Война и мир – роман – эпопея в пьяном пересказе

0,5 части. Наследство, мороженое и геометрия

– Представь, брат, что было дальше! Я ж тебе про первую, небольшую, часть балаболил, а теперь продолжение пошло – такое началось, ни в сказке сказать, ни пером описать. Сидим мы как-то у Ростовых на именинах – дом шумит, гости, слуги бегают, стол ломится. Именинницы у них мать и дочка, обе Натальи, понимаешь? Повод широкий, ужин знатный накрыли. Я тебе доложу, Ростовы если праздник устраивают – там еда горами, вино реками, пирожные штабелями. Старый граф Илья Андреич Ростов сам рад-радешенек, всех гостей вином потчует, сам уже навеселе, нос красный – добряк, душа-человек! Гости самые разные: тут тебе и офицеры гусарские с усами, и тетки важные московские. Например, Марья Дмитриевна Ахросимова в почетном кресле восседает – гроза молодежи, женщина-богатырь. Ей-богу, непобедимый босс бабка: прямая как палка, голос – как из пушки гаркнет, все прямо подпрыгивают. Но любят ее, чертяку, уважение большое – она, если что, словом правды мочит без церемоний: «Шут с вами, детки!» – любимая присказка. В общем, собрались все дружно именинниц поздравлять.

Сидим, значит, чокаемся, жуем гуся с кашей. Вдруг во время этого ужина зачитывают манифест царский – война, мол, с Наполеоном будет, нашего батюшку-императора Александра не потерпим, чтоб француз буйствовал. Гости притихли сперва, слушают, а потом загалдели – патриотизм заиграл. Николай Ростов, тот самый младший графский сын, помнишь, горячий такой юнкер-гусар – аж вскочил со стула: «Я, – говорит, – жизнь отдавать за государя готов!». Молодой, глупый, кровь кипит – ему бы только в атаку бежать. А рядом какой-то Шиншин, остряк двоюродный, усмехается: «Война-то дело хитрое, – шепчет, – француз-то, чай, нас раздолбит?» – язвит короче. Другие ему: «Тсс, Иван, не каркай!». А Марья Дмитриевна как грянет: «Помолчи, Шиншин, дурака валяешь! Пей вино лучше, и за наших солдат молись!». Все захохотали, шум поднялся – спор, тосты. Старый граф Ростов встал, бокал поднял: «За победу! Ура!» – и понеслось. Вино льется, все кричат «ура», вытирают слезы умиления. Петя Ростов, младший мальчишка лет десяти, совсем разгорячился: требовал себе шампанского налить, прикинь? Кричит: «И я, и я пью за государя!» – глаза горят. Ну, граф ему плеснул на донышке – да куда там, Петя этот стакан махом опрокинул и давай чихать-плеваться, аки котенок на перце! Мы ухахатывались, а Марья Дмитриевна строго так ему: «Мал еще, куда лезешь? Воды ему, воды принесите!» – управляет, как генерал. Брат, она всех там строила, одним гневным взглядом усмиряла, чтоб чин чином продолжали застолье.

Короче, выпили-закусили славно. Дальше – больше: убирают скатерти, музыку в зал – пора петь и танцевать! Молодежь наша, Ростовы да их дружки, начали веселить гостей. Наташа Ростова, ей всего тринадцать, но девчонка бойкая, талантливая – взяла да спела романс. Ты не поверишь, голос ангельский вдруг из этой маленькой проказницы! В зале тишина, все рты раскрыли. Один старый полковник гусарский, здоровенный мужик с бакенбардами, сидел-сидел да расплакался, платком усы промокает: «Эх, будто покойную жену мою услышал…». Все растрогались, а Наташка скромно так поклонилась – хоть сама еле сдерживала смех от того, что дядьку до слез довела. Потом и другие молодые подтянулись: Николай с товарищем своим гусаром Василием Денисовым на скрипке что-то разухабистое заиграли, Соня тихонько вторит. Веселье горой!

