Кисет с землёй и кровью

На «с». Или на «ш»…

С неба звездочка упала, прямо Гитлеру в штаны. Что там было – всё отбила, хуже атомной войны!

Слова частушки, громко спетой в коридоре тонким голосом ребёнка, пролезли в щель под дверью кабинета начальника приёмника-распределителя для детей и подростков.

– Анька Волковская, – спокойно сказала удивлённым Крюкову и Семейкину толстая, рыжая в веснушках начальница приёмника-распределителя, – она же – «Анька-артистка». Лет тринадцать ей. То ли русская, то ли полька, то ли литовка, то ли белоруска… Она сама не знает. Собак любит! Поёт на рынках, подворовывает… Проститутка малолетняя. Мы её во время каждой облавы берём. Отправляем в детский дом, она оттуда сбегает. Мы её снова берём, она снова сбегает.

– Хайль Гитлер! – другой детский голос донёсся из коридора так неожиданно, что Семейкин вздрогнул.

– Немчурёнок, – спокойно прокомментировала начальница, – всё воюет, ушлёпок, за своего малахольного…

В «предбаннике»-коридоре дети, русские и немцы, пойманные во время очередной милицейской облавы, начали ругаться между собой на русском и немецком.

Начальница вылезла из-за своего стола, распахнула дверь в коридор и рявкнула в крики детских голосов так, что вздрогнул и Семейкин, и Крюков:

«Генук, вашу мать! Ну-ка, зитцен все!»

Немецко-русская ругань прекратилась. Начальница снова «взяла верхнюю ноту» и обрушилась на растерянного молодого милиционера в коридоре: «А ты что смотришь?! Ты не смотри, что дети! Ты смотри в суть! Вон прошлый раз Малахов девочку пожалел, по головке погладил, а она у него служебный наган украла. Ты не смотри, что дети, тут некоторые хуже фашистов. А немчурята – так фашисты и есть. Так что, если что, хватай за рукав и на место!»

– Да страшно мне их хватать, – начал оправдываться молоденький милиционер, – с них вши сыпятся, как снег с ёлок в Сибири…

– Тогда не хрен на службу в милицию было идти, – поставила милиционера на место начальница, – Если чистоту любишь, в хирурги надо было идти, там чистота стерильная. Что, в хирурги не берут? Тогда делай свою работу, как положено!

И она громко захлопнула дверь.

– Сволочи, а не дети! – начальница водрузила своё грузное тело обратно за стол. – Приводят пацана, немца, лет 12. Грязный весь, завшивленный. Камнями в пьяного солдата кидался. А на курточке у немца – нашивка за уничтоженный танк. Спрашиваю: твоё? Моё, с гордостью говорит, руку тянет и орёт «Хайль Гитлер!». У меня отец под Белгородом в танке сгорел, а я этого говнюка должна отмыть, в школу отвести и в детдом пристроить, чтоб ему хорошо было. А тут ещё наши поехали. Европейский город посмотреть, да немцев пограбить – поворовать. Вон, полный предбанник забит. Под вагонами едут. Или закапываются в железные гайки с болтами, их для ремонта «железки» в Кёнигсберг платформами везут. А неделю назад приехали на картонно-бумажную фабрику 40 воспитанников детдомов, учащиеся фабрично-заводского обучения со всего Советского Союза, а их руководство встретить забыло. Так они прямо с вокзала разбежались. Собираем по всей области….

Семейкин спросил, не слышала ли начальница чего-нибудь про некоего пацана с кличкой Сипопед. Ну или как-то так.

– Про Сипопеда ничего не слышала, – начальница порылась в своих бумагах. Семейкин разочарованно почесал затылок. Начальница сочувственно пожала плечами. А потом оживилась.

– А вот со шнырём по кличке Лисапед очень даже хорошо лично знакома, – сказала начальница. – Он, кстати, из этой партии разбежавшихся был. Невысокий такой, кряжистый. Рыжий. Голиков его фамилия. Он из Горького. Хитрый чёрт, наглый. Читать любит, романтик хренов… Он в фабричном общежитии, куда мы отловленных несовершеннолетних определили, сразу отметился – вынес и продал инструменты струнного оркестра. На чём мы с ним и познакомились. Комендантом в этом общежитии майор Сковородин. Товарищ надёжный, фронтовик.

