- -
- 100%
- +
Предисловие
Эта книга — о людях.
О тех, кто жил и живёт в Уфе. О тех, чья жизнь проходила тогда и продолжается сегодня — шумная, тесная, порой тяжёлая, но всегда настоящая.
Про родителей, которые вставали рано утром на работу и возвращались домой уставшими, но всё равно находили силы на семью. Про соседей, знавших друг друга десятилетиями. Про дворовых друзей. Про случайных людей, которые однажды появились в жизни и почему-то остались в памяти навсегда.
Тогда никто не пытался казаться особенным.Люди просто жили.
Работали на заводах и в институтах, ездили в переполненных автобусах, стояли в очередях, гуляли вечерами во дворах, копили на мебель, ждали праздников и верили, что всё впереди.
В каждой семье были свои разговоры, свои привычки, свои радости и свои трудности. Но было что-то общее — ощущение времени, в котором люди были ближе друг к другу.
Уфа тех лет состояла именно из таких людей.
Из инженеров, учителей, водителей, врачей, рабочих, студентов, военных, продавщиц, дворников и соседских бабушек у подъезда. Из тех, кто создавал обычную жизнь большого города.
И память почему-то хранит не громкие события.
А голоса.
Стук посуды на кухне поздним вечером. Смех во дворе. Разговоры родителей. Радио за стеной. Скрип снега зимой. Звон бутылок из молочного магазина по утрам.
Со временем понимаешь: именно из таких мелочей и складывается жизнь.
«Сквозь сутолоку» — это рассказы о людях, которых уже, может быть, давно нет рядом, но без которых невозможно представить ни этот город, ни то время.
Они жили в Черниковке, в центре Уфы, в Сипайлово, на проспекте Октября, возле заводов, парков, старых кинотеатров и трамвайных линий.
У каждого была своя история.
Эта книга — попытка сохранить хотя бы часть из них.
Эхо улиц Черниковки
В типичном советском городе, где был типичный советский кинотеатр и шёл типичный советский фильм, в обычной инженерной семье родился я.
Первые недели моей жизни прошли в Черниковке.
Тогда я, конечно, ещё ничего не понимал. Но со временем этот район стал для меня чем-то большим, чем просто частью Уфы.
У Черниковки всегда было своё лицо.
Широкие улицы, сталинские дома, дворы с высокими деревьями, длинные аллеи — всё здесь казалось основательным и спокойным. Эти дома не старались выглядеть красивыми. Их просто строили на совесть.
Особенно запоминались старые «сталинки». С колоннами, тяжёлыми фасадами, просторными подъездами и широкими лестницами. В детстве они казались огромными.
Иногда было ощущение, что ты живёшь не в Уфе, а где-то в другом советском городе — в Минске, Ленинграде или даже Москве пятидесятых годов.
Но Черниковка при этом оставалась своей. Очень простой и очень живой.
Больше всего мне запомнились зимы.
Перед Дворцом культуры имени Орджоникидзе каждый год строили ледяной городок. Туда сходился весь район. Дети катались с горок, взрослые гуляли вдоль ёлок, играла музыка, а на морозе пахло мандаринами и мокрыми варежками.
По Первомайской улице люди шли непрерывным потоком — шумные, румяные от холода, с пакетами, санками и детьми за руку.
Сам Дворец Орджоникидзе всегда казался чем-то особенным. Колонны, большая площадь перед входом, полукруглая улица рядом — всё это запоминалось как центр целого мира.
Неподалёку был кинотеатр «Победа». В другую сторону — Парк Победы и северный автовокзал. Здесь всё находилось рядом, и весь район жил будто одной общей жизнью.
Летом во дворах до позднего вечера сидели соседи. Открытые окна светились жёлтым светом, где-то играло радио, кто-то чинил машину возле дома, дети гоняли мяч между деревьями.
Тогда никто не думал, что всё это однажды станет воспоминанием.
Сейчас многое изменилось.Но Черниковка умеет хранить прошлое.