Тут старый граф Ростов сам разошёлся: «А ну, ребятки, давайте-ка танец! Кто со мной? Марья Дмитриевна, сударыня, соблаговолите?» – и раскланивается комично так. Все оживились: танец “Данила Купор” будут исполнять! Слыхал про такой? Модный тогда был танец – по-нашему “Даниэл Купер” по-французски, ну наши в шутку окрестили «Данила Купор». Представь: выходит граф Ростов – пузко вперед, щеки красные, – и Марья Дмитриевна выходит – высокая, грозная, руки в боки. И заиграли скрипочки-виолончели что было мочи. И они давай выплясывать, батюшки мои! Граф – раз, два – ножками выбивает, плечики подрагивают; Марья Дмитриевна – бац! – будто молотком каблуком в пол, юбками поворачивает, носом водит важно, но глаз-то лукавый, улыбается! Мы все обомлели: такая тётка серьёзная, а отплясывает – молодым фору даст. Молодёжь захлопала, старики смеются, кричат: «Браво, Марья Дмитриевна! Браво, граф!». Они в присядку – хлоп, хлоп, кружатся, пыхтят, но не сдаются, как два боевых слона, хе-хе! Закончили – друг другу поклонились, и нам реверанс. Аплодисменты, улюлюканье – вот уж скандал весёлый на весь дом, весь вечер потом только и говорили про их танец.

Однако не обошлось и без драм за кулисами. Молодые – они ж влюбчивы, сердечные дела тонкие… Наш Николай Ростов, уж поддатый малость, кружил в танцах то с одной барышней, то с другой. Была там кокотка одна – Жюли Карагина, богата и мила, глазки строит, флиртует. Николай, дурень, повёлся немножко – повертелся с Жюли, посмеялся. А Соня, его кузина и невеста по тихой договорённости, сидит в углу, губы закусила – ревнует страшно. Да и не только ревность – Вера же, старшая сестра Ростова, ехидна, ещё днём успела Сонечке нашептать: «Мол, не мечтай даже, родная, наша маменька тебя к Николаю не подпустит, не чета ты ему, бесприданница». Представляешь? Вера – девушка красивенькая, но характер ледяной, и любит слово неприятное сказать. Соня после тех слов как воды холодной хлебнула: ходила бледная. А тут ещё Николай с Жюли кружится, смеётся. Соня не вытерпела – слёзы градом, выбежала в садик за дом.

Наташка это мигом заметила – она ж Соню любила как сестру. Побежала следом: «Ты чего, Сонечка?». А та в платочек рыдает: «Я, Наташа, им помеха… Николай должен быть счастлив, я уйду в монастырь!» – в таком духе, жертвует собой, понимаешь? Наташа хоть и мала, а смышлёная дипломатка. Обняла Соню, носом к ее носу: «Дурёха ты, всё будет хорошо! Ща всё уладим, только не реви, а то глаза раскраснелись – красотой на нет сведёшь». Еле успокоила её, потом – марш к братцу. Николай сидит, хмурый тоже: видно, мать успела ему нагоняй дать, мол, нечего с Соней целоваться, барчук, женихайся на богатых. Да-да, матушка-графиня Любовь Ростова, добрая душа, но практичная: денег в семье мало, долги, а тут сын на бедной кузине жениться надумал – не-не, нельзя. Она ему резко так шепнула при гости: «И думать забудь о глупостях. Ждать тебя велела, и тебя, Соня, тоже касается!». Вот Николай и сидит весь побитый, злой на весь свет. Наташа – прямиком к матери: «Маменька, – говорит, – как вам не стыдно! Соня нам как сестра, вы ее обижаете…» И в слезы сама! Она ж артистка маленькая: раз – и слезинка, два – ручки дрожат. Графиня опешила: от собственной дочери такое услышать. А Наташа давит: «Вы ведь любите ее, как дочь, она для нас все сделала…» Ну, растрогалась мама, куда денется. Обняла Наташу: «Да ладно уж, может, и погорячилась…». Потом и Соню позвала, ту, бедняжку: «Прости, голубушка, просто Николай молод ещё… Ладно, живите дружно, дети, а там видно будет». Соня опять в слезы – но уже слезы счастья. Николай вбегает, тоже целует матушкину руку: «Простите, маменька, я дурак!». Все плачут, смеются, целуются – семейная буря улеглась. Наташа головы поднять не может от гордости: миротворец маленький! Марья Дмитриевна все это дело краем глаза видела и лишь ухмыльнулась в усы: мол, сами разбирайтесь, семьянинчики… Зато скандал замяли быстро, и гости ничего не прознали – думали, у Ростовых просто чувствительностью народ ударился под ночь.

