Война и мир – роман – эпопея в пьяном пересказе

0,5 части. Аустерлиц, раны и слава в удушающем дыбе

Ну что, дружище, наливай ещё по одной и устраивайся поудобнее – сейчас я тебе такое расскажу про Аустерлиц, что хоть смейся, хоть плачь. Я тогда там был, своими глазами видел – и под добрую рюмочку грех не поделиться. Представь себе: ночь перед сражением, конец ноября 1805 года, холод собачий, мы в австрийской Богемии, под самым Аустерлицем. Наши войска вместе с союзниками-австрияками готовятся задавать трёпку самому Бонапарту. А накануне – военный совет у самого Кутузова. Картина маслом: поздний вечер, в помещении тесно, дым от свечей, на длинном столе разложена огромная карта окрестностей. Вокруг столпились генералы – русские и австрийские – лица серьёзные, кто усталый зевает украдкой, кто хмурится важно. И вот является он, главный затейник – австрийский генерал Вейротер, автор победоносного плана. Появляется запыхавшийся, весь в дорожной грязи, лицо утомлённое, но глаза горят фанатичным блеском: видно, что человек на взводе, носится весь день между императорами и передовыми, теперь прибежал к нам с пачкой бумаг. Не здороваясь толком, с ходу кидается к столу – раскладывает свои карты, бумаги. Мы, честно говоря, оживились было: интересно же, что там австрияк придумал. А Кутузов наш – Михаил Илларионыч – сидит во главе стола в низком кресле, мундир на пузе расстегнут (толстый ведь, неудобно ему, да и всё свои вокруг), штабной платок в руке для проформы держит. Он одним глазом (у него же второй-то глаз под повязкой, ты помнишь) поглядел на Вейротера, другой глаз прикрыл – и кажется, уже тогда нутром чуял, что сейчас начнётся цирк.

Вейротер между тем ни минуты не теряет: отдышался слегка и давай нам свой план сражения излагать – с таким апломбом, будто декрет о мире зачитывает. Развернул карту, понаставил свечек, паперы раскладывает. Завёл шарманку: заговорил по-французски с жутким немецким акцентом (ну, как австрияк из Богемии может), быстро-быстро бубнит, почти не глядя на слушателей. Мы перешёптываться перестали, стоим, пытаемся вникнуть. Он читает диспозицию – а там такое, брат, ухо вянет! То на Соколниц, то на Кобельниц ударить, пять колонн туда, три сюда, обходной манёвр, лес, горы, чёрт те с два разберёшь. Честно, современным языком – самый настоящий PowerPoint-презентация, только проектора не хватает: Вейротер тараторит монотонно, рукой по карте водит, как лазерной указкой, перечисляет пункты плана, а у нас глаза слипаются. Генералы наши вежливые люди, молчат, слушают – но я-то вижу: один прячет зевок в кулак, другой хмурится, ничего не понимая, третий вообще уставился на свечку, будто его тут нет. Наш горячий генерал Милорадович выпрямился, глядит на Вейротера выпученными глазами и ус свой рыжий накручивает – на лице написано что-то между удивлением и «да когда ж ты уже закончишь?». А граф Ланжерон, француз на русской службе, тот вообще достал золотую табакерку и нервно так её крышкой щёлкает, усмехается тонко. Слышу, шепнул соседу по-русски: «География, да и только…» – точно подметил, чертяка! Вейротер читает, будто лекцию по картографии ведёт: все эти названия деревень, ручьёв – сами австрийцы свою местность не знают, куда нам понимать.