– Работает? – Крюков кивнул на телефон на столе начальницы…

Поколение, преданное…

Майора Сковородина демобилизовали из армии по ранению. Он потерял кисть правой руки во время боёв за Пиллау в конце апреля 1945-го. Возвращаться ему было некуда. Семья погибла в Сталинграде, во время летней бомбёжки 1941 года, от дома ничего не осталось. Он остался в Кёнигсберге. Как партийного, политотдел 11-й гвардейской армии бросил его на руководство молодёжным общежитием.

Жил Сковородин в своём кабинете. Здесь кроме причудливого круглого столика, трёх «разнокалиберных» стульев и одной табуретки с металлическими ножками стояла железная солдатская койка, аккуратно застеленная. На стене висел портрет Сталина. Под ним – плакат.

На плакате старый мастер в спецовке и кепке, в очках, с удовлетворённой улыбкой замерял штангенциркулем только что выточенную на станке молодым фэзэошником деталь. Фэзэошник стоял рядом и с волнением смотрел на мастера. Подпись под плакатом гласила : «Будешь мастером!»

Другой плакат висел прямо над койкой майора Сковородина. На нём широкоплечий седой мужчина с русыми усами, с орденской колонкой на коричневом пиджаке, сдвинув брови, серьёзно смотрел вдаль, обняв за плечи такого же серьёзного пионера в красном галстуке и комсомолку с комсомольским значком на платье с выпирающими острыми грудями. На красном фоне над мужиком с пионером и комсомолкой большими жёлтыми буквами было написано «ВКП(б)», а на белом фоне под плакатом чёрным шрифтом шёл лозунг: «Воспитаем поколение, беззаветно преданное делу коммунизма!»

– Вот я так и знал, что с этим Лисапедом добром не кончится, – майор Сковородин рубанул воздух перед собой чёрной ладонью протеза, торчащего из рукава кителя. – Сволочь он редкостная…

– Где он сейчас? – строго спросил майора Сковородина Крюков.

– Хотел бы я знать, – пожал плечами майор Сковородин. – Он уже несколько дней в бегах. Ни в школу не ходит, ни на завод, на слесаря обучаться. В общежитии его давно никто не видел. Сам сбежал с трудового фронта, так ещё и пятерых пацанов с собой подбил, несовершеннолетних…

– Расскажите нам о нём, – попросил майора Сковородина Крюков.

– Сволочь редкостная, – начал свой рассказ майор Сковородин, – даже для моих подопечных. А они те ещё черти. На работу и с работы строем ходят. Так могут выскочить из строя, сорвать шапку или сумку с прохожего, и опять в строй. Попробуй сунься! Или камнями в проезжающий автотранспорт кидаются по команде. Развлечение такое… С работы уйти могут, когда вздумается. Где шляются, чем занимаются – неизвестно…

– На фронте проще было, – продолжил Сковородин, удивительно быстро свернул одной левой самокрутку, закурил, многозначительно выпустил в потолок струю дыма, – понятней. Тут свои, а там, – майор кивнул в окно, – чужие, враги. А здесь? Вроде свои, а я к ним спиной поворачиваться боюсь… Дикие они, как звери. У меня из сорока девяти воспитанников в следующие классы переведены лишь двадцать семь человек… Остальные – второгодники. 21 человек – ослабленные, с остаточным рахитом, а нас снабжают по пятой категории. То этого нет, то другого. Знаете, куда прежний комендант делся? Я у него даже дела не принимал. Ему во время урока гранату в класс кинули. Он упал, своим телом гранату накрыл. Чтобы пацанов осколками не посекло.

