Варенье из волшебных персиков, запрещенное к провозу

– Цель визита? – с неподдельным интересом спросила девушка, когда Генрих поравнялся с ней.

Генрих почему-то ждал ее вопроса. Ему даже подумалось, что она обратила на него внимание, еще когда он только встал в очередь на паспортный контроль. Конечно же, это вздор. Девушка – синтезированная в воздухе голограмма, имитация, за которым скрыты блоки искусственного интеллекта. Горячие блоки, стоящие в лишенном свете зале где-то глубоко под землей. Если что и смотрят на него, так это сотни камер, понатыканных тут и там.

Изображение девушки еле уловимо мерцало, а отдельные части даже чуть смазывались – когда девушка двигалась. Милая, с нереально красивым полудетским лицом, одетая в пышный бело-черный костюм мейды. Словно сошедшая со страниц толстого журнала с мангой, каких полно в здешних киосках и автоматах за пятьдесят иен.

– Я хотел любоваться цветущей вишней и пытаться понять, способен ли я выдавить из себя что-нибудь, похожее на стих. Но, к сожаление, время цветения уже прошло. Тогда я решил повторить путь Хиросиге и побывать в местах его знаменитых гравюр «Пятьдесят три станции Токайдо».

– На велосипеде, – уточнила девушка, радостно улыбаясь.

Вот, подумал Генрих, дело в велосипеде. Большая объемная коробка привлекла внимание искусственного интеллекта, мою персону выудили среди сотен и тысяч пассажиров, беспрепятственно проходящих границу, и одарили особым вниманием.

– Я подумал, что путешествие на велосипеде будет даже немного соответствовать тому времени. А вообще…

Генрих задумался.

Девушка смотрела приязненно, доверчиво и даже восхищенно. Чтобы не оставалось сомнений, что она находится здесь исключительно ради Генриха, и только его.

– Я путешествую в поисках себя, – сообщил Генрих.

– Понимаю, – восторженно отозвалась девушка, – Путь к себе подобен пути улитки, решившей подняться на гору.

– Вот как? – Генрих оторопел. Таких слов от висящей в воздухе голограммы он никак не ожидал.

Девушка как будто заметила его реакцию и среагировала – чуть сдвинулась к нему, заговорщически подмигнула одним глазом и понизив голос – эти слова предназначались только ему, – добавила:

– А вы, Генрих Вайс, знаете, что сделала улитка, достигнув вершины Фудзисан?

– Нет, – машинально ответил Генрих.

– А ведь это самый главный вопрос!

Девушка важно кивнула, поклонилась и показала жестом, что он может двигаться дальше.

Разноцветные полосы с цифрами и надписями на сером бетонном полу влюбили в себя с первого взгляда. Запутанный международный аэропорт Наруто стал понятным, логичным и даже комфортным.

Нужная полоса довела Генриха до зоны выдачи крупногабаритного багажа. Его велосипед уже ждал на транспортной ленте. Длинное и узкое картонное коробище, обмотанное толстой пленкой для упаковки.

Генрих самолично упаковывал байк и пленки не жалел. К тому же, объемная пупырчатая пленка пахла нежным цитрусовым ароматом. Возможно, компания, производящая пленку, выпускала серии с разными запахами. И код аромата указывался где-то среди кодов и дат. Не исключено, что запах мог обозначать какую-нибудь важную особенность. Скажем, упаковывать только то, что не похоже на апельсины и не оранжевого цвета. Или же запах менялся по истечении определенного времени, сообщая, что товар нужно распаковать. А еще мог существовать вариант, что производитель был тонко чувствующей натурой и считал, что красота мира и, в частности, конкретно упаковки не может быть полной без того, чтобы пахнуть фруктами.

Слои, мягко шелестя, опадали на пол. Генрих извлек тонкие, густой черноты колеса. Поверхность дисков тут же среагировала на свет и стала бледнеть, становясь зеркальной. За колесами последовала почти невесомая рама. Развернуть ее, выдвинуть крепления колес, защелкнуть запорные замки и прикрепить колеса заняло не больше пяти минут.

Тот, кто придумал такую конструкцию, не иначе был посвящен в тайные знания мастеров Иназумы, которые без шурупов, клея и гвоздей соединяли отдельные части в монолитное крепкое целое, причем так, что способ соединения оставался скрытым, а видимая простота не позволяла понять внутреннюю сложность и хитроумность соединения.