А Кутузов наш что же? Сидит в кресле низком, развалившись по-домашнему. Устал он – поход, с утра на ногах, да и план этот ему, поди, уже известен (его ж небось заставили согласиться). Голову привалил к спинке, глаз один прикрыл. Слышу – посапывает тихонько… Мы переглянулись: спит что ли взаправду?! Представь, друже: кругом генералы, карты, страсти, а главнокомандующий наш похрапывает себе под нос! Сперва подумали – может, прикидывается, демонстративно пренебрегает австрийцем? Ан нет, в самом деле задремал Михаил Илларионыч. Дождался, бедный, тихого момента, да и отрубился – носом посвистывает. Я стою позади него, всё вижу: голова наклонилась, рот приоткрыт, спит как младенец! Что тут делать… Вейротер сперва бросил на Кутузова острый взгляд, будто хотел возмутиться, но потом махнул рукой – мол, пускай храпит, я своё дело знаю. И тарахтит дальше свой доклад. Я тебе так скажу: храп Кутузова был, пожалуй, самой честной оценкой тому плану – лучше любых слов показал, чего он стоит. Я еле сдерживал смешок, хотя, по правде, и сам чуть не задремал от всей этой монотонной канители.

Продолжалось это, казалось, бесконечно. Вейротер всё чертил карандашом по карте, бормотал: «первая колонна марширует туда-то, вторая обходит здесь, третья – туда» … Нудит и нудит. Один из наших генералов, граф Ланжерон, не выдержал, перебил вежливо: «Месье, позвольте уточнить…» – хотел возразить или спросить. А Вейротер как рявкнет: «После, после, господа, дайте договорить!» – локтями дёргает, брови насупил. Ну, Ланжерон пожал плечами, снова за табакерку – ясно, мол, всё с вами. Так ни слова возражения австрийцу и не сказали. Куда там! План уже у императора Александрав фаворе, сам царь-батюня наш, говорят, эту идею наступления одобрил. Попробуй тут поспорь – себе дороже выйдет. Багратион, кстати, самый хитрый оказался: он на совет вообще не явился. Ха, правда! Прислал мол, дескать, нездоровится, простите, господа. А сам, поди, в палатке чай хлебал да посмеивался в усы. Ему что – ему потом на правом фланге драку затевать, он человек опытный, чувствовал,наверное, куда дело идёт. В общем, Багратион молча саботировал ту болтовню, за что я его потом уважать стал: молодец, лишнего пафоса не терпел.

Ну ладно. Короче, доклад свой Вейротер наконец закончил, бросил: «Voilà, господа, так победим!» – и глядит на нас, довольный такой, грудь колесом. Тишина гробовая. Русские генералы между собой переглядываются исподтишка: кто бровь поднял, кто усмехнулся криво, кто головой покачал чуть-чуть – а вслух никто ни гу-гу. Австрийский штабник выжидает: может, вопросы будут? Куда там – все молчат, кислые. Кутузов в это время громко храпнул разок (так, что австрияк даже вздрогнул от неожиданности). Адъютант лёгонько тронул Михаила Илларионовича за плечо: мол, батюшка, пора просыпаться, изложение окончено. Старик открыл свой единственный глаз, тяжело поднялся: «Да-да… что ж, господа… поздно уже… размышлять будем завтра. Спасибо, пан генерал… Все свободны, идите отдохнуть перед боем»,– пробурчал и махнул рукой. На том и разошлись. Вейротер покраснел слегка (то ли от обиды, то ли от гордости – фиг поймёшь), но ничего, поклонился и умчался – ему ещё приказы по колоннам рассылать. А наши генералы выходят на крыльцо – ночь звёздная, мороз – каждый молчит, понятно всё без слов. Только слышу, один старичок бригадир вполголоса сказал: «Эх, план… что-то нехорошо у меня на душе, господа». Другой ему: «Авось пронесёт… Бог не выдаст, свинья не съест»,– пытается шутить, но голосок дрожит. Молодые офицеры, напротив, воодушевлены: «Зато завтра, братцы, зададим жару французишкам!»– хлопают друг друга по спине. Я молча стою, плечами пожимаю: где жару, а где самому в жар попасть – поживём увидим. Кутузовпоследним вышел, тяжко так вздохнул, укутался в шинель и только и сказал: «Всем спать. Утро вечера мудренее…».Да… Мудрёное утро впереди ждало, ничего не скажешь.

