Кисет с землёй и кровью

Тайна Курочки Рябы

Утром Семейкина растолкал в его гробообразном шкафу Акулинушков. У него было много дел. Как и у Семейкина. Для начала Семейкин с трудом нашёл криминалистическую фотолабораторию, где его сфотографировали на новое удостоверение.

Фотографироваться надо было в форме, в кителе с погонами старшего сержанта, а его у Семейкина не было. Китель долго искали, пока какой-то гигант, тоже старший сержант из хозчасти, не одолжил Семейкину свой, предварительно отколов с него орденскую колодку.

Чужой китель был Семейкину велик, рукава смешно свисали, левое плечо сползало, стоило Семейкину пошевелиться.

Фотограф-грузин, прицелившись в Семейкина объективом фотоаппарата и нырнув под чёрное покрывало, сказал оттуда: «Ничего, сильный получишься, широкоплечий. Только плечами пока не двигай. И вообще ничем не двигай. И не моргай…»

Потом Семейкин у того же гиганта старшего сержанта встал на продуктовое и вещевое довольствие, получил талоны на питание, направление на устройство в общежитие облисполкома и встал на комсомольский учёт. Семейкин пообедал в столовой управления (борщ из молодой свёклы к моменту появления в столовой Семейкина уже весь съели, ему пришлось довольствоваться ячневой кашей с селёдкой и компотом). Свастика на дне тарелок его всё ещё смущала, но другие товарищи обедающие, за которыми подсмотрел Семейкин, на неё не обращали никакого внимания.

Через час в строевой части ему торжественно вручили новое тёмно-малиновое удостоверение. На фотографии он действительно получился широкоплечий. Но никак не сильный. Шея торчала из большого горла кителя, на ней, на шее – неестественно маленькая голова. Потом Семейкина отправили на склад, получать оружие. Он с трудом нашёл среди развалин старый гараж, наскоро переоборудованный в склад хозчасти управления МВД. Там ему выдали пистолет ТТ, две запасные обоймы к нему.

С пистолетом и удостоверением сотрудника отдела по борьбе с бандитизмом Семейкин почувствовал себя лучше. Его уже не пугал этот странный город с его развалинами и немцами. Старшему сержанту советской милиции Андрею Семейкину было чем ответить Кёнигсбергу, если что. Властью и пистолетом, выданным этой властью.

Общежитие облисполкома располагалось на улице Прямой. Ориентир – главпочтамт. Это было хорошо, Семейкин должен был отправить телеграмму Дарье. Волнуется ведь… Что же она хотела сказать в тот день?

Над входом в главпочтамт висел кумачовый лозунг «Трамвай – народная стройка! Принять в ней участие – патриотический долг каждого!»

Взяв у окошка бланк телеграммы, Семейкин отошёл к высокой стойке с наклонной столешницей, макнул перо в чернила, написал: «Доехал хорошо тчк оглядываюсь тчк скучаю тчк»

Тут Семейкин задумался.

Надо ли писать «оглядываюсь»? А если написать «оглядываюсь», поймёт ли Дарья, что он оглядывается на предмет приезжать ей в Кёнигсберг или пока повременить? А если НЕ написать «оглядываюсь», не обидится ли Дарья? Мол, приехал, а о её переезде даже и не думает? Или вот «скучаю» надо писать? Может, в свете несостоявшегося серьёзного разговора, это «скучаю» уже неуместно?

Семейкин принял решение, макнул ручку в чернильницу, чтобы вычеркнуть ненужное слово.

– Товарищ, вам ручка ещё нужна?

Семейкин оглянулся. Длинные тонкие губы. Глаза, спрятавшиеся за толстыми линзами очков. Майорские погоны, пришитые к солдатской гимнастёрке. То ли улыбка, то ли нет. Олег Ильич из команды не менее странного полковника Брюсова. Совершенно гражданский майор, знающий, почему дед и баба плакали, когда Курочка Ряба снесла им золотое яичко, но не знающий, какой рукой Устав Красной армии требует отдавать честь.

Они быстро отправили свои телеграммы, вместе вышли из здания почты, медленно пошли по разрушенной улице, болтая. О том, как сильно разрушен город, как тяжело его восстанавливать, как много немцев в нём живёт, о том, что их скоро будут выселять. И о том, что город очень красивый, даже разрушенный. Семейкин наконец-то решился и задал вопрос, плотно поселившийся в извилинах его мозга.