Хороший легкий велосипед, на котором Генрих объездил почти всю Европу и чуть Азии. Неубиваемая вечная батарея держала до четырехсот километров без подзарядки, что казалось Генриху даже читерством – колесить по дорогам, не прикладывая никаких усилий и не ощущая усталости.

Оранжевая полоса на полу привела к станции скоростной железной дороги, полной людей. Вечер конца недели и предстоящее пятничное чаепитие заставили бесчисленное число конторских служащих обоих полов в серых офисных костюмах, узких юбках и коротких пиджаках спешить на вечерние экспрессы.

О том, чтобы сесть в скоростные «Кинг Гидора» линии Кайдзю или «Наруто Экспресс» не могло идти и речи – свободные места отсутствовали вплоть до завтрашнего утра. Оставались обычные, медленные электрички Кайдзю, но даже собранный в положении ручной перевозки велосипед – без выступающих педалей и с опущенным к корпусу рулем, – не давал надежды забраться в полный вагон.

Генрих пропустил второй состав, и, почувствовав, что за ним наблюдают, оглянулся. На него смотрел стоящий у стены служащий в длинном, до колен темно-синем кителе с серебряными пуговицами. Белый кант на обшлагах и узкие серебряные параллелограммы эмблем на стоячем воротнике придавали кителю солидность высокого ранга, который не могли поколебать ни кожаные ботинки на шнуровке, доходящие почти до колен, ни легкомысленная копна пышных растрепанных темных локонов, закрывающих шею и наползающих на глаза.

Служащий заметил взгляд Генриха, оглянулся по сторонам, проверяя, смотрит ли Генрих именно на него, потом, подождав, пока пройдут очередные пассажиры и между ними появится просвет, приветливо помахал Генриху рукой в стильной белой кожаной перчатке.

– Я знаю, – сокрушенно сказал Генрих, перебравшись со своим велосипедом под стену, – если чаша полна, ее невозможно наполнить. Если охвачен желаниями, не увидишь суть вещей. Если поезд полон, велосипед в него не поместить.

– Еще у нас говорят, – радушно проговорил служащий, – имеющий цель полон непоколебимой решимости, его не остановить ничем.

Фраза развеселила Генриха, он улыбнулся.

– Боюсь, что мою непоколебимую решимость не оценят.

Юноша в кителе осмотрел Генриха, потом сложенный велосипед.

– Судя по первой вашей фразе, – с вежливым интересом сказал он, – вы приехали, чтобы прикоснуться к тайнам Востока? Все эти сентенции древних мудрецов, такие загадочные и многомудрые, открытие чакр и духовное просветление, зеленый чай «Дракон забавляется с луной», заваренный водой второго кипения. Не так ли?

– Ох, не бередите душу чаем, – Генрих смотрел беззаботно и открыто. – Заваренные кончики только что распустившихся чайных листочков дают необыкновенно тонкий аромат, его нужно чувствовать, это чай не для всех. Но цена на него безбожно непомерная. Ее не перекрывают даже открытые чакры. Вы слышали про Парижский синдром?

– Разумеется.

– Так вот, меня не отягощают ожидания. Я приехал в Иназуму, зная, что в переполненных электричках нет тайн. И люди здесь такие же, как и в любом другом месте Земли, усталые, прагматичные, со своими тараканами. И нет никакой утонченности и изысканности в воздухе, воде и балках старых храмов. А есть ежедневные улицы и дорога, к которым привык до отвращения, ранний будильник – когда так хочется спать, мечты о выходных и отпуске, и математические операции в уме при виде ценников в супермаркете.

Служащий проводил взглядом покидающий станцию очередной ярко раскрашенный поезд, с нарисованными на вагонах девушками с длинными тонкими ногами, которые едва прикрывали коротенькие юбочки, а потом перевел любопытный взгляд на Генриха. Во взгляде читалось: что же тогда вас прельщает в этом месте, что вы не поленились прилететь с громоздким нескладным устройством на больших колесах?

– Я сам не знаю, почему я здесь и что ищу, – признался Генрих с усталостью, которая вдруг вылезла непонятно откуда. – Меня заела обыденность. Когда она окончательно схлопнулась у меня над головой – с таким плотным чавкающим звуком, я решил, что мне нужны перемены. Другой мир, иные ощущения. Как когда-то решился поменять все Хиросиге. Размеренную спокойную жизнь на хентай, лапшу быстрого приготовления и вокалоидов.