Утро пришло быстро. Ещё темно, часов в пять, нас подняли по тревоге. Высунул нос из палатки – аж щиплет: морозец, туман как молоко стелется, влажность. Солдаты наши с ночлега поднимаются: кто чай успевает глотнуть из котелка, кто сухарь жует на ходу, плечами дёргают – зябко. Кое-где костры ещё тлеют. В них с ночи побросали всё лишнее, что нельзя с собой тащить: видел, как мужики табуретки, солому, даже бочки какие-то пинали в огонь – чтобы налегке идти, ничего не жаль, лишь бы французу задать. Дым коромыслом, едкий, глаза режет. Меня тоже пробрало: кашляю, слезы на глаза – картина, честно скажу, суматошная. Туман сгущается – белая стена, в двух шагах свой-своего не узнает. А тут ещё австрийские офицеры-связные шмыгают между нашими частями, всем шепчут: «марш, марш! вперёд, выступаем срочно по плану!». Им-то планпонятен… ну-ну.

Наши командиры, хоть и скептики, а приказ есть приказ – начали войска поднимать. Слышу перекличку, команды: «Рота, стройся! Становись, братцы…»Солдаты крестятся на образа, кто остались у обозов, переглядываются, но строятся. Колонны одна за другой тронулись, тяжко так, шаг за шагом вниз с высот, куда-то в темень. Иду рядом со штабом, вокруг люди, лошади, пушки на ходу гремят. А ничего ж не видно! Кромешный туман, только слышно – топот тысяч ног, лязг колёс, храп лошадей. Представь: идём, сами не знаем куда. Впереди вроде лесок должен быть – но через туман кусты кажутся огромными чёрными деревьями-привидениями. Где ровная дорога – мерещится овраг. Страшновато, если честно: вот-вот на неприятеля выскочим нос к носу, и даже не узнаем, свой или чужой, пока в упор не выстрелит.

Минут через двадцать такого марша я совсем перестал понимать, где мы. Ни звёзд, ни солнца – серое марево вокруг, как в молоке плывём. Но слышу тут, там – свои же части поблизости. То слева какая-то колонна русская тоже бредёт параллельно (вон, перекликаются командиры), то справа кавалерия наша показалась силуэтами. Значит, пока все вместе держимся, не заблудились – и то хлеб. Солдаты сперва идут бодро: наступление всё-таки. Русский мужик хоть и бурчит, а перед атакой обычно оживляется – кровь-то молодецкая играет. Вон, слышу, шутники заводят тихонько: «Французу покажем кузькину мать, ребятки!»Другой отвечает: «Ага, напугаем Бонапарта! Он от наших холодов ужо окоченеет!» – потеха, смеются. Смех смехом, а у самих лица напряжённые, понятно.

Часа полтора так шагали мы в незримую даль. И вдруг – бац, остановка.Колонна моя застопорилась, задние напирают, передние стоят. Мы с конём чуть на пехотинцев впереди не налезли. Команды тревожные: «Стой, стой!» – разносятся. Солдаты передние руками махнули: мол, стопэ, заминка. Тут уж и рядовые почуяли: неладно что-то. Шорох, переговариваниепошло по колонне: никто ничего не знает, но всем неспокойно.