– С этой Курочкой Рябой, – Олег Ильич протёр стёкла своих очков носовым платком, – всё очень непросто… Понимаете, Андрей, до нас эта история дошла в сильно искажённом виде. Это вообще очень мощный мифологический текст…

Семейкин недоверчиво посмотрел на Олега Ильича: не разыгрывает ли его этот умник, не смеются ли над ним? Ну чё там мифологического?

Олег Ильич утверждающе кивнул головой: «Этот сюжет есть не только у восточных славян, но и у румын, литовцев и латышей. Там много загадок. Например, в оригинале сказки из-за того, что Курочка Ряба снесла золотое яйцо, много чего происходит… Не только бабка и дедка плакать начинают.

Деревья листья сбрасывают, поп косу себе отрезает, церковные книги рвёт и церковь поджигает. Видите ли, Андрей, там всё на символах построено, и если знать, что это всё означает, то…»

Олег Ильич закурил, в задумчивости выпустив дым в небо.

– Там символ на символе и символом погоняет, – продолжил Олег Ильич. – В смысле символичности – это очень «густой» текст.

Олег Ильич усмехнулся.

– Например, – он значительно пустил струю дыма в небо, – мышка в этой истории бегает не просто так. В славянской мифологии мышка живёт и в нашем, и в подземном мире. Она – посредник между живыми и нашими умершими предками. И не случайно именно она, махнув хвостиком, разбивает золотое яичко, которое дед и бабка не могли разбить, как они его ни били…

Олег Ильич снова достал портсигар, прикурил от догоравшей папиросы новую, неожиданно схватил Семейкина за руку: «Мышка бежит через порог. Понимаете? Через Порог! Это очень важно! Раньше славяне хоронили под порогом умерших предков, чтобы те охраняли дом от чужих. Знаете традицию на руках вносить в дом невесту? Мол, таким образом жених демонстрирует силу или что он свою жену на руках носить будет. Это уже новое придумали. Раньше он её через порог переносил, потому что предки, дом стерегущие, могли не разобраться и не пустить чужую на свою территорию… А помните, у Пушкина, «там царь Кощей над златом чахнет…» Или царство Аида, царство мёртвых у древних греков? Там всё из золота. У древних золото – это…»

Визг тормозов. Рядом с ними остановился, заехав на тротуар, «виллис». В машине – полковник Брюсов и лейтенант в фуражке с васильковым верхом..

– Олег Ильич, дорогой, – Брюсов заёрзал на заднем сиденьи, подвигаясь. – А мы вас с товарищем Лопатко на почте ищем. Думаем, куда это вы запропастились. Хорошо, что товарищ Лопатко, – Брюсов кивнул головой на лейтенанта за рулём, – вас на тротуаре заметил. Садитесь скорее. Давайте, голубчик, потом с товарищем добеседуете. Солдата пьяного поймали, а у него в вещмешке икона… В золоте и штамп стоит: «Александру Третьему от купцов Первой гильдии». Такая же в Царскосельской церкви была…

– Ну, – с сожалением сказал Олег Ильич, протягивая Семейкину руку для рукопожатия, – в другой раз. Приходите, будет время, в политотдел 11-й армии, там нас любой покажет…

Олег Ильич нелепо, через борт, залез в «виллис», лейтенант госбезопасности Лопатко, сидевший за рулём, нажал на педаль газа. Они свернули в ближайший поворот.

Общежитие только что созданного Кёнигсбергского облисполкома располагалось в здании бывшей страховой компании «Штайн, Машпетр унд зёне». На входе в общежитие Семейкина встретила Антонина Фаддеевна, комендант общежития. Была она женщиной крупной, одетой в чёрное платье с белым бантом на груди. На плечах – солдатский ватник защитного цвета, на ногах – кирзовые сапоги, а на голове – самая настоящая дамская шляпка. Как на фото из журнала «Работница», только лучше. С вуалькой, в тулье украшенная искусственными красными розами.

Комендантша показала Семейкину его койко-место в комнате, где стояли три застеленные койки, три тумбочки, стол и стул. Она же вручила Семейкину ключ от двери, который надо было оставлять внизу, у неё, если уходишь. К ключу была приварена цепочка, с другой стороны цепочки – гильза от «сорокапятки», чтобы ключ не потеряли и не унесли.