– Вы собрались искать Старую дорогу Токайдо? – осведомился служащий. Его взгляд загорелся новым острым интересом. Он даже азартно пошевелил пальцами в перчатках.

– Это миф, – вздохнул Генрих. – Матерь всех дорог. Интерстейт Токайдо, дорога от восточного побережья до западного, от одного края земли к другому. Архетип. Нет. Я как улитка на склоне горы – начал путь, чтобы узнать, что дальше по склону. Кстати, с полчаса назад мне задали вопрос: что делает улитка, достигнув вершины? Не уверен, что меня и мое желание просчитали, но вопрос в самом деле очень соответствующий. Что жду я в конце пути? Ради чего затеял подъем? Не спрашивайте меня, я не знаю, и каждый раз мой ответ будет другим. Таким же изменчивым, как мир вокруг.

И Генрих скептически осмотрел свой велосипед.

Служащий источал удовольствие, благодушие и даже беззаботность. Ту, которая появляется после полудня пятницы, перед выходными. Или в день получки.

– Насколько вы привязана к своему велосипеду? – поинтересовался он. – Мне хотелось бы предложить вам вариант: вы едете ближайшей электричкой, а велосипед остается тут. Впоследствии, когда напор людей схлынет, я отправлю его за вами следом. Напишу ваше имя и отправлю.

– Без велосипеда я превращусь в пилота без самолета, – ответил Генрих, оглядываясь на опустевший было перрон, который быстро заполняли все новые и новые пассажиры. – Все планы на эту поездку связаны с ним.

Затем Генрих перевел взгляд на велосипед.

– Интересно, распространяется ли квантовая запутанность на велосипеды?

Собеседник Генриха извлек из внутреннего кармана блокнот и ручку.

– Генрих Вайс, – подсказал Генрих. – А это возможно – вот так найти человека по имени?

Юноша сосредоточенно написал иероглифами коротко и быстро. Похоже, что только имя. Генриху показалось, что служащий присовокупил еще несколько символов, но Генрих не стал бы утверждать это точно.

Юноша осмотрел велосипед, выбрал место и прилепил листок к раме. Тот прикрепился липким краем.

– Велосипед как и судьба – найдет тебя в любом месте и любом времени, – задушевно проговорил юноша. – Хочу вам сказать, что среди всех иностранцев,

которых я видел в этом месте, вы – первый, кто…

Юноша взялся за велосипед и аккуратно отодвинул его от стены.

– … вызывает интерес и неподдельное желание помочь.

Служащий примерился к сложенной раме, оценил течение людей вокруг.

– Согласно правилам фусуи, – пояснил он, – все вещи должны занимать свое место и пребывать в гармонии с окружающим. Возле стены ему не место. Он должен стоять вот так…

Юноша выдвинул велосипед навстречу человеческому движению и поставил его под углом к стене.

– Углы крыш в Иназуме изогнуты именно по этой причине, – церемонно сказал служащий, – рассеивать прямолинейные потоки. Считается, что таким образом прерывается движение невидимых потусторонних сил, ёкаев.

Служащий весело хмыкнул.

– Поэтому будем последовательны. Людской поток будет обтекать ваш велосипед, закручиваясь и разбиваясь на части.

– И мир станет лучше? – осведомился Генрих.

Юноша задумчиво посмотрел на Генриха.

– Нет, но он получит еще один шанс.

Генриха выпихнуло вместе со стайкой стройных офисных девушек в облегающих юбках до колен и узких коротких пиджачках. Девушки щебетали, азартно стучали каблуками, деловитые, красивые и опьяненные свободой вечера пятницы и невесомой лазурью неба, проглядывающего тут и там в просветах между домами и небоскребами. Неба явно другой Земли, в котором возможны летающие острова, блеклые большие луны близких спутников и яркие плиточки низкоорбитальных платформ. Неба возможностей, полного таинственной загадочности и обещаний – всем тем, что описывается с осторожным, страстным нетерпением словом «юген».