А они ржут! Граната учебной оказалась. Директора в госпиталь увезли. С сердцем. Он потом сюда возвращаться отказался. Когда меня прислали, я сразу порядок стал наводить. Карцер организовал, особо активных нарушителей без ужина стал оставлять. Ну отвесил кое-кому пару затрещин… Так мне сверху указали на антипедагогические методы и выговор по партийной линии влепили. А как с ними по-другому? Ну вот как? Нельзя с ними по-другому! Я им здесь струнный оркестр решил организовать. Ну чтобы не скучали. Как я эти балалайки доставал – отдельная история. Так они после первой репетиции весь инстрУмент растащили и продали. Под руководством Лисапеда. На продаже государственных инструментов его и поймали. На рынке во время облавы… Не доказали ничего. И опять к нам…

Майор пристально посмотрел в глаза Крюкова, в сердцах махнул своей ненастоящей чёрной ладонью: «…Вы ведь по поводу портрета интересуетесь? Мне завхозиха наша говорила, что молчать не будет, всё равно сообщит, куда следует… Сообщила, видать… Так я его сохранил… Как вещественное доказательство, разумеется… Уверен, что Лисапед это сделал, больше некому. Я Лисапеда несколько раз в карцер сажал. Ну он мне и отыграл… Хорошо, что перед самой комиссией в мальчиковую спальню зашёл, под койку воспитанника Татаринова заглянул, а там…Сейчас я вам покажу…»

Майор Сковородин вылез из-за своего круглого стола, попросил Семейкина подвинуться, подошёл к своей солдатской койке, застеленной солдатским же одеялом, полез под матрас, достал оттуда прямоугольный свёрток. Что-то плоское было завёрнуто в полотенце, полотенце несколько раз перевязано бечёвкой. Узел бечевки был заклеен квадратиком бумажки, на бумажке стояла печать «Общежитие для молодёжи Целлюлозно-бумажной фабрики № 1».

Перерезав бечевку перочинным ножиком с перламутровой ручкой, Крюков сорвал печать, развернул полотенце…

– Ох! – сказал Крюков.

– Вот-вот, – сказал майор Сковородин.

Портрет вождя

Это был портрет Сталина. На портрете кто-то пририсовал вождю синим химическим карандашом рога, под левым глазом – фингал, а также нарисовал пар, идущий у вождя из ушей.

– Портрет безнадёжно испорчен по политическим мотивам, – сказал майор Сковородин, почесав плохо выбритую правую щёку своей чёрной рукой, – а он у меня на балансе числится… Пришлось акт составлять. А при составлении акта надо трёх ответственных… Завхозиха даже в обморок упала, когда увидела… Подписывать не хотела… Оно и понятно – такое дело…

– Думаете, он? – переспросил Крюков, забирая у Семейкина безнадёжно испорченный по политическим мотивам портрет.

– А кто же ещё? – ответил Сковородин. – У меня информация точная. Всё рассчитал, гондон. Придёт комиссия из Управления по гражданским делам, а тут такое дело… Я политически зверски испорченный портрет случайно обнаружил. Папку уронил, под койку воспитанника нагнулся, а там… Лисапед бы его потом комиссии подбросил. Или бы на стенку вернул. Заходит комиссия, а там…

Майор Сковородин откинулся на стуле, посмотрел в окно, на шпиль кирхи, торчащий из руин, и сказал: «Когда Лисапеду его бандиты сообщили, что портрет мною найден и изъят, он в бега и кинулся. Вместе с ними, разумеется, с бандитами. Даже обеда не дождались… А у нас макароны по-флотски были… Хотя, какие там, «по-флотски»… Там от «по-флотски» только макароны остались…»

Майор Сковородин свернул ещё одну самокрутку, так же ловко, одной левой, закурил, щёлкнув самодельной зажигалкой, стоящей на столе, сделанной из гильзы, тоскливо посмотрел в окно.

Крюков со вздохом встал, за ним встал со своего стула Семейкин. Крюков по привычке протянул майору Сковородину руку для прощального рукопожатия. Сковородин удивлённо и зло посмотрел на Крюкова, в ответ протянул свою, искусственную. Крюков, не изменившийся в лице, несколько раз потряс чёрную руку майора.