Иногда достаточно просто пройти по знакомой улице — и память сама начинает возвращать голоса, лица и давно забытые детали.
Наверное, поэтому люди, выросшие здесь, никогда до конца не уезжают.
А вместе с этими улицами в памяти остаются и люди. Те самые, без которых невозможно представить ни своё детство, ни сам город.
Черниковка — это не просто район. Это целый пласт уфимской урбанистики, где прошлое и настоящее идут рядом. И если вслушаться, то между колонн и балконов можно услышать голоса тех, кто жил здесь десятилетиями, и чьи воспоминания, как и мои, навсегда вплетены в её улицы.
Одна из таких историй — о Тёте Гале из Москвы. Она появилась у нас неожиданно, почти как персонаж из другого времени и другого мира, но так точно легла в черниковскую ткань, что теперь уже невозможно представить без неё и этот дом, и этот двор.
Тётя Галя из Москвы
Тётя Галя из Москвы приезжала к нам в Башкирию часто. Гостила и в Черниковке — иногда раз в год, а бывало, и чаще. Мы всегда ждали её с нетерпением. Она привозила подарки, московские новости и своё хорошее настроение. С её приездом дом сразу становился теплее и оживлённее.
Помню, однажды, ещё в детстве, тётя Галя вместе с дядей Славой подарили мне настоящий кожаный футбольный мяч. Новый, тугой, пахнущий кожей — для мальчишки это было настоящее счастье. Я почти не выпускал его из рук. Брал с собой на старый стадион «Труд», там, где сейчас стоит Уфа-Арена. На поле тренировались ребята из папиного заводского цеха, а я бегал рядом и старался быть похожим на взрослых.
Этот мяч остался со мной на долгие годы. Я берег его как память о детстве. А потом, когда родился сын Бенжамин, начал учить его первым ударам именно этим мячом. Со временем кожа потрескалась, потом мяч и вовсе проткнулся — починить его уже не удалось. Позже мой друг Семён подарил Бенжамину другой мяч, новый. Но тот, старый, кожаный, навсегда остался для меня особенным.
Сегодня у тёти Гали юбилей. И мне хочется сказать ей простые, но самые важные слова: дорогая тётя Галя, с днём рождения! Здоровья тебе, спокойствия, семейного тепла и ещё многих счастливых лет. Спасибо за твою доброту, за заботу и за те воспоминания, которые остаются с нами на всю жизнь. Мы тебя любим и всегда ждём в гости.
Память — странная вещь. Иногда она хранит старый мяч, забытый когда-то во дворе, а иногда — голоса, лица и истории, уходящие корнями далеко в прошлое. И сегодня я понимаю: тётя Галя для меня — не только часть детства, но и живая связь с нашей семьёй, с родом, с памятью, которая передаётся через годы.
Так и рождается рассказ — «Кровь степей».
Кровь степей
«Мин башҡорт» — я башкир. Наверное, уже в этих словах и есть ответ на вопрос, который мне задают всю жизнь: почему я так люблю лошадей?
Эта любовь появилась раньше, чем я научился понимать себя. В нашей семье никто не держал табуны, не работал с лошадьми. Но стоило мне увидеть коня — живого, на фотографии или даже в детской книжке, — внутри будто что-то отзывалось. Сердце начинало биться быстрее, а мысли уносили куда-то далеко, туда, где ветер идёт по степи.
Моей самой любимой игрушкой была деревянная лошадка на палке. Простая, детская — с нарисованными глазами и растрёпанной гривой. Для кого-то игрушка, а для меня — настоящий друг. Я называл её Сивка. Носился с ней по двору, по квартире, по лесным тропинкам и представлял себя всадником, скачущим по бескрайней башкирской степи. Иногда мне даже казалось, что под ногами действительно дрожит земля от копыт.