Постельное бельё Антонина Фаддеевна обещала принести через час – другой, так как сдала его в «прожарку от вшей». Показав Семейкину туалет в конце коридора и предупредив, что в комнатах курить строго запрещено, Антонина Фаддеевна ушла по своим делам, опустив на шляпке вуаль.

Семейкин сел на койке, открыл дверцу тумбочки. Она была пуста. Только в самом углу лежал сложенный вчетверо листок бумаги. Это было письмо, оставленное прежним хозяином. Крупным детским почерком он писал:

«Привет из трижды проклятой Германии! Доброго дня моя жена Маруся и дочка Лидуся! Передавайте от меня привет всем сродственникам и знакомым. Маруся! Я вчера послал тебе посылку. В посылке послал следующее: полуботинки, пару подошв, платье чёрное, халат белый, брюки мужские, а в карманы к ним положил пару платочков…»

Сверху в недописанном письме стояла дата. Письмо начали писать три дня назад. Семейкин вспомнил два перечёркнутых в правых углах чёрными полосками фотопортрета на входе в управление милиции. Зубин и Пантелеев, убитые при ликвидации банды Малофеева два дня назад. Интересно, кто спал на этой, теперь его, старшего сержанта милиции Семейкина, койке? Зубин или Пантелеев? И надолго ли эта койка будет его?

В комнате была радиоточка. Семейкин воткнул в розетку вилку с переплетённым в косичку электрическим проводом. «Тарелка» на стене заговорила бодрым мужским голосом:

«…Настроение трудящихся города здоровое, патриотическое, показывающее своими трудовыми подвигами стремление выполнить Сталинский план хозяйственного и культурного строительства советского Кёнигсберга…» Дальше «тарелка» захрипела. Семейкин выключил «тарелку», завалился на койку… Неизвестно, сколько он спал. Его разбудили шаги и голоса в гулком коридоре. Двое мужчин разговаривали на ходу. Неожиданно один из них, уже возле самой двери комнаты Семейкина, запел: «Кто может сравниться с Матильдой моей! Сверкающей искрами чёрных очей, как на небе звезды осенних ночей!» Второй засмеялся и зааплодировал. Дверь распахнулась.

– О! Новый сосед!

Высокий, лет тридцати, в пиджачной паре, плечи пиджака подбиты ватой, обшлаг левого рукава обтёрхан и заштопан не совсем попадающими в тон суровыми зелёными нитками, под пиджаком – застиранная рубашка, отложной воротник которой по моде покрыл воротник пиджака. На горле вошедшего, под воротником его рубашки, полинявшим удавом свернулся шейный платок, раскрашенный красным и жёлтым. Импозантный мужчина прижимал к груди мятый комплект постельного белья, сильно пахнущий какой-то химией. Это был комплект белья и одеяло для Семейкина, «прожаренные от вшей». Его передала снизу комендантша Антонина Фаддеевна. Импозантный бросил серый ком из двух простыней, наволочки и немецкого солдатского одеяла на койку Семейкина, протянул руку: «Михаил. Сташевский».

От мужчины сильно пахло огуречным лосьоном. Сташевский заметил, как Семейкин втянул носом воздух, и улыбнулся: «Это я грим снимал. После генеральной репетиции. Я – актёр театра Красной армии. Ты, товарищ, ещё Лёньку не нюхал!»

Сташевский засмеялся, повернулся к двери и сделал приглашающий жест стоявшему за ним человеку. Грязный, в пятнах, немецкий армейский комбинезон со споротой нашивкой в виде раскинувшего крылья орла, наглухо застёгнут, из воротника торчит тонкая шея, на ней – нереально большая лысая голова с оттопыренными ушами и виноватыми глазами. Молодой человек в комбинезоне перешагнул порог, и в комнате сразу запахло свежим асфальтом.

– Леонид, – сказал человек, протянул Семейкину руку и добавил, – Кёноблушосдор.

– Что? – не понял Семейкин. – Как, говоришь, фамилия?

