- -
- 100%
- +
Тут, наверное, ты ждал другого. Слова «этическая основа» обещают список: вот можно, вот нельзя, десять заповедей йога, выучил наизусть и живи спокойно. Так удобнее: список ничего не требует от тебя в самую трудную минуту, он всё решил заранее. А вместо списка — столкновение долгов, где чистого хода порой нет вовсе, где сама жизнь ставит тебя туда, куда ни один готовый ответ не дотягивается.
Почему же поступок первым, а не покой? Возьми одно своё обычное утро. Ты соврал по мелочи, чтобы не влезать в разговор. Через час раздражённо оборвал близкого. К обеду кольнула чужая удача. А вечером ты сел, закрыл глаза и хочешь, чтобы этот ум стал тихим. Но это тот же самый ум. Он весь день ходил по своим бороздам и углублял их поступками. Борозда тем и держит, что наутро ум сам в неё соскальзывает. А ты просишь его к ночи лечь гладью. Что посеял днём, то и всходит под закрытыми веками.
Оттого узду и ставят первой.
Первой — и труднее всего. Потому что узда эта и есть обет, обещание никому не вредить, а он проверяется не там, где правило ясно, а там, где правильный поступок неочевиден. «Не вреди» легко держать в тихий день, когда никто не тянет тебя за язык и никого не надо выбирать. Держится оно ровно до той минуты, пока два вреда не встали друг против друга, как встали они перед воином, где любой путь кому-то стоит крови. Тут правило и умолкает. Оно скажет тебе «не вреди», но не скажет, кому из двоих, потому что не навредить нельзя ни так, ни эдак.
Тут ты можешь возразить, и по делу: да я-то чаще не как Арджуна на колеснице. Я обычно знаю, как правильно, и просто трушу. При чём тут «оба пути вредят»? Бывает и так, и так. И труднее второе: когда чистого поступка нет, когда ни одна дорога не выводит с чистыми руками. Но распознать, где ты именно трусишь, а где вправду нет чистого хода, уже половина всей работы. Их и путают чаще всего.
Ты не стоял между двух армий. Но не сидел ли ты за столом, где любое слово ранит кого-то из близких, и потому промолчал?
* * *
Воскресный стол у матери, и ты за ним. Пар над блюдом, звон вилок о тарелки, мать хлопочет, подкладывает, кому мало. Тепло, тесно, все свои. И кто-то из своих роняет злое: о том, кого сейчас нет за столом. О родственнике, которого не позвали, или о целом сорте людей разом. Роняет и смеётся. И другие подхватывают смех.
Ты знаешь, как правильно. Не дать этому повиснуть. Сказать. И ты знаешь цену: если скажешь, подорвёшь вечер, осрамишь стол матери, начнёшь войну в семье, которую завтра всё равно любить. Промолчишь, и предашь того, кого нет за столом и кто не ответит. Чистого хода нет. Так или эдак кто-то получит своё.
И тело отвечает первым, то же самое, что у воина на колеснице, только за твоим столом. Жар поднимается по шее, во рту сохнет. Фраза уже сложилась и умерла где-то за зубами. Твой собственный Гандива выскальзывает из руки: слова уходят, пальцы разжимаются сами.
Миг закрывается сам, без тебя. Кто-то меняет тему, спрашивают про добавку, ты передаёшь хлеб через стол. Смех уже про другое. Всё сгладилось, будто ничего и не было. А позже, когда гости разошлись и ты моешь тарелки или лежишь в темноте, приходит тот самый осадок, что остаётся и у зеркала, от которого час не отвести глаз: знал — и всё равно.
И ты говоришь себе, что сберёг мир. Вот же оно, невредительство, не стал ранить, не стал ссорить своих. Но было ли это невредительством, или всё той же волной, страхом, который надел лицо мира? Тот же вопрос, что прозвучал для Арджуны на поле, теперь стоит за твоим столом.
Побудь с этим вопросом, не откладывая его на потом. Вспомни один свой такой стол, раз, когда ты знал, как надо поступить, и всё-таки не двинулся. Не суди себя задним числом, здесь это ни к чему и только мешает. Просто вглядись: что тебя держало?
А потом посмотри на то, что ты назвал тогда покоем, миром, доброй сдержанностью, и спроси, было ли оно ими. Или это поднялась волна и, чтобы не выходить на свет, надела лицо доброты? Ничего не нужно решать наперёд и ничего в себе на ходу исправлять. Довольно на минуту стать тем, кто просто видит, чем на самом деле был тот твой миг. Уже и этого немало.
Вот почему первая узда — не список добродетелей, который выучил и закрыл. Это обет, и к нему возвращаешься снова и снова. Всякий настоящий день подсунет тебе своё столкновение, которого ни одно правило не решило заранее.
Так, может, Патанджали просто прав?
И всё-таки, разве не проще сказать, что прав тут Патанджали, а «иди сражайся» — старая воинская мораль Гиты, которую мы давно переросли? Не вреди, и дело с концом.
Не спеши и с этим. Послушай сторону поля боя, не как приговор, а честно. Бездействие тоже поступок. Отказаться от своего дела и дать жестокости победить, это не чистые руки. Это вред, только зашедший с другого входа, тихого. И «я не буду сражаться» тот разговор зовёт не состраданием, а надломом, минутой, когда человека подкосило. Иной раз поступок, вредный на вид, и есть ответственный, а мирный на вид отказ — просто трусость под красивым именем.