Красота таинственности, скрытая от случайного будничного равнодушного взгляда. Возможно, увидеть ее мешает собственная важность или даже уверенность – в чем угодно, в себе, в реакции мира, в том, что должно или не должно случиться. В словах, которые, казалось бы, способно описать все. Мешает повседневность, которая впитывается как дорожная пыль, серая невзрачная пелена, закрывающая чистый подлинный цвет. Или мешают дни, которые уже прожиты и которые занимают больше места в душе, чем должны. В любом случае нужны усилия, чтобы почувствовать эту тайну. Длинный перелет через континенты, чтобы сломать привычный ход дней, неожиданности, выбивающие из колеи и заставляющие взглянуть на все происходящее иначе. Так, как смотрят нарисованные повсюду – на вагонах поездов, на витринах магазинов, даже на глухих стенах герои рисованных историй: невинно, чисто и восторженно. Как никогда не посмотрят на мир умудренные, знающие толк в вещах, уверенные в себе люди. Только отчего их так притягивают эти милые персонажи манги, будоражат, заставляя сжиматься сердце от неизвестной печальной тоски – словно по утраченному навеки раю.

Если не смотреть вот так, беззаботно, чуть ли не по детски, то как узнать, как отзовется на подобный взгляд мир? А то, что он откликнется, неожиданно, непредсказуемо, словно у него уже все припасено для таких взглядов, и сладости, и возможности, и новые неизведанные дороги, в этом нет никаких сомнений.

Ресторанчик не отличался от других в длинном ряду вывесок и дверей, но он оказался в нужном месте, на суставчатом сложном стыке множества времен, которые кажутся простым незатейливым настоящим.

Среди ярких фотографий красных шашлычков и зеленых тонких салатов в мисочках без единой понятной надписи Генрих наугад выбрал одно блюдо.

Девушка в пестрой рубашке и черных брюках, с синим длинным фартуком и белой повязкой, охватывающей волосы, отводила неприветливый колючий взгляд. Словно Генрих являлся крайне нежелательной персоной в этом, лишенном посетителей заведении.

Она хмуро принесла ему заказ, донесла и поставила рядом две неожиданные и приятно удивившие плошки салата. Совсем как в Испании, когда в тапас-баре к заказанному бокалу приносят большую тарелку, на которой еле помещается бесплатная закуска.

Девушка всем видом выказывала, что Генрих тут явно нежеланный гость.

Не поклонился ли он чересчур небрежно? Не ждут ли от него, что он будет обращаться к ней «мама», как именуют в здешних местах хозяйку маленького заведения, которая и хозяйство ведет, и стряпает, и гостей обслуживает.

Она неуловимо отличалась от местных девушек. Возможно, чуть иными чертами лица. Не такими демонстративно раскосыми глазами. Поведением. Настойчивостью в глазах. Ее отец мог быть европейцем. И бросил их, подумал Генрих, после чего у девушки образовалась неприязнь ко всем мужчинам европейской внешности.

Еще с таким взглядом ходят длинноногие нескладно-угловатые модели на подиумах где-нибудь в Париже или Каннах. Словно вы им должны и не отдаете. Много должны.

Генрих машинально потянулся к чеку, который принесла девушка. Так и есть. Салаты, которые он и не думал заказывать и которые посчитал приятным бесплатным дополнением, оказались включены в финальный счет. Как в благословенном Средиземноморье в третьеразрядной забегаловке с ушлым хозяином-пронырой. Клиент, попавшийся в сеть, должен быть выжат как можно полнее.

Возможно, девушка – модель на пенсии.

Или все еще проще и ее отец – тот самый владелец харчевни. Ушлый и жадный.

В этом заключается одна из загадок мира. Наравне с поездами, переполненными именно в тот час, когда ты собираешься в один из них сесть, и пустыми, когда они тебя не интересуют. Наравне с желаниями – чем страстнее и нетерпеливее их ожидание, тем отдаленнее их выполнение; они сбываются, только когда ты перегораешь, оказываясь для тебя бесполезным лишним грузом. Хиросиге припомнил еще одну странность. Чем грязнее занавеска при входе, тем ресторанчик лучше. Так считалось в старину, поскольку прохожий люд, выходя из харчевни, норовил вытереть руки о занавеску. Почему, задавался вопросом Хиросиге, ведь можно менять занавеску чаще?

Хиросиге нарек подобные странности Непостижимым. В написании этого слова он использовал два знака: иероглиф «неведомая» и иероглиф «хрень».