А ночь уж поздняя, многие гости разъехались, кто-то в карты режется в сторонке, кто-то дремлет с перепоя. Тут я вижу – Анна Михайловна Друбецкая куда-то суетливо собирается. Помнишь, княгиня-вдова бедная, мать Бориса? Та ещё проныра, прости господи. Она весь вечер то шепталась с кем-то, то письма какие-то получала. Оказалось, прибежал слуга от старого графа Безухова (отец Пьера) с известием: граф-то совсем дурён, при смерти! А Анна Михайловна – она ведь ему как родственница дальняя и подруга семьи (и нос везде суёт, конечно). Она быстро сообразила: надо ехать проститься, и Пьера с собой тянуть – мол, единственный сын все-таки, пусть незаконный, но всё же. Пьер наш тут как тут: он в Москву только-только из Петербурга прибыл, уже успел влипнуть в приключение (помнишь ту историю с подвязанным к спине полицейского медведем? Вот за то его из столицы и сослали к отцу в Москву). Короче, сидел Пьер на этом празднике Ростовском – здоровяк тихий, улыбался, пил вино, радовался жизни, сам не свой после столичных скандалов. А тут Анна Михайловна ему в бок локтем: «Пьер, друг мой, немедленно поедем – батюшка твой помирает!». Он опешил: «Как? Отец? Да… конечно…» – и растерялся. Он парень добродушный, но вообще никакой, бесхребетный, куда потянут – туда и идет. Анна Михайловна это знает и вертит им как хочет. Хвать его под руку и к дверям. Пьер только успел со всеми расшаркаться да плащ накинуть – и айда вслед за этой железной леди.

Прибывают они к дому графа Безухова, уже за полночь. А там – ох, брат, настоящие бдения перед смертью, гнетущая суета. Огромный особняк, полутьма, свечи чадят, слуги шепчутся, доктора важные вздыхают, причетники в зале тихо молитвы читают – готовят к соборованию старика. Граф Кирилл Владимирович Безухов, один из самых богатых вельмож, лежит на койке еле живой, дышит через раз, глаза мутные, рукой едва шевелит. Вокруг него его родня столпилась – три взрослые дочери-принцессы (тетки суровые, плачут в платочки на публику, а сами уже, чай, наследство делят мыслями). Тут же и князь Василий Курагин, знакомый прохиндей, родственничек покойного – он-то тоже при деле, нюхом чует деньги. Лица у всех скорбные-наигранные: ах, наш папенька-граф умирает, горе-то какое! Но мы-то знаем – там интриги вокруг наследства кипят будь здоров.

Только Анна Михайловна с Пьером вошли – князь Василий аж подскочил: «А вы что здесь…» – начинает, мол, нечего посторонним. А Анна Михайловна грудь колесом: «Как что? Я, голубчик, к батюшке попрощаться, да и Пьера привела – это ж сын родной, вы что!». Тот: «Да, но…» – мямлит. Она и слушать не стала, оттерла всех локтями и прямо к спальне прёт. Гляжу – и пропала за дверью, утащив Пьера. Вот это женщина, да? В наследство с ноги заходит! Никто не смеет препятствовать, все только перешёптываются: «Ах, Друбецкая эта вездесущая!».

В спальне картина маслом: граф Безухов уже без сознания почти, рядом поп дьяконом крест махает, готовясь елеем мазать (это они соборование проводят – прощает грехи перед смертью). Принцесса Катиш (старшая дочка графа) с Василием в углу шушукаются, зыркают на столик с портфелем. Анна Михайловна моментально всё просекла: ага, бумаги там, небось новое завещание. Оно верно: старый граф недавно вроде писал что-то, чтоб Пьера, хоть бастард он, узаконить да наследство ему отдать. А родня-то против, конечно! Схитрить хотели: письмо императору о узаконивании тихонько стырить, и новое завещание порвать к чертям – тогда Пьер пролетает, а всё им, любимым, остается. Да Анна Михайловна их раскусила.

