числа, но Патанджали мысли не считает, их не сосчитать. Он чертит роды. Пятая строка говорит: волн пять родов, и каждая бывает мутной или чистой, клишта и аклишта. Мутная тянет назад, чистая ведёт вперёд. Но и чистая всё-таки рябь. А шестая называет их по именам.

Пять, а не тысяча, потому что тысячу отдельных мыслей не уследишь, а пять форм узнавать научиться можно. Так учатся различать не каждую волну в море поимённо, а пять способов, какими вообще движется вода. Первая из них — та, на которой беды ждёшь меньше всего.

Ум схватил правильно: увидел сам, вывел разумом из уже известного или принял от человека, которому есть причина верить. Три надёжных пути, и все ведут к правде. Это прамана, верное знание.

Ты глянул на часы и знаешь, что опаздываешь. Сложил в уме счёт в кафе, и вышло верно. Поспорил, в каком году это было, полез проверить и оказался прав, и внутри коротко зазвенело от правоты. Ничего болезненного, наоборот, приятно быть правым, твёрдо стоять на верном.

И вот первый удар, тем более неожиданный, что бьёт туда, где не болело. Даже верное знание есть волна. Ум, поймавший правду, колышется не меньше того, кто ошибся: правота держит цепко, спор не отпускает, тот самый звон не даёт воде лечь. Быть правым — это всё ещё рябить.

Свобода не в том, чтобы думать верно.

Рябит и ошибка. В тёмной прихожей на крюке висит чужое пальто, и на один удар сердца это не пальто, а человек в доме. Сердце уже колотится, ладони холодеют, будто он и вправду там стоит. Потом глаз привыкает, и человек снова оседает в пальто.

Это випарьяя, заблуждение: знание, под которым нет ничего, что оно утверждает. Волна поднялась настоящая, а причины ей не было. Тело не умеет отличить правду от ошибки, оно колотится одинаково и на вора, и на пустое пальто, и правит человеком точно так же, как правила бы правда, пока он ей верит. Но там на крюке хоть висело пальто. Бывает волна, под которой нет и этого.

Лежишь ночью и разговариваешь с человеком, который давно уехал: если он скажет так, я отвечу этак, а он на это, и вот ты уже споришь вслух с пустой комнатой. Сочиняешь ответ на письмо, которого никто не писал. Прокручиваешь беду, которая не случилась и, скорее всего, не случится.

Это, может быть, тревожнее всего: ни пальто, ни крюка, ничего перед глазами, одни слова, а сердце частит, как от настоящего. Само имя этому, викальпа, воображение: рябь по одним словам, за которыми не стоит ни вещи, ни события. Ум волнуется о небывалом, чего нет нигде, кроме языка. Это единственная из волн, которой не нужен мир: хватит одних слов, и вода поднимается. Наяву ум хоть чем-то да занят, вещью или ошибкой. И только во сне, казалось бы, он наконец умолкает.

Тот, кто ночью держал стакан, утром скажет: спал так крепко, что ничего не помню, будто провалился. И само это «ничего» он запомнил: пустоту, в которой пробыл всю ночь, вынес наружу и теперь о ней рассказывает.

Даже такой сон, без единого сновидения, Патанджали считает волной, это нидра, и содержание её как раз «ничего». А раз пустота запомнилась, кто-то ведь заметил, что там было пусто. Кто-то смотрел на пустоту и знает, что она была. Даже когда ум замолк начисто, за молчанием остался тот, кто его услышал. И если ум рябит даже в пустом сне, остаётся спросить: хоть наяву, с открытыми глазами, бывает ли человек здесь целиком?

Ешь и не чувствуешь вкуса, потому что заново переживаешь вчерашнюю обиду. Идёшь знакомой улицей и не видишь её, идёшь по позавчерашнему разговору. Тело здесь, а половина тебя рябит над сказанным и упущенным.

Это смрити, память: удержание однажды коснувшегося, и самая незаметная из пяти. Она и не чувствуется волной: ни страха, ни ошибки, ничего громкого. Оттого её и не унимают, а просто не замечают.

Вот и все пять. Ум воспринимает, ошибается, воображает, спит, помнит, и ни в одном из пяти не бывает спокоен. Пять способов ни на миг не стихнуть.

И если ум не унимается сам ни во сне, ни наяву, как его вообще утишить? И, тише этого, но это и есть главный вопрос: мне ли это под силу?

Колесница, у которой выпустили вожжи

Спрашивали об этом задолго до Патанджали. Самая старая карта ума в Индии старше его на века, и нарисована она не строками, а живой картиной, той самой, что стоит в начале.

Тело — сама колесница, повозка, в которой едут. Разум, буддхи, правит ею с облучка. Ум, манас, лежит вожжами в его руках. А пять чувств запряжены конями, и у каждого своя дорога: глаз косит на всё, что блеснёт, ухо ведёт на звук, язык тянет к вкусу жаровни у дороги.