Когда Крюков и Семейкин уже были в дверях, Крюков спросил: «А откуда у вас точная информация, что это Лисапед портрет Сталина испортил?»

Несколько секунд Сковородин и Крюков смотрели друг другу в глаза. Наконец Сковородин сказал то, о чём Крюков и Семейкин уже догадались: «А я к ним в банду осведомителя заслал… Циркуля. Этот мне врать не будет…»

– Какого Циркуля? – спросил майора Крюков.

– Штангена, – с усмешкой ответил майор Сковородин, – воспитанника Завьялова Валентина. Очень, кстати, умный мальчишка. Правильный. Неиспорченный. В комсомол его принимать хотели. Литературу очень любит. Мы его сочинение на тему «Великий русский поэт Пушкин» на общегородской конкурс отправить хотели, вот… Тетрадочка его. Он её сам изготовил. Нет у нас тетрадей, детишки на уроках на полях немецких газет пишут… А этот постарался…

Майор Сковородин порылся под столешницей своего круглого стола, достал тетрадку, протянул её Семейкину, который стоял ближе к столу. Самодельная тетрадка была изготовлена из немецких листовок. Воспитанник Завьялов по прозвищу Циркуль аккуратно разрезал их и скрепил самодельными скрепками, сделанными из ржавой проволоки. Завьялов-Циркуль писал на обратной стороне листовок.

Семейкин перевернул страницу. На ней пёс с оскаленной пастью, высунутым красным языком, с которого капала слюна, и на котором было написано готическими буквами «Der Bolschewismus», стоял над окровавленным человеческим черепом. На обратной стороне листа, исписанного круглым детским почерком, Семейкин прочитал первый попавшийся абзац: «…Широту творчества Пушкина тов. Сталин противопоставил гитлеровской культуре с её расистской теорией, которая основной задачей ставила завоевание мирового господства и уничтожение всех культур и наций. Товарищ Сталин говорил в 1941 году: "И эти люди, лишённые чести и совести, люди с моралью животных, имеют наглость призывать к уничтожению великой русской нации, нации Плеханова и Ленина…» Нас, будущих строителей коммунизма, борцов за Свет и Счастье народа, воодушевляет Пушкин, вместе с Пушкиным мы повторяем: “Да здравствует солнце, да скроется тьма!»

– А можно с этим вашем Циркулем побеседовать? – спросил Семейкин.

– Нет, – ответил Сковородин. – Он вместе с бандой сбежал. От этих пацанов всего можно ожидать, не соображают ни хрена! Короче, сбежал… Вот дурак. Он не от нас сбежал. От счастья своего сбежал, от светлой жизни своей…

Майор Сковородин посмотрел в окно, вздохнул и печально сказал: «Короче, плохо всё… Не знаю я, что делать…»

– Работает? – Крюков кивнул на телефон на столе коменданта…

Крюков позвонил в Первую комендатуру, попросил передать товарищу Акулинушкову из ОББ, что…

Дежурный комендатуры Крюкова слушать не стал. Он сообщил, что товарищ Акулинушков только что подошёл и может принять сообщение сам.

– Ну, тут это, дело такое… – Акулинушков явно не знал, как лучше сообщить плохую новость начальству. – Ну… Увидел прораб наших пацанов и начал орать: вот они, мелочь пузатая, держи их! Ну, они – бежать. В развалки. Я – за одним. Он шустрый такой, нырнул в трубу какую-то в развалках, я туда не пролез… Ушёл пацан… А второй… Его товарищ Ржавчин за плечо схватил… Ну…

– Ну? – Крюков не выдержал возникшей паузы.

– Ну его этот рыжий за палец и укусил. Прямо до кости, всё ржавчинское мясо содрал. Матвей Николаевич в амбулаторию поехал, зашиваться… Крови много потекло у него из пальца, пацан этот, рыжий, у него Лишапед погремуха, вену на пальце Ржавчину прокусил…

– Откуда знаешь, что Лишапед?

– А когда прораб орать начал, второй, который не рыжий, крикнул: «Лишапед, менты, тикаем!»