По вечерам дома часто играла старая пластинка:
«Эх, тачанка-ростачанка,Наша гордость и краса»
Эти слова я помнил наизусть. Тогда я ещё не понимал, почему они так цепляют душу. Теперь понимаю: память рода живёт где-то глубже слов. Она приходит через музыку, запах травы, через звук далёких копыт.
Первую настоящую лошадь я увидел у родственников в деревне — кажется, на родине одного из дедушек, то ли в Хайбуллинском районе, то ли в Архангельском. Я был совсем маленьким, многое стёрлось из памяти, но тот день помню до сих пор.
Лошадь звали Агидель.
Гнедая, высокая, спокойная. В её глазах было что-то человеческое — умное и внимательное. Другие дети побаивались к ней подходить. А ко мне она подошла сама. Медленно, без страха. Остановилась рядом и положила тёплую морду мне на грудь.
Я тогда замер.
В тот момент мне показалось, будто со мной заговорила сама степь. Не словами — ощущением. Как будто через эту лошадь меня узнали те, кто жил задолго до нас: люди, для которых конь был не просто животным, а частью жизни.
Наверное, именно тогда я впервые почувствовал, что это не просто детское увлечение. Это что-то глубже.
Быть башкиром — значит по-особенному чувствовать землю, ветер, дорогу. И по-особенному относиться к лошади. Её нельзя заставить любить человека. Она сама выбирает, кому довериться.
Прошли годы, но иногда я слышу стук копыт или чувствую запах нагретой солнцем травы — и внутри снова просыпается тот самый мальчишка с деревянной лошадкой. Снова звучит старая песня. Снова рядом Агидель.
И тогда душа будто возвращается домой.
Туда, где степь уходит за горизонт. Где небо кажется бесконечным. Где в человеке ещё жива память предков.
Где течёт кровь степей.
Герои в седле Башкирские полки в войне 1812 года
Башкирские полки в Отечественной войне 1812 года: История моего народа
Авторская колонка
Сегодня утром один из читателей посоветовал мне глубже изучать историю народов и «подготовиться как следует».
Что ж, я только за.
Я всегда готов к критике — если она по существу. Если она помогает понять больше, разобраться, задать себе нужный вопрос — значит, она работает.
Замечу, что ещё в школе я учился по учебникам и атласам Республики Башкортостан. Их главным редактором был мой дедушка — Роберт Мутигуллович Арсланов. И я с гордостью читал его имя на обложке.
По истории родного края у меня всегда было «отлично». Не потому что просто хорошо учился — а потому что чувствовал: это моя история.
Жаль только, что он потом стёр свою рецензию — скромность, наверное. А ведь для меня она была важна.
Так вот — история моего народа — вот она, перед вами.
Опора государства
С момента вхождения Башкортостана в состав Российского государства башкирские воины стали неотъемлемой частью его военной системы. Они участвовали в кампаниях на Крым, Литва, Азов, Кавказ, воевали в Семилетней войне. Башкир ценили за выносливость, быстроту, знание местности и умение действовать в сложных условиях.
1812 год. Когда враг у ворот
Когда армия Наполеона вторглась в Россию, Башкортостан не остался в стороне. В действующую армию были направлены 28 башкирских полков — более 20 тысяч человек. Основу этих соединений составляла лёгкая кавалерия — всадники, обученные сражаться в движении, внезапно атаковать, быстро отходить, вести разведку и устраивать засады.
Это была иррегулярная конница — не по линейному уставу, а по собственным воинским традициям. Башкирские всадники были мобильны, закалены и выносливы, привычны к дальним переходам и действиям в тылу врага.
Вооружались они луками, копьями, саблями, иногда мушкетами. В отличие от регулярной армии, где действовали батальонами и по команде, башкиры сражались по-иному: налётами, манёврами, подвижными отрядами. Они не только обеспечивали фланговую охрану, но и тревожили французские коммуникации, разрушая планы противника.
Именно такой тип кавалерии оказался незаменим в условиях войны с быстрым и изворотливым врагом, каким была армия Наполеона.