А теперь послушай и другую сторону, так же честно. Сделай одно-единственное исключение из «не вреди», ради доброго дела, ради праведной войны, и доброе дело найдётся у каждого. Всякий, кто убивает, уверен, что убивает за правое. Обет, который согнулся под одну праведную войну, согнётся потом под любую. Оттого невредительство, ахимсу, и зовут великим обетом: он не знает исключений по рождению, по месту, по времени и по случаю.
Так кто прав? Ответа тебе не выдадут. Тебе выдают два текста и само столкновение, и говорят прямо: вот почва, на которой стоит весь путь, и она оспорена с первого дня, а не потом, когда ты собьёшься.
С чего начинается всё остальное
Стало быть, свобода начинается не с того, что ты чувствуешь, сидя в тишине с закрытыми глазами, а с того, как ты поступаешь, когда правильный поступок неочевиден. И это первое, что придётся именно делать, а не чувствовать.
А начинается она здесь ещё и потому, что эта узда никогда не остаётся позади. Невредительство не «сдают», как экзамен, чтобы налегке пойти дальше, выше, к вещам поинтереснее. Оно не первая ступенька, с которой шагнул и забыл. Его встречаешь заново: за следующим столом, в следующем столкновении, где опять двое правы и оба пути в крови. Сколько бы ты ни прошёл вглубь, каким бы тихим ни стал твой ум на подушке, наутро тебя ждёт новый стол, и на невредительство ты встаёшь завтра, как в первый день, будто и не было всех этих лет.
За тем новым столом поднимется то же самое. Ум ведёт себя как вода, и скорбь Арджуны на колеснице, твоё молчание за столом, это одна и та же волна, что поднимается от страха или горя и на минуту заслоняет всё остальное. А обет не вредить и есть то, за что держишься, пока она стоит выше твоей головы и вода никак не ляжет ровно.
Между «опустить лук» и «поднять» нет готового правила. Есть живой вопрос. И он стоит первым не случайно: с того, как ты держишь себя с другими, и начинается всё остальное, вся поза, всё дыхание, вся тишина, что придут после.
Путь к свободе открывается не приёмом, а обетом о том, как ты поступаешь. И потому первый настоящий шаг — не подушка под тобой, а те пять обузданий, которые Патанджали ставит в самом начале и зовёт ямой.
Текст, что на поле боя велит человеку убивать, и текст, что запрещает вредить кому бы то ни было, носят одно имя — йога. Как двое таких уживаются под одним словом?
Глава 5: Пять обетов
«Вернуться к вреду — всё равно что псу вернуться к своей рвоте».
Йогабхашья, к сутре 2.33
Тебя обидели по-настоящему. Не по мелочи, а так, что кровь ударила в голову. Ты ещё ничего не сделал, но в мыслях уже всё готово: чем ответишь, что скажешь, где ему станет так же больно, как тебе сейчас. План складывается сам, тихий и подробный, и от него почти тепло.
А на странице древней книги стоит правило, и оно короче твоего плана: не вреди никому, никогда, без единого исключения. Читать его легко. Согласиться с ним — тоже. Оно прекрасно ровно до той секунды, в которую ты сейчас живёшь, до этой самой, с горячей шеей и готовым ответом. И вот в ней вопрос: чем держится такое правило теперь, когда правота вроде бы на твоей стороне, а рука уже тянется?
Это правило ты уже встречал. С него началась вся дорога. Раньше позы, раньше дыхания тот, кто её проложил, поставил невредительство самым первым из всего. И обронил странное слово: назвал этот запрет великим обетом, но так и не сказал, чем великий обет держится, когда держаться труднее всего.
Тут можно возразить с другого края. Разве честность и невредительство не то, с чем и так живёт всякий порядочный человек? Стоит ли ради этого столько слов? Стоит. Порядочность держится на настроении, а настроение отворачивается в первый же острый миг. Всё, что дальше, не про лёгкое в спокойный час, а про то, что держит, когда спокойствия нет.
Не украшение, а узда
Первое, что стоит снять: ямы — не пять добродетелей, которыми хороший человек мил окружающим, и не приятная отделка поверх характера. Это то, что держит, как узда держит коня: обуздание в том, как ты обращаешься с другими, а не свод заповедей и не мораль. Не о душе твоей речь, а о твоей руке и твоём языке, о том, что они делают с чужой жизнью.
Кони рвутся кто куда, каждый за своим, а узда не убивает коня и не ломает ему волю, она лишь не даёт ему понести. Яма и есть такая узда на том, как ты обходишься с другими: не запрет чувствовать, а рука на поводе, которая иначе хлестнула бы сгоряча. Гнев остаётся гневом, обида обидой. Просто между ними и чужим лицом появляется натянутый повод.
И слово тут выбрано неспроста. Не «правило», не «принцип», а обет. Обещание, которое ты даёшь себе сам, а не получаешь сверху. Правило можно нарушить по оплошности, оступиться. Чтобы нарушить обет, оступиться мало. Его надо предать.
Вот на чём это видно. Правило «не есть после шести» ты обходишь легко и почти без укола: оно чужое, кто-то придумал, себе можно сделать поблажку. А вот пообещай ты то же самое вслух человеку, которому не хочешь врать, и поздний кусок во рту станет другим на вкус. Тот же кусок, но теперь он что-то в тебе задевает. Не потому, что кто-то смотрит, а потому, что слово было твоё.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.