Слышу в потёмках голоса в строю, сперва тихо, потом всё громче – народ нервничает. Один спрашивает: «Эй, братцы, чё встали-то? Аль дорогу перепутали?» Ему отвечают: «Может, французы впереди? Разведчики-то где?» – «Да не слыхать же выстрелов, и не видно ни шиша… Стало быть, не дошли ещё до супостатов, а уже застряли!» – ворчит третий. «То-то, торопили нас ночью, подняли ни свет ни заря: марш-марш, вперёд! А теперь стой, как дураки, посреди поля, – и ни назад, ни вперёд,» – бухтит кто-то с задних рядов. «Эх, немцы проклятые, опять небось напутали!»– зло бросает другой голос. «Эге, конечно напутали – колбасники чёртовы!» – подхватывает солдат постарше. «Я бы их, паразитов, вперед послал – пущай свои грабли первые собирают. Ан нет, они позади нас держатся, смекаешь, куда выгодно!» – «Вот и стой теперь, пузо подвело, с ночи не евши…» – бурчит худющий боец, ладонью живот поглаживая. Другой ему: «Авось, скоро привал, поедим… Если живы будем,»– тихо добавляет, но все слышат. Слово за слово – ропот по рядам разносится. Я иду мимо – слышу, мужики чертыхаться начинают: «Немецкому плану грош цена! Запутали нас в туманище – куда теперь? Эх, Вейротер, чтоб тебе…» Кто перекрестился, кто ругнулся. Нехорошо, в общем. Солдатское сердце чует – к дурному всё.

И правда: неразбериха началась. Оказалось (мы уж потом поняли), что части на левом нашем фланге полезли куда-то не туда по этому мудрёному плану, а центр наши рано выдвинули, да ещё туман их скрыл – в общем, соединения потеряли друг друга. Беспорядок. И как только это осознание дошло, сразу все друг на друга стрелки: русские думают – немцы виноваты, немцы – русские. Наши солдаты аж с особым удовольствием: «Эка бестолочь, эти немцы, своей земли не знают!» – плюёт сквозь зубы какой-то старый служака. Другой вторит: «Точно, колбасники напутали. Повернули не туда – и всё, стой теперь, мёрзни».В общем, планы планами, а в реальности – каша малаша.

А теперь представь: это мы тут в низине блуждаем, а на пригорке неподалёку, над туманом, император Александр разъезжает меж своих штабов. У него там, наверху, видимость получше – да к тому же иное настроение! Я его видел издали ранним утром: молодой, красивый, форма гвардейская на нём сияет, эполетами поблёскивает, всё при орденах, на белом коне (ну прямо картинка с парада). Глаза горят, щеки румяные от мороза – воодушевлён, как никогда. Александр Павлович верил, что сегодня – его звёздный час, сейчас он разобьёт великого Наполеона и впишет себе лавровый веночек в историю. Он даже речи произносил, говорят, перед генералами: мол, «Господа, настал час славы! Мы имеем превосходство, Бог и справедливость на нашей стороне. Покажем врагу мощь русского духа!» – ну, в таком духе, пафосно, но красиво. Генералы-свитывокруг него, особенно молодые, тот же князь Долгоруков, подпрыгивают от энтузиазма: «Ура, ваше величество! Сегодня зададим французам!»Австрийские штабные тоже поддакивают: «Alles gut, ваше величество, план безупречен!» Александр сияет: глаза у него аж блестят, как у ребёнка, которому подарили долгожданную игрушку – в данном случае целое сражение под его командованием. Он, признаться, обожал играть в полководца. Художники потом вспоминали: император с утра позировал на холме, любуясь войсками, точно для парадного портрета. В общем – уверенность у верхов необъятная, оптимизм брызжет.

А что Кутузов? Кутузов держится скромно позади. Старый лис как чуял, что дело плохо. Он ещё затемно подъехал к императору, доложил, что, мол, «Войска в позициях, ваше величество, хотя… не все колонны ещё собрались». Тянет время, вежливо так тянет, мол, пока не всё готово, рано начинать. Александр поморщился: ему не терпится, его раззадорили – какое там ждать! Но «ладно», говорит, «ждём остальных, но недолго». Кутузов разворачивает коня, подъезжает к своим частям, нахмурился, усом водит – явно недоволен. Он одному адъютанту шепнул (до меня слух дошёл): «Эх, будет беда… да видно, не отвратить». И точно.