Ниточка, висевшая на ниточке, оборвалась…

Что делать?

Остаток дня группа Крюкова просидела в управлении, разрабатывая дальнейший план оперативных мероприятий. Это «разрабатывая план дальнейших оперативных мероприятий» звучит очень серьёзно и солидно, но вся «разработка» сводилась к судорожному поиску ответа на один вопрос – что делать?

Всё, что можно, опергруппа уже сделала: разослала ориентировки во все комендатуры и отделения милиции, договорилась о совместных облавах с детской комнатой милиции, и так «под завязку» набитой пойманными рыжими пацанами, русскими и немцами; поговорили с коллегами из ОБХСС, чтобы они тряханули известных и неизвестных, только что пойманных на «толкучках» перекупщиков-спекулянтов…

Люди, составляющие кособокую и тяжёлую машину под названием «охрана социалистического правопорядка» в советском Кёнигсберге, перегруженные своими неотложными делами, трясли, задерживали, рыли, жали, накрывали. И всё безуспешно. Более того, немало участников поисков понимало, что многие из проводимых мероприятий изначально не имеют смысла и проводятся только для «массовости» и последующего отчёта начальству. Например, облавы в развалках. Прочесать их как положено было невозможно физически, знающему развалки человеку уйти от облавы в них, как сказал Ржавчин, «как два пальца об асфальт». Солдаты комендантских взводов в развалки лезли неохотно, там можно было легко нарваться на ржавые и не очень мины, снаряды, гранаты, провалиться в подвалы, заблудиться…

В полпервого ночи, не придумав ничего, решили лечь спать, чтобы утром всё обдумать на свежую голову. Акулинушков предложил Семейкину переночевать у него в шкафу в кабинете. Семейкин с радостью согласился.

В кабинете они снова положили шкаф с резными чертовыми головами на пол, застелили его бумагами. Пока Акулинушков бегал в дежурную часть за немецким солдатским одеялом, Семейкин прочитал ориентировку, приклеенную на стене кабинета. В ней сообщалось, что за совершение особо тяжких множественных преступлений разыскивается немецкий подданный Герхард Зоммер, бывший лейтенант вермахта. Рост, вес, цвет волос, лицо овальное и так далее. Чернилами на ориентировке было написано от руки: «Фрикадельки». И три раза подчёркнуто.

На немецком солдатском одеяле, на краю его колючего серого полотна, было написано непонятное немецкое слово «Beine». Подтянув это самое «Beine» под самый подбородок, Семейкин сразу же заснул. Ему приснился сон.

Гигантская Курица Ряба бежала за микроскопическим, не больше муравья, Семейкиным, пытаясь его склевать. А он убегал, лавируя между деревьями, почему-то соснами, возмущённо качавшими кронами. На огромной Курице Рябе сидела Таисия Павловна, учительница русской словесности из ярославской «Школы имени Пролетарского Труда». Голая. Абсолютно. Та самая, которая выгнала его из класса, когда Семейкин поднял руку и спросил, какого хрена дед и бабка из сказки «Курочка Ряба» плакали, когда эта курица подкатила им золотое яичко? И какого хрена пытались его разбить? А ещё он её хотел. Учительницу, никак не Курочку Рябу. Каждый день, перед сном, он представлял, как он её. И не только перед сном. По утрам – тоже. Ну и после обеда. Но перед сном он её – всегда. Он представлял, как он её в школе, прямо на парте, в школьном саду, дома, когда родители на работе, и один раз на пару с другом Петькой. За последнюю мысль Семейкину было стыдно целую неделю. Он даже наорал на ничего не понимающего Петьку и перестал с ним общаться… А потом вместо Таисии Павловны на урок родного языка и чтения пришла некрасивая и старая Анна Павловна. Выяснилось, что Таисия Павловна уехала на Дальний Восток, к жениху – командиру Красной армии.

Но в голове Семейкина она осталась навсегда. Даже Дарья Никифоровна, которой Семейкин никогда не рассказывал о Таисии Павловне, была на неё очень похожа внешне.