Сташевский рассмеялся, Леонид со странной фамилией виновато пожал плечами: «Не… Фамилия у меня простая – Титов. Я мастером работаю в Кёнигсбергском областном управлении шоссейных дорог. Месяц назад создали. Кёноблушосдор сокращённо…. Вот асфальтом и пахну…»

Для начала Сташевский поинтересовался, куда делся их прежний сосед, с которым они толком и познакомиться не успели. Семейкин пожал плечами: он второй день в городе, только приехал, ничего не знает…

Титов ушёл умываться. Сташевский, развалившись на своей скрипящей кровати, заговорил о работе. Рассказал, что театр Красной армии, обслуживающий войска Кёнигсбергского особого военного округа, расположили в бывшем немецком офицерском казино на краю города. И что скоро труппа начнёт репетировать «Парня из нашего города» Константина Михайловича Симонова, а пока труппа ездит по воинским частям в качестве агитбригады.

Пришедший умытый Титов с удовольствием включился в разговор. Разумеется, он с вдохновением заговорил о своей работе. Он рассказал, что его очень волнует состояние дорог, многие дороги здесь разбиты, а многие – повышенного качества, как их строили немцы – непонятно, у нас совсем по- другому строят… И что на словах все понимают важность хороших дорог, а на деле… И что только вчера областное управление наконец-то выделило для варщиков битума 15 пар обуви на деревянной подошве, и что в дорожные рабочие из-за нехватки персонала берут кого ни попадя, в том числе и морально разложившихся, спекулянтов, растратчиков, а также женщин из немецких публичных домов…

Семейкин рассказал, что он из Ярославля, работает в милиции… Сташевский, сев по-турецки на своей истерично взвизгнувшей растянутыми пружинами койке, спросил Семейкина: «Слушай, а что там с этой девушкой… Ну, которая у Иисуса Христа? С маргаринового завода…»

Семейкин про девушку у Иисуса Христа ничего не знал. Тогда Сташевский и Титов полушёпотом рассказали ему то, о чём уже несколько дней говорил весь город.

Одна женщина возвращалась ночью с работы. То ли с катушечной фабрики, то ли с вагонзавода, то ли со струнно-бетонного, то ли с маргаринового. По дороге в Воздушный посёлок, где лётчики живут, на католическом кладбище, прямо возле памятника Христу, несущему свой крест, пристали к ней двое парней. Русские. Сумочку отняли и плащ с неё сняли. Идёт она, плачет. Вдруг видит двух мужчин. Солидные такие. Подбегает женщина к ним, так, мол, и так, помогите, парни эти вон туда побежали.

Мужчины спрашивают: «Опознать сможешь?» Она им отвечает: «Смогу». Тогда один из мужчин выхватил бритву и полоснул женщину по глазам!

– Она беременная была, – добавил пахнущий свежим асфальтом Титов. – Я сам слышал, бабы на работе говорили…

– Не-ет, – махнул на него рукой Сташевский. – У неё свадьба неделю назад была. Вышла замуж. За лётчика, Героя Советского Союза…

Семейкин ответил, что ничего про это не знает, потому что он в хозчасти фуражки-пистолеты считает, но если такое преступление и было, то обязательно найдут… На том товарищи совместно проживающие и легли спать.

В общем здоровое состояние

Утро началось с общего собрания начальственно-оперативного состава управления Кёнигсбергской рабоче-крестьянской милиции, который собрали

в одном из гулких залов управления. Собрание вёл седой майор из политотдела.

– Руководимые и направляемые верным словом Коммунистической партии, – при этих словах читающий по бумажке седой майор посмотрел на заднюю стенку зала, где проходило собрание. На ней висели портреты Берии и министра МВД Круглова, под портретами – кумачовый лозунг: «Советская милиция – слуга своего народа!», – вдохновляемые неустанной заботой великого Сталина, кёнигсбергские милиционеры в трудных условиях продолжают работу по очистке области от уголовно-преступного элемента…

– Представляешь, Семейкин, – сидевший рядом с Семейкиным Акулинушков прижался к нему плечом и, дыша какой-то невкусной едой в ухо, зашептал, – вчера взяли двоих рабочих «Кёнигсбергэнерго»… Они больше десяти раз совершали уход с предприятия в рабочее время и производили ограбление немецкого населения в смежных населённых пунктах. Ни разу за прогул к уголовной ответственности привлечены не были. Такой у них там учёт рабочего времени…

– Настроение и организационное состояние нашего коллектива – в общем здоровое. Вместе с тем, – переходя ко второй, критической части своего доклада, седой майор повысил голос, – в нашей самоотверженной работе имеются отдельные недостатки…