Стоит, крестится, ахает над умирающим: «О Господи, уж неужто кончина близка! Позовите батюшке священника скорей!». Все суетятся. Князь Василий к ней с притворной слезой: «Мы так рады, что и вы здесь, такое горе…». А она ему – ни слова про бумаги, но глазом на тот столик косится. Тем временем поп уже обряд начал – соборование. Все коленопреклоненно стоят, молятся. Пьер, бедняга, тоже встал на колени, ничего не понимает, глядит то на батю, то на свечку. А Анна Михайловна не дремлет: видит – Катиш прижимает к груди какой-то свёрток, точно портфель с завещанием. Наша Анна – раз по-пластунски, подползает бочком и шепчет: «Милая княжна, это, часом, графово? Давайте-ка положим на стол, вдруг понадобится…». Та шипит: «Отстаньте, Анна Михайловна, не ваше дело!». А Друбецкая – ни в какую: ручищу как просунет, да за край портфеля цап! Катиш тянет к себе, Анна – к себе. Подумай – на коленях стоят, лбами бьются о пол в молитве, а руками потихоньку портфель дёргают – цирк! Наконец Анна шипит: «Не грешите, княжна, в такой час-то!». Катиш вспыхнула, выпустила документы – Анна ловко подхватила и тут же сунула их поближе к подушке умирающего. Типа, ой уронили, сейчас поправим. Явно перетянула интригу на себя.

Кончили обряд, старик-граф чуть очнулся от мирры и молитв, открыл глазёнки. И первое, что видит – здоровый Пьер у кровати, совсем ошалел от происходящего. Граф, говорят, даже улыбнуться попытался и пальцем шевельнул – подзывает сына. Все ахнули: боже, благословляет, значит, признаёт его! Анна Михайловна Пьера толкает: «Иди, иди, дорогой!». Тот наклонился, батюшка ему на голову едва руку возложил – благословил, выходит, перед Богом. И… всё. Граф скончался тихо, выдохнул и готов. Царство небесное, как говорится. Минуту все молчали – вроде горе. Принцессы хором зарыдали, ну, больше от нервов и разочарования: не успели стянуть завещание, по всему видно. А князь Василий губы сжал – злой-презлой, но тоже слезу пустил напоказ: «Ах братец наш усоп…». Анна Михайловна, театральная душа, рыдает громче всех: «Друг мой бесценный, кхх…» – и нюхательными солями брызгает, чтоб в обморок не грохнуться (она мастерица на эффект).

Пьер стоял как столб. Только что был никто – а тут враз стал миллионером, графом Безуховым! Представь его состояние: отец умер, вокруг ревут, свечи, духота, и вдруг Анна Михайловна шепчет: «Граф, надо переночевать у нас сегодня… ах да, теперь же вы граф, мой дорогой!». Он глаза вытаращил: какой-такой граф? А она: «Вы, вы! Всё теперь ваше, я вас поздравляю… то есть соболезную… ох, сама не своя!». И кинулась хлопотать: то понятых позвать, то бумаги нотариусу передать – везде успевает. Хитра лиса, она свой интерес тоже не забыла: ей ведь важно, чтоб Пьер наследство получил, тогда, глядишь, и ее сынульке Борису местечко сыщется да денежка. Ну, Пьер в шоке, позволяет ей рулить. Князь Василий уже понимает, что игра проиграна, и новый курс берет: видит перед собой наивного толстячка Пьера с миллионами – а у него дочка красавица, Элен, помнишь? Он про себя, небось, ухмыльнулся: «А не женить ли нам дочку на простачке? Тогда денежки обратно в семью вернем…». Вот политик, верткий чертяка! Но это всё впереди, а пока он Пьера обнял даже: «Мой друг, примите соболезнования…». И усмехается тихо.

Так что Пьер ночи не спал – то ли горюет, то ли радуется, сам не разберет. Был парень без копейки, не у дел, а стал одним махом богач несметный, граф столбовой. Московское дворянство наутро только об этом и говорило: «Слыхали, Пьер Безухов всё наследство ухватил? Вот так история!». Те, кто вчера нос воротил от неотёсанного паренька, теперь наперегонки ему визиты наносят, подслащивают. Тьфу, лицемеры! Ну да ладно.