И вот теперь голая Таисия Павловна гналась за маленьким Семейкиным, сидя верхом на гигантской Курочке Рябе. Каждый раз, когда Семейкину удавалось увернуться от втыкающегося рядом с ним в землю клюва гигантской курицы, голая Таисия Павловна смеялась. В конце концов, курица загнала его на край обрыва, под которым было море. Это было море сразу из всех кинофильмов, которые видел Семейкин: «Новый Гулливер», «Весёлые ребята», «Доктор Айболит», «Семеро смелых» … Море сразу из всех кинофильмов было чёрно-белым.

Загнав Семейкина на край, курица с голой Таисией Павловной на загривке запрокинула голову, развела крылья в сторону и громко кудахтнула. Из её раскрытого клюва на старшего сержанта народной милиции Семейкина полезли странные сказочные существа. Тут было странное существо с головой собаки и куриными ногами. Существо кусало за пятки бегущего впереди него кабана, на котором сидела маленькая птичка с неестественно большим клювом, которым она зацепилась за хвост другого странного существа с телом змеи, головой человека с бородатым лицом, который, в свою очередь, своими лягушачьими или утиными лапами держал за ногу человека с двумя головами, держащего в одной руке чашу… Весь этот странный, шипящий, визжащий, рычащий, лающий, каркающий ком сцепившихся друг с другом существ катился на Семейкина.

Под его натиском Семейкин упал в чёрно-белое море и умер.

Оперативное мероприятие

Его фотографию с перечёркнутым чёрной полосой левым углом повесили на стенку позади стола дежурного по управлению милиции на входе, а гроб с его телом поставили в кабинете Акулинушкова. Немногочисленные товарищи по оперативной работе пришли с ним проститься: Крюков, Акулинушков, Ржавчин. При этом Акулинушков стоял возле гроба павшего боевого товарища в трусах и в майке, а Ржавчин, присев на край гроба, перематывал портянку на левой ноге.

– Даже не шевелится, – сказал Акулинушков и подтянул резинку спадающих на мускулистом торсе трусов.

Ржавчин натянул сапог, притопнул, чтобы сапог сел по ноге, схватил Семйкина за колено и громко крикнул: «Экипаж, к бою!»

Семейкин сел в своём шкафу, протёр глаза, проснулся. Снова оказаться в живых было очень приятно. Семейкин посмотрел на Крюкова.

– Майор Сковородин звонил, – ответил тот на немой вопрос. – Циркуль в общежитие прибежал. С новостями про Лисапеда. Собирайся, поехали…

Циркуль встал, когда оперативники зашли в кабинет майора Сковородина, и Семейкин понял, почему Циркуля зовут Циркулем. Неестественно круглая большая голова держалась на неестественно длинной шее, приделанной к неестественно короткому туловищу, у которого внизу торчали неестественно длинные худые ноги, а из узких плеч – длинные руки. Разумеется – неестественно длинные. Действительно Циркуль.

Вставая, Циркуль отодвинул от себя металлическую миску с куском осклизлой жёлто-коричневой каши, чуть не опрокинул прозрачный стакан с бледно- коричневым компотом прямо на чёрную руку майора Сковородина, сидящего рядом. Крюков ласковым жестом усадил Циркуля: «Кушай, кушай, дорогой. Кушай и рассказывай».

Лисапед и его банда скрывались в подвале дома, в котором «при немцах» располагались ресторан «Zum Barbarossa»9 и кинотеатр «Steindamm»10, разрушенные ещё во время бомбёжки города англичанами в августе 1944-го. Это было очень удачное решение малолетнего бандита Лисапеда. Во-первых, в случае чего из этой руины было легко уйти в хорошо изученные пацанами развалки, где выследить их было невозможно. А во-вторых, одно из подвальных окон выходило практически во двор Первой комендатуры. Перед облавами во дворе проходило построение личного состава, и «часовой», поставленный Лисапедом, мог не только видеть надвигающуюся беду, но и слышать инструктаж начальства отдела и комендатуры.