Под Лейпцигом — дальняя битва
В 1813 году башкирские полки двинулись на запад — в составе русской армии, освободившей Москву. Они прошли через Польшу и Пруссию и участвовали в Битве народов под Лейпцигом. Это было крупнейшее сражение XIX века.
Башкирская кавалерия не стояла в линейных рядах. Она действовала на флангах, в разведке, перехватывала отступающие части, устраивала налёты. Их мобильность помогала союзникам окружать и дезорганизовывать войска Наполеона.
Свидетельства и память
Упоминания об участии башкир под Лейпцигом хранятся в Башкирском краеведческом музее. В фондах — списки полков, обрывки писем, образцы вооружения и военной одежды. Там — подлинные следы большой дороги.
В деревнях до сих пор рассказывают о воинах, не вернувшихся домой. Их имена — в памяти семей. Их подвиг — в нас.
Это не чужая история
Для кого-то — просто эпизод войны. Для меня — семейная история. История земли, на которой я вырос. История, которую когда-то описывал мой дед.
И если вы спросите — зачем мне всё это?
Отвечу просто: чтобы помнить, кем мы были. И знать, кем мы можем быть.
Башкирская стрела в сердце Германии
Башкирский след в Шварце
В октябре 1813 года, в ходе освободительных войн против Наполеона, в районе Лейпцига произошло одно из крупнейших сражений XIX века — Битва народов. В этом сражении приняли участие и четыре башкирских полка: 4-й, 5-й, 9-й и 14-й. Это были лёгкие кавалерийские части, вооружённые луками, саблями и копьями. Французский генерал Жан-Батист де Марбо вспоминал в своих мемуарах о необычайной храбрости башкир и называл их «северными амурами» — за мастерское владение луком.
Отряды башкир прошли с боями от Польши до Саксонии. Вместе с мужчинами в поход нередко отправлялись и женщины — жёны. Некоторые из них были беременны. Историки отмечают, что башкирские женщины рожали детей под пушечные залпы, на марше, под дождём, среди дыма и пепла. Это были не просто сопровождение — это была часть народа, живущего даже в условиях войны.
После победы союзных армий, весной 1814 года, башкирские части проходили через земли Тюрингии. В апреле они остановились в селении Шварца, где их приветствовал принц Карл Гюнтер фон Шварцбург-Рудольштадт. Он был впечатлён внешним видом экзотических всадников, особенно их луками, которые казались ему устаревшими по сравнению с европейским огнестрельным оружием.
Согласно местному преданию, принц выразил сомнение в точности башкирского оружия и предложил им продемонстрировать его силу. Башкиры сначала отказались: по их традиции, стрелять в сторону храма — грех. Однако местный пастор, присутствовавший при разговоре, дал своё разрешение. Тогда один из башкирских воинов — по разным версиям, старшина или сотник — вышел на расстояние около 100 метров от церкви, натянул тетиву и выпустил стрелу.
Стрела попала точно в шар на вершине церковной башни — и застряла там. Это место — купольный шар церкви в Шварце — хранит в себе наконечник башкирской стрелы по сей день. Местные жители называют её «татарской» или «восточной», но архивные свидетельства и устная традиция прямо указывают на башкирское происхождение воина.
Некоторые из участвовавших в тех событиях башкир были награждены за храбрость орденами. Среди них: войсковой старшина 5-го полка Ибрагим Биксурин, есаул 9-го полка Кутлукилде Ишимгулов, сотник Аккусюк Тимербаев, командир 14-го полка Абдулла Сурагулов и другие. Хорунжий 5-го полка Нигматулла Газеев был удостоен ордена Святого Георгия.
Сегодня немногие туристы, приезжающие в Тюрингию, знают о стреле в шпиле кирхи. Но для историков это — символ того, как далеко простирался путь народов России в великой борьбе против Наполеона. Это след не только военного участия, но и человеческой жизни: женщин, рождённых под выстрелы, детей, сделанных на привалах, и культуры, оставившей свой знак в сердце Европы.