Мир человечества, усложнившись, перестал быть простым и понятным. Приобрел новое качество, которое нельзя получить сложением маленьких и больших свойств, к которым привык и которые принимаешь за реальность. Как специалист по теории сложных систем, Хиросиге называл его эмерджентность.

Это новая странная особенность возникла давно. И даже еще давнее. Возможно, во времена пирамид, когда разморенные солнцем и веками монотонности, которую по незнанию можно принять за вечность, египтяне вдруг начали торопливо – по сравнению с прежней неспешностью, – высекать на плитах известняка созданий с клювами и суровыми строгими взглядами. Означали ли эти недобрые взгляды, что египтяне столкнулись с эмерджентностью? С тем, что необъяснимо с точки зрения здравого смысла, как непостижим собор, возведенный простыми, звезд с неба не хватающими, полными здравого смысла термитами. Возможно.

Можем ли мы утверждать наверняка, что за синими сумерками, в которые, как в теплый онсэн, неторопливо погружается город, за переплетением черных кабелей, чьи толстые и тонкие связки висят над узкими улочками, за переходами цветов – от чистого и глубокого синего, зеленого, оранжевого в серость и неопределенность вечера, не скрывается нечто иное, неожиданное и странное? Страннее даже изогнутых клювов древних египтян. Отличное от всего того, что мы могли бы ожидать посреди неторопливой безмятежности и шепота близкого, обволакивающего нежностью вечера?

Можем ли мы по достоинству оценить переливы – нет, не звуков и цветов, а времени, которое завороженно застывает над сходящейся перспективной узких невысоких улиц, с тенями небоскребов в отдалении. Время неторопливо следует по ломаным линиям не случайных деревьев и нежно парит среди осыпающихся тонких сладких лепестков только что отцветших вишен.

Или уловить то невысказанное, что скрывается среди рядов вертикальных вывесок, на мощеных серых тротуарах, в отражениях витрин, подсветке небоскребов, в бликах и огнях. Что не принадлежит ничему из этого, но что, возможно, придает им смысл и оправдывает существование.

Мало кто из живущих здесь способен понять этот смысл, подумалось Генриху. И те, кто любуются пышностью и утонченностью цветущих вишен, и те, кто рассуждает об ощущении красоты так же далеки от него, как я, чужестранец. Возможно, свою сопричастность могут уловить только девушки-подростки в темных гетрах до колен, плиссированных коротких юбочках и белых рубашках под форменными пиджачками. Наивные, добрые, с восторженными взглядами, в которых отражаются все богатства мира: от мороженого до кофе в старой кофейне с капибарами и книгами до потолка. От пятничного чаепития с подружками до чинного воскресного похода в храм Хакурей. Осознают ли они, что их записи в личном дневнике и слезы украдкой, которые случаются от полноты чувств и мира вокруг, тоже входят в число сокровищ Вселенной? Или воспринимают свою связь с другой, скрытой частью реальности легко и естественно, как данность или даже неотъемлемое их право.

* * *

Узкую улицу затопила пестрая процессия. Люди, одетые как в старину – в чулки, широкие плащи, с конусовидными соломенными шляпами на головах несли высокие узкие штандарты с иероглифами. Барабанщики нескладно выбивали ритм. Над толпой покачивалось святилище микоси, его несли, положив длинные бамбуковые жерди основания на плечи. Носильщики пригибались к земле и кряхтели от натуги. Группа женщин с повязками на голове раздавала флайеры. Процессия шумела, голосила речевки, вносила сумятицу в поток прохожих. Генрих даже различил речитатив: «Мы освободили тайные желания из подземных каменных гротов, навсегда отпустив…»

Генриху показалось, что в толпе находится та самая девушка из ресторанчика, но ее фигура мелькнула слишком быстро, чтобы утверждать определенно. Генрих привстал на цыпочки и вытянул голову.

– Завораживающее зрелище, не правда ли?

Вопрос женщины, стоящей рядом с ним, звучал риторически.

Генрих подумалось, что словосочетание «пожилая девушка» хоть и звучит двусмысленно и адски, все же имеет право на маленькое и тоненькое существование. Когда назвать просто женщиной не поворачивается язык из-за взгляда, полного юности и легкости, но который одновременно отягощен болью, неурядицами, и временем.