– Там всё просто, – продолжал Акулинушков. – Мы их по горячим следам взяли. Немка ограбленная до комендатуры добежала, крик подняла. Так и работаем. Если по горячим следам не взяли, пиши пропало. Может, на каком другом убийстве попадутся… А эти военные? С ними просто беда. Друг за друга – горой. Понятное дело, столько вместе нахлебались, пока мы, по их мнению, в тылу отсиживались… У тебя таких дел к концу недели штук пятнадцать будет. Но ты не суетись. За убитых немцев начальство особо не спрашивает. Нам бы с русскими убитыми разобраться…

– Милиционер Гаврилов, – седой майор сделал паузу, налил из графина на трибуне стакан воды, выпил, продолжил, – встал на путь морального разложения, пьянства и невыхода на работу. Седьмого числа напился, прибыл в расположение, учинил дебош и драку, оскорбил командира взвода всякими нецензурными словами, разбил стекло на письменном столе. За свои действия получил строгое взыскание, дело передано в инспекцию по личному составу…

– А ещё, – Акулинушков опять прижался плечом к плечу Семейкина, но договорить не успел.

– Ты мне, Акулинушков, нового сотрудника своими настроениями не заражай…

Крюков. Он вошёл в зал через заднюю дверь, неслышно сел позади Акулинушкова и Семейкина и подслушал их разговор.

– Сегодня – немцы, а завтра… – Крюков наклонился ближе к двум головам своих подчинённых. – Где немцы, там и русские… Вопрос времени…

Раздались аплодисменты. Седой майор закончил свой доклад: «Есть вопросы, товарищи?»

– Есть! – неожиданно и громко крикнул Акулинушков.

– Бля! – сказал в наступившей тишине Крюков, откинувшись на спинку своего стула. – Начинается… Договаривались ведь!

Но было уже поздно. Акулинушков встал, прокашлялся и начал: «Я вот по какому вопросу. Личный состав не получает долгое время табак, соль, спички, мыло и другие предметы первой необходимости…»

Наступила тишина. В ней было слышно, как седой майор напрягся и побагровел. Клацнув стеклянной пробкой от графина, он снова налил себе воды в стакан, поднёс к губам, но пить передумал, резко поставил стакан на полку трибуны. Вода из стакана возмущённой волной выпрыгнула на обшлаг майорского мундира. Отряхивая рукав, майор прошипел: «Вы, товарищ, из нашего политического мероприятия хозяйственный балаган не устраивайте. Вам Родина честь оказала, доверила советскую власть в новой советской области защищать, а вы что же? Как фамилия?!»

Акулинушков ответить не успел. Дверь в зал распахнулась. Милиционер с красной повязкой с надписью «дежурный» на руке, не обращая внимания на седого побагровевшего майора, громко объявил: «Товарищи! На «Пяти палатках» – взрыв, бомба. Люди погибли…»

Дежурный милиционер пошарил глазами в зале, столкнулся взглядом с Крюковым и утвердительно кивнул головой: «Николай Андреевич, похоже, по вашей части…»

В зале задвигали стульями, загудели голоса, люди потянулись к выходу. За их спинами Крюков схватил Акулинушкова за рукав, толкнул за собой к распахнутым двустворчатым дверям.

– Повезло тебе с этим взрывом, – сказал Акулинушкову мужик в пиджаке и кепке, всё собрание дремавший возле окна. Семейкин видел его вчера во дворе управления, ему этого мужика показал из окна своего кабинета Крюков. Семейкин вспомнил фамилию мужика – Ржавчин, тот, который контуженный…

Ржавчин хлопнул Акулинушкова по плечу: «А то политоделец сейчас разнёс бы тебя фугасным снарядом своего политотдельского слова!»

– Всё! Хватит! – Крюков не выпускал из рук рукав пиджака Акулинушкова. – Едем на место. Семейкин – с нами! Хватит уже обустраиваться, работать пора!

Бомба

Эта была та самая синяя «эмка». В ней уже сидели криминалист Аринберг и водитель Семёнов. Ржавчин вальяжно развалился на переднем пассажирском сиденьи с офицерским планшетом на коленях, Аринберг, вжался в угол на заднем, заранее освободив место для других пассажиров. На коленях у него стоял небольшой потёртый «докторский» чемоданчик.