А что же дальше у нас по истории? А дальше переместимся из шумной Москвы в глушь, в Саратовские края, в имение Лысые Горы. Знаменитое родовое гнездо князей Болконских. Тишина там, благодать – а точнее, дисциплина как в казарме. Старый князь Николай Андреич Болконский там хозяйничает, отец нашего князя Андрея. Тот ещё фрукт, скажу я тебе! Представь сухого старика лет семидесяти с хвостиком, с острым взглядом и косичкой на старомодно припудренной голове – прямо из век прошлого. Он в молодости при Суворове воевал, генералом был, с Екатериной Великой на «ты» чуть не был – фигура! Ну и норов соответствующий: поднятие в 5 утра, всё по распорядку, каша по расписанию, каждый божий день – уроки математики. Да-да! Батя гоняет геометрию в свои годы, и дочь заставляет решать задачи, как гимназистку. А у него дочка – княжна Марья Болконская, благонравная такая, богомольная, внешность простоватая (брови домиком, нос длинноват, зато глаза добрейшие). Она бы рада жить спокойно, мечтать о принце на белом коне, так где там – папаша держит её в ежовых рукавицах: «Учись, Марья, учись! Нечего в окна смотреть!». К бедняжке даже свах просвататься боятся – старый князь сперва любого жениха на порог не пустит, али задачками замучает. В общем, режим и наука.

И вот в этот заповедник строгих нравов прибывает наш князь Андрей Болконский с молодой женой Лизой. Они из Петербурга сюда нарочно приехали перед войной – князь Андрей-то собрался на фронт, видишь ли, славы искать, а жену беременную к батю сдать, чтоб приглядели. Андрей наш раздвоился: с одной стороны, жену вроде любит, пожалел бы, а с другой – скучна ему семейная жизнь, тянет его подвиг совершить, отличиться. Лиза, княгиня Лиза Болконская, урождённая Мейнен, девочка прехорошенькая, все её «маленькая княгиня»зовут – росточку маленького, личико круглое, щеки румяные и миленький усик над губой (правда, есть у нее пушок такой, но ей идёт, знаешь, даже charme придаёт). Она добрая, живой такой птичкой была в столице, любила балы, наряды – а тут, ох, увяла бедняжка. Беременность нелегко даётся, да ещё в глушь эту попала, под надзор свёкра-ветерана.

Приезжают они поздним вечером. Старый князь выходит встретить – сухой поклон невестке: «Здравствуй, княгинюшка! Ну, потолстела ты у нас…» – вот ведь ляпнул! Лиза-то вспыхнула: она от природы худышка, а тут животик уже приличный, комплексует. А старый хрыч нарочно поддеть рад – у него юмор такой солдафонский. Но потом смягчился чуток: «Ладно, проходи, дочь, располагайся как дома, коли что надо – скажи». Лиза улыбнулась через силу, реветь же при первом знакомстве нельзя.

А князь Андрей с отцом обнялись по-мужски, крепко так, без лишних слов. Отец ему: «Чаю хотите или сразу по делу?». Андрей: «Лучше по делу, батюшка». Уединились в кабинете – ну, там разговор серьезный: о предстоящей войне. Старик, хоть и в отставке, политику понимает. Он, говорят, Наполеона ненавидит, но и нашим молодым полководцам не шибко верит. Говорит Андрею примерно так: «Ты смотри мне, дурью не майся в этой кампании. Я помню, как при Суворове было – шаг влево, шаг вправо – расстрел. Дисциплина нужна. А нынешние вашего брата штабного размечтались о подвигах… Ты мне честь семьи не посрами, иль не возвращайся!». Примерно в таких выражениях, по-солдатски. Андрей кивал, усмехался: «Не беспокойтесь, отец, знаю, что делаю. Побьём французов – вернусь полковником, авось». Отец буркнул: «Авось… маршалы авоськами не становятся. Ступай, да бог тебе в помощь». Чувствуется – волнуется старик за сына, но не показывает, гордый.

Пока они беседовали, княжна Марья познакомилась с Лизой, невесткой. Марья – душа чистая, ей так хочется угодить новой сестрице. Она Лизу в свои покои отвела, чаем напоила, крестик на нее любуется: «Ах, как вы хороши!». А Лизе хоть бы что – сидит, глаза потерянные: ей страшно тут, устала в дороге, муж бросает ради войны, ещё и свёкр строгий. Она Марье вздохнула: «Мне, Машенька, право, неловко… Ваш батюшка, признаться, пугает меня». Марья крестится: «Что вы, он добрый, вы узнаете…». Лиза: «Надеюсь… Я такая уставшая, сил нет…» – и слёзы на глазах. Марья сразу суетиться: «Ложитесь, голубушка, вам нельзя волноваться, в вашем положении-то…». Уложила ее, укрыла пледом, сама рядом села, держит за ручку: «Мы вас здесь очень любим уже…». Лиза, эта милая душа, улыбнулась сквозь слезы: «Спасибо, дорогая… Вы уж меня терпите, я нервная стала с этим младенцем». В общем, две добрые женщины нашли общий язык, хоть одна – святоша провинциальная, другая – светская кокетка. Но их сцена такая трогательная: одна с ангельским терпением, другая с детской усталостью.