Сборка жизни по инструкции папы
Иногда достаточно одного движения памяти, чтобы словно повернуть ключ в давно закрытом ящике.
Так случилось и 1 июня, в День защиты детей. Что-то щёлкнуло внутри — и перед глазами возникла картина: я, совсем маленький, держу отца за руку. Ветер колышет полы его пиджака. Он показывает охраннику на проходной удостоверение. Турникет коротко щёлкает. Его пропускают. Меня — нет.
Я давно хотел записать эту историю, но всё откладывал. А она возвращалась снова и снова — вместе с запахом весенней пыли, звонким смехом детей во дворе и старой фотографией, где мы с отцом гуляем, словно стоим на границе двух миров — детского и взрослого.
Мой отец — Наиль Робертович Арсланов. Инженер, начальник цеха на одном из заводов Уфы. Сегодня он уже на заслуженной пенсии.
После развода родителей он не исчез из моей жизни. Наоборот, стал ближе. Не в ежедневном быту, не в бесконечных разговорах, а в том, что остаётся с человеком навсегда.
Во время наших прогулок по Уфе он учил меня по задним фонарям узнавать марки автомобилей.
— Вот «Москвич». У него круглые фонари. У «Запорожца» — совсем маленькие. У «Чайки» — длинные, почти как у корабля. А это ЗИЛ. Запомни, таких становится всё меньше.
Мне было всего пять лет. Но я запоминал не столько машины, сколько его спокойный голос, жесты, паузы между словами.
Теперь понимаю: он учил меня не автомобилям. Он учил замечать детали.
Потом появились самолёты. Ещё до того, как я впервые поднялся в небо на Ан-2 и позже полетел на Ту-134, отец показывал фотографии разных машин.
— Вот Як. Лёгкий, манёвренный. А это Ту — спокойный и надёжный, словно поезд в небе. У каждого своё предназначение.
Тогда мне казалось, что речь идёт только о самолётах.
Лишь спустя годы я понял: он говорил и о людях.
Однажды мы с мамой проводили его до заводской проходной. Он привычно показал удостоверение. Турникет щёлкнул. Ворота закрылись, и отец исчез за ними.
Я остался по другую сторону.
Именно тогда впервые почувствовал, что существует мир взрослых — важный, серьёзный, но пока недоступный. Между мной и этим миром стояли не только турникет и охрана. Нас разделяли возраст и непонимание.
Но совсем рядом находился другой мир.
Во Дворце культуры завода каждый Новый год проходили лучшие детские ёлки города. Хороводы вокруг высокой ёлки, запах мандаринов, ватный снег, сказочные герои, музыка и смех.
Эти праздники устраивали для детей тех самых людей, которые каждое утро проходили через заводской турникет.
И сегодня мне кажется удивительным этот контраст: за проходной — ответственность и работа. В нескольких шагах — настоящее детское счастье.
Наверное, именно так и выглядело моё детство.
Теперь понимаю главное.
Отец защищал меня не громкими словами и не нравоучениями. Он просто был рядом. Работал. Держал слово. Жил честно.
И незаметно собирал мою жизнь по своим простым правилам.
Наверное, именно поэтому я сам стал человеком, который замечает детали. Писателем, для которого важны человеческие истории. Сыном, который помнит.
Каждый год 1 июня я думаю об одном.
Лучшая защита ребёнка — это человек, рядом с которым он уверен: всё будет хорошо.
У меня такой человек был.
И есть.
Мой отец.
Наиль Робертович Арсланов.
И тогда я понял простую вещь.
Если бы мы с отцом оказались там вместе, мы всё равно узнали бы свой парк.
Потому что настоящая защита — не место.
Настоящая защита — это человек, который идёт рядом.
Первый раз, в первый класс
1 сентября. Как я пошёл в первый класс — припоминаю уже смутно. В памяти всплывают фрагменты, как будто старые фотографии в альбоме: торжественная линейка, свежий запах школьной формы, белые банты и букеты гладиолусов. Помню, как гордо стояли рядом мои родители, а я крепко сжимал в руках цветы. Кто-то из старшеклассников торжественно нёс на плече первоклассницу с колокольчиком — этот звон навсегда остался в памяти, как символ начала новой жизни.