И кони не стоят. Они рвут постромки в пять сторон разом, повозку мотает, колёса гремят по камням. Вот они, те самые пять волн, только впряжённые. Отпусти вожжи, и кони понесут туда, где сильнее пахнет или где громче кричат, и увезут человека совсем не туда, куда он правил.

А позади, ничего не держа, сидит хозяин колесницы, ради кого и затеяна вся дорога. Тот самый зритель. И вот беда: он забыл, что он седок. В грохоте и тряске ему кажется, что он и есть громыхающая повозка. Та же подмена, о какой сказала четвёртая сутра, где зритель принимает форму волн, только теперь её видно целиком.

Вся дорога умещается в одной картине. Выпустишь вожжи, и кони несут куда хотят, а седок трясётся и зовёт это своей жизнью. Натянешь, и кожаный ремень режет ладонь, но колесница идёт туда, куда правит рука. Разница не в конях и не в повозке. Разница в том, держат ли вожжи.

Но картина показывает части и молчит о главном: как эти вожжи держать? Возница есть, вожжи есть, а самого движения руки, поднять, натянуть, отпустить, в ней нет. Для него нужны два слова. Их сказали тоже задолго до Патанджали, на поле, между двумя войсками, готовыми к бою.

Труднее ветра

Две рати сошлись на широком поле и ждут знака к бою. Раковины уже пропели, барабаны бьют, кони переступают и всхрапывают, пыль поднялась над строем и пахнет конским потом. В этом гуле не докричаться до соседа. А между двумя войсками, на самой середине, встала одна колесница, и вожжи её в руках у Кришны: он возница воину Арджуне и держит его коней. Вокруг всё готово к резне, а эти двое, замерев в самом её сердце, беседуют о другом: о человеке, чей ум не дрогнет ни в какую бурю. У кого ум собран, говорит Кришна, тот стоит недвижно, «как светильник в безветренном месте не колеблется».

Странно слышать такую речь там, где вот-вот польётся кровь. Арджуна слушает, поворачивается к вознице, и его прорывает. Ответ его скажет всякий, кто хоть раз пробовал унять свои мысли и знает, чем это кончается:

Ум беспокоен, буен, силён, упрям, Кришна. Удержать его, по мне, труднее, чем ветер. — Бхагавадгита, 6.34

Он не спорит с учением, он говорит из своего опыта: пробовал, и не держится. Всякий, кто в полночь обещал себе не думать о завтрашнем дне и через минуту уже прокручивал его заново, знает это на своей шкуре. И в честности Арджуны всё дело: он не притворяется спокойным. Это возражение самого читателя, произнесённое за тысячи лет до него, в грохоте перед битвой. Кришна не отмахивается и не утешает. Первым словом он соглашается, а вторым даёт ответ:

Да, обуздать его трудно, но упражнением и бесстрастием он берётся. — Бхагавадгита, 6.35

Вот и весь метод, в двух словах под самый конец. Упражнение и бесстрастие. Усилие и отпускание. Абхьяса и вайрагья — две ладони, что разглаживают воду.

Две ладони на воде

Проходит шесть веков. Патанджали, собирая свой свод, ставит первым средством против движений ума те же самые два слова:

Их прекращение — упражнением и бесстрастием. — Йога-сутры, 1.12

Не он их выдумал. Гита назвала метод раньше, он лишь закрепил его строкой. Оттого-то и нельзя усидеть на одном тексте: нить тянется от одного к другому, а Патанджали здесь не изобретатель, а картограф чего-то куда старше себя.

Что такое абхьяса, упражнение? Усилие остаться. Не рвануть за конём, не уплыть за мыслью, а вернуть внимание туда, где держал его. И корни это усилие пускает, говорит Патанджали, только когда делается долго, без перерывов и с уважением к самому делу. Не один великий присест, после которого ждёшь награды, а тихое возвращение изо дня в день.

Что такое вайрагья, бесстрастие? Тут легко услышать холод: ничего не хотеть, ко всему остыть. Это не то. Вайрагья — перестать быть тянутым. Дать желанному пройти мимо, не хватаясь за вожжи, не бросаясь следом. Не «мне всё равно», а «я вижу, что тянет, и не иду».

Порознь они не работают. Усилие без отпускания даёт стиснутые зубы, борьбу, от которой вода волнуется только сильнее. Отпускание без усилия: дрейф, когда всё равно, куда несёт. Вода ляжет только под две ладони разом: одна держит, другая не сжимает.

На деле это просто и трудно. Абхьяса — поднять вожжи в тысячный раз, когда они снова выскользнули. Вайрагья держит их и не рвёт к себе, когда конь потянул. Всякий раз одно и то же, и всякий раз заново.