Ночь на исходе. Князь Андрей на сборах – утром-то ему уезжать. Старый князь приказал сундуков и провианта сыну навалить, письмо кому-то дал в ставку – хлопоты. Перед разлукой наступил час прощаний. Андрей зашел к сестре Марье: она уже приготовила ему в дорогу свой образок – маленькую икону, семейную реликвию. «Брат, возьми, пусть Бог тебя хранит», – говорит и плачет. Андрей не очень-то религиозен, но не стал ее расстраивать: принял образок, повесил на шею. «Спасибо, Машенька, обещаю вернуться невредимым», – обнял ее. Та рыдает тихонько: «Если не дай бог что… я буду молиться день и ночь…». – «Ну что ты, дуреха, все будет хорошо», – улыбается он, а самому-то, чую, тоже ком в горле. С отцом прощание сухое вышло: старик вышел на крыльцо, когда сын уже на коня садился. «Прощайте, государь отец», – говорит Андрей и руку ему пожал. Старик отвернулся, чтоб слезу скрыть, буркнул: «Иди, иди… Бога не гневи, делай что должно». Такая вот напутственная речь. Но Андрей понял – отец любит, просто не умеет мягко.

Самое тяжкое – с женой проститься. Лиза ждала его в спальне, глаза заплаканные. Накануне-то они слегка повздорили: она ему в слезах говорила: «Вот бросаете меня… Vous êtes cruel et méchant!»(по-французски упрекнула, что он жесток). А он хмурился: «Что поделать, Лиза. Служба превыше». В общем, не сладко они поговорили, оба обиженные. Но перед дорогой Андрей сердце смягчил. Подошёл к кровати – Лиза сидит в ночной кофте, живот большой, личико бледненькое. Он нагнулся, поцеловал ее лоб: «Прости меня, Лиза». Она сразу: «Андрюша… возвращайся скорее…» – и слезы градом. Он погладил ее: «Будешь получать от меня письма, обещаю писать часто». Она кивнула, всхлипнула: «Я буду молиться за тебя…». У Андрея аж дыхание сперло на миг – такой она была хорошенькой, беззащитной в эту минуту. «Прощай, маленькая», – только и выговорил, пожал ее ручку. И выскочил прочь, пока сам не разревелся – а то стыдно, офицер же! Вот ведь, любит ведь в глубине души, а гонит себя на войну, упрямец.

Утром петухи не пропели – князь Андрей уже умчался. Лиза потом бросилась к окну – а коней и след простыл, только пыль по дороге. Она и разрыдалась в голос. Старый князь слышал, да не пошёл утешать – что он, умеет? Марья уж одна хлопотала: «Все хорошо будет, муж ваш геройствует, а мы тут ребёночка дождёмся…». Лиза кивала, стараясь улыбнуться, но понятно – тоскливо ей до смерти в этих Лысых Горах.

Вот такая вышла история, брат. Представляешь, за каких-то пару недель: и пиры с плясками, и скандалы с наследством, и слезы любовные, и планы на войну – всё смешалось, как говорится, и кони, и люди. Живут же аристократы: то шампанское пьют ведрами, то судьбы свои калечат. Наташа, глядишь, подросла на глазах – целую семейную драму уладила. Пьер из безалаберного толстяка вдруг – бах! – и граф с миллионами, сам того не понимая, куда его вынесло. Анна Михайловна довольна, вертит интриги дальше, наверняка уже сватает Пьера к чьей-нибудь выгодной дочке. Марья Дмитриевна ускакала домой с уверенность, что навела шороху на балу – молодёжь пусть учится манерам. А князь Андрей мчится навстречу пушкам и саблям, оставив позади тихий семейный очаг с беременной женой и чудаковатым отцом…