Часов около восьми-девяти утра туман начал чуть рассеиватьсяместами. Мы как раз с Кутузовым стояли на месте, резерв ждали, вокруг него пара адъютантов (среди них и князь Андрей Болконский). Тишина такая напряжённая, сердце бухает – вот-вот что-то случится. И случилось! Внезапно справа впереди, где село Працен, раздалось несколько глухих выстрелов – ба-бах… ба-бах… Мы все вздрогнули, прислушиваемся. Секунда – и ещё, уже залпом: бах-бах-бах! А потом как грянет залп артиллерии – бууум! Ядро просвистело где-то. И тут же – трах-бах! – мушкетная пальба часто-часто, треск стоит. Французы!Это французы, чёрт побери, первыми атаковали нас из тумана! По плану-то они должны были отступать, ждать нашего удара. Ан нет – Наполеон перехитрил: он, видать, нарочно дал нам сползти с выгодных высот, а сам ударил в момент, когда мы искали его в тумане. Засада, однако!

Что тут началось, дружище… Не приведи господь увидеть такое! Гул орудий, треск ружей – всё смешалось в единый громовой звук, от которого земля задрожала. Вмиг просветы в тумане засерели дымом пороховым. Я бросил взгляд вперёд – и похолодел: шагах в пятистах от нас из мглы выступают тёмные колонны французской пехоты. Мама родная, их полно, и идут прямо на нас, штыки блестят! Наши передовые части, что стояли ниже, уже отхватили – вон, бегут вверх по склону свои же стрелки кто без ружья, кто без шапки. Паника поднимается снизу: слышны разрозненные крики «Французы! Французы атакуют!».

Кутузов сразу пришпорил коня: «Держаться, господа! Это ещё не беда… Подкрепления туда!» – кричит, посылая одного адъютанта в близлежащую колонну. Наши батареи в центре начали в спешке разворачивать пушки на грохот – но поздно, французы уже бьют картечью по ним. Видим – ниже по склону, куда несколько наших батальонов спустились, метётся народ. То там, то сям слышно: «Назад! Отступаем!» – и вскоре эта страшная весть материализуется: вверх, к нам, валит толпа бегущих солдат. Наши, родные, а бегут, лица в ужасе, ружья кто бросил, кто держит, не разбери-пойми. Нешто проняли их французы… Один офицер к Кутузову – весь красный, глаза бешеные: «Ваше сиятельство, прорвали центр! Надо спасаться, ваше сиятельство, окружат же!» Это наш штабной толстяк Несвицкий надорвался, орёт сквозь шум.

А Кутузов что? Стоит как скала. Лицо у него побелело, губы сжаты, но не дрогнул. Только сказал хрипло: «Молчать! Стройте вон там резерв…» – и сам двинул коня чуть вперёд, ближе к бегущим, будто собственным видом хотел их пристыдить. Картина жуткая: скачет старый генерал навстречу отступающим, а они лавиной несутся, не узнают, не понимают – снесут ведь! Вдруг – свист, удар: пуля французская чиркнула Кутузова по щеке, я даже видел, как брызнула кровь у него над скулой. Он голову дёрнул назад, рукой к лицу – кровь тёплая по пальцам. Я аж ахнул: сейчас, думаю, свалится наш генерал… Где там! Кутузов даже бровью не повёл. Достал белый платок, приложил к окровавленной щеке. И знаешь, что сказал? Обвёл глазами бегущих мимо солдат, и сквозь зубы тихо так, горько усмехнувшись, молвит мне и адъютантам: «Рана не здесь, а вот где…» – и пальцем указывает вперёд, на наших, кто бегством обратился. То есть, понимаешь, душа у него болит, а не щека. Настоящая рана – поражение, разгармония в войсках, а царапина – ерунда, стерпим. Услышав эти слова, мне аж комок к горлу: правду сказал старый.