Школа была новая — 9, только что открылась. Тогда ввели только башкирские классы, в которые я, к сожалению, не попал. Позднее появились классы с разными уклонами — сначала математические, затем юридические, а уже после меня — украинские. Кажется, потом школу даже переименовали в честь Тараса Шевченко.
Первую учительницу я почти не помню — она вскоре ушла в декрет. Но потом в нашу жизнь пришёл настоящий Учитель с большой буквы — Ермакова Любовь Михайловна. Она была не просто педагогом, а душой нашего класса. Помимо уроков, она устраивала вечера, праздники, дни рождения — с ней школа становилась вторым домом. Помогал ей в этом и родительский комитет, и её супруг. А за одной партой со мной сидела её дочка — мы дружили, спорили, учились вместе. Думаю, сегодня такое было бы сложно организовать с педагогической точки зрения, но она справлялась. Наш класс был дружным, почти семьёй. Когда после третьего класса мы расстались, было очень жаль — это была моя начальная школа.
Позже, с пятого по девятый класс, я учился в математическом классе под руководством Пономарёвой Венеры Амировны — сильного педагога, директора школы, талантливого математика. Но прежде всего — человека с большим сердцем. Она стала для нас второй мамой. Под её руководством мы не просто изучали точные науки — мы учились думать, дружить, быть честными. В её классе каждый чувствовал себя нужным и важным. Её строгая, но справедливая забота о нас оставила след на всю жизнь.
А в старших классах, с десятого, я перешёл в экономический профиль — времена и интересы менялись.
Теперь уже у наших детей всё иначе. Первая линейка у моего сына Бенжамина прошла в самом центре Берлина, в Русском доме культуры и науки на Фридрихштрассе. Там представители посольства торжественно вручали учебники и подарки, школа была с именем великого Ломоносова. Всё было торжественно, дети — нарядные, в строгих костюмах с эмблемой школы, как и мы когда-то, только теперь это было в другой стране и другом веке.
С первого шага было ощущение дисциплины, уважения, определённого кодекса чести. Образование предстояло сразу по двум программам — от Министерства образования РФ и Сената Берлина. Ведь школьную программу в Германии определяет федеральная земля. Пожалуй, 1 сентября моего сына я помню даже лучше, чем своё — не столько из-за давности событий, сколько из-за их значимости и свежести воспоминаний.
А помнишь свою первую линейку, читатель? Когда всё только начинается, галстук — как билет в новую жизнь, и сердце стучит громче барабана.
Марат — мой друг детства
Есть люди, которых время не стирает из памяти.
Сколько бы лет ни прошло, стоит услышать их имя — и перед глазами снова возникает двор, знакомые дома, шум детских голосов и ощущение, будто всё это было только вчера.
Марат — именно такой человек.
Мы выросли на одной улице — на Авроре, в соседних подъездах. Детство прошло рядом: общие игры, разговоры, первые мечты. Уже тогда было видно, что у каждого из нас свой путь, но некоторые увлечения объединяли особенно крепко.
Марат жил картингом.
Он не просто участвовал в соревнованиях — он по-настоящему любил скорость. После каждого заезда мог часами рассказывать о трассе, поворотах, удачных манёврах и секундах, которые решали исход гонки. В его глазах горел такой азарт, что невозможно было остаться равнодушным.
Каждый вираж становился отдельной историей.
Когда наша семья переехала с Авроры, мне долго не хватало того двора, друзей и привычного круга общения. Но Марат всегда оставался человеком, на которого хотелось равняться. Возможно, именно его увлечение подтолкнуло и меня к мотоспорту. Любовь к технике и скорости стала частью моей жизни. Впрочем, это уже совсем другая история, которую я обязательно расскажу отдельно.