– Не думаю, – отозвался Генрих. – Люди вышли повеселиться, почувствовать общность, выплеснуть эмоции.

Симпатичная женщина в длинном плотном платье коричнево-сизово цвета, надетом на черный облегающий гольф, косо посмотрела на Генриха. Она не собиралась продолжать, но вот то, что молодило ее, не унималось и требовало удовлетворения.

женщина с досадой повертела композицию, букет из цветных оригами, который держала в руках.

– А скажите, вы, наверное, полагаете, что и любование цветущими вишнями -ненужная трата времени?

Собеседница смотрела с вызовом и даже неприязненно, отметил Генрих.

Ее тонкие ноги закрывали облегающие черные лосины, доходившие до щиколоток. Черные кроссовки на толстой рельефной подошве с псевдо-крыльями напоминали лапы дракона.

– Мне кажется, – сдержанно ответил Генрих, – что когда что-то возводят в культ, оно теряет свою первозданную сущность. И вступает на путь, ведущий к вульгарности.

– Можно задать вопрос? – с враждебной холодной вежливостью спросила женщина. Ее глаза остро сверкали. – Зачем вы приехали в Иназуму?

– Это сложный вопрос, – оживился Генрих. – Вы знаете, есть такая легенда про волшебные персики, растущие в райском саду будды Амида. По слухам, из небольшого их количества делают варенье и контрабандой переправляют сюда. Баночки с вареньем скрыты от всех, но если очень долго искать и верить, то их можно найти.

Женщина раздумывала.

– Вы только сейчас это придумали? – она смотрела на Генриха с неудовольствием и даже с пренебрежением. Не так, как смотрят бывшие модели на пенсии, но близко к тому. Генрих выпал из ее круга и, похоже, переставал интересовать.

– Умоляю, только не говорите мне «удачи», – сказал Генрих. – С какого-то времени я перестал выносить это пожелание, поскольку оно кажется слишком лицемерным. Видите ли, недружелюбная незнакомка, мне тоже нравится наводнение лепестков вишни, точнее то, что за ними может быть скрыто. То, что неочевидно. Как внезапная чужая баночка с персиковым джемом в самом дальнем углу маленького супермаркета сети «Ла Конбини». Это скрытое, возможно, мало соотносится с понятием красоты, скорее, с изнанкой мира. С тем, что заставляет рисовать на поездах девушек из манги. Или забавных фантастических зверушек. Что влечет своей неочевидностью и непонятностью. Как томление девушек-подростков. Мечты о мире за пределами реальности.

– То есть, тянет, но непонятно к чему, – саркастически уточнила женщина.

– Вот именно.

– Вы не писатель случайно?

– Вершина моей писательской карьеры, – заметил Генрих, – двустрочие, снизошедшее однажды ночью: «На пол вылилось варенье, вот и все стихотворенье». На большее я пока не способен. Хотя, судя по пронзительности и драматичности этих строк – они не могут оставить равнодушным,– какие-то задатки во мне есть.

Женщина пожала плечами.

– И все же, почему Иназума, вы так и не ответили. Не потому ли, что вас банально тянет на девочек в школьной форме и вы мелете всякую чушь в свое оправдание?

– Не потому, – рассудительно ответил Генрих, скользя взглядом по семенящим мимо него девушкам в узких одинаковых кимоно. Девушки ритмично махали веерами и метелками. – Это единственное известное мне место в мире, где люди тянутся к тому, о чем я рассказал. Есть очень показательный пример. Мировая премьера фильма Камерона «Титаник» в Иназуме совпала с премьерой полнометражного анимационного фильма «Унесенные призраками». Камерон и Миядзаки. Мировой кумир, звездный актерский состав, масштабность, феерия чувств, поступков. И милая мультяшная история с недостаточно проработанным сюжетом, местами слащавая и наивная.

Генрих искоса посмотрел на незнакомку, вполуха слушающей его.

– Вот что бы вы выбрали?

Женщина пфыкнула.

– А вот иназумцы выбрали Миядзаки, По кассовым сборам «Унесенные призраками» превзошли «Титаник» во много раз. Не из-за патриотизма или стремления поддержать отечественного производителя. А потому что людей тянет к тому, что скрывается за правдой жизни. За всеми ее красотами и соблазнами.