Но тут было не до лирики: поток беглецов хлынул прямо на нас. Кутузов рванул поводья, отскочил, чтоб не смяли, да закричал что есть мочи: «Остановите их! Остановите этих мерзавцев!!!» – голос у него сорвался почти на визг от отчаяния. Ближайший полковой командир (уже раненый в руку, вижу – рукав в крови) пытается строем преградить лавину: «Стой, стой, стой, ребята!..» – да куда там. Солдаты что яростно дрались минуту назад, теперь ничего не слышат, кроме животного страха. Понеслись как стадо – сносят всё. Один даже по самой лошади Кутузоваприкладом ударил, пытаясь пробиться, – конь на дыбы, мы его еле удержали. Меня самого толпа в сторону отбросила, чуть под копыта не угодил. Адские секунды: мат, крики, лошади ревут, люди давят друг друга… Кутузов со свитой кое-как вывернулись влево, на пригорочек, выбрались из гущи бегущих. Собралось вокруг него человек четыре всего – остальные, видать, затерялись или убиты. Старик ничего не говорит, лишь головой мотает: мол, всё – не остановить уже.

И в этот момент – новая напасть: рядом с нами были знамённая группа и несколько солдат прикрытия, они тоже смешались. Французы, завидев скопление штабных у знамени, подогнали пушку и дали залп по нам прямой наводкой. Я только услышал пронзительный визг – и над головой рой пуль просвистел. Слышу: «ах! ох!» – несколько наших упали. Гляжу – полковник, что рядом стоял, хватается за ногу, падает с коня – кровь хлещет, выбило кость что ли. Солдаты вокруг врассыпную. А знамя полка – вот оно, перед глазами: древко качается, и знамя медленно так начинает падать, потому что подпрапорщик, что его держал, схватился за грудь и валится наземь. Знамя накренилось и повисло, зацепившись краем за штыки пары солдат. Ещё миг – и рухнет в грязь!

Я похолодел: потерять знамя – страшный позор! Кутузов тоже это видит – и у него прямо сердце, кажись, разорвалось. Он тяжко так, безнадёжно стонет: «О-оох…»– будто раненый зверь. И вдруг хриплым старческим голосом зовёт: «Болконский!.. Болконский!!!» – оборачивается по сторонам, ищет князя Андрея, своего адъютанта. Надо сказать, князь Андрей Болконский стоял у нас позади с самого утра. Это тебе не простой штабной – это мечтатель наш, честолюбец. Ты ж помнишь, я тебе о нём говорил: молодой еще князь, лет двадцати семи, скучал он в тылу, всё напрашивался на передовую, рвался сделать подвиг. Он еще до войны мне признавался: «Хочу славы, дядь, хочу отличиться, готов жизнью рискнуть… Умереть бы так, чтоб не стыдно было!» – вот так прямо и говорил. Жена у него дома беременная осталась, а ему неймётся – подавал надежды, мол, стану великим полководцем или героем, как Суворов какой-нибудь. В общем, молодой лев, кичливый, но добрый малый. За день до того он ещё и план свой Кутузову предлагал (правда! у него были идеи получше австрийского, но кто его слушать стал…). Короче, князь Андрейждал своего часа. Утром, еще перед боем, вижу – ходит он вдоль колонн, на знамёна смотрит особенным таким взглядом, мечтательным. Потом уже, много позже, он мне признавался: «Я, – говорит, – глядел на знамёна батальонов и думал: а вдруг под одним из них суждено мне пойти в атаку… Вперёд, впереди всех…» Романтик, что скажешь.

И вот сейчас, когда Кутузов зовёт Болконского в отчаянии и знамя валится – для князя Андрея всё сошлось в одну точку. Его миг, его мечта – вот она, судьба привала! Он стоял позади Кутузова на коне, весь бой нервно руку на эфесе держал, а тут – как птица с цепи сорвался. Я только и успел услышать, как он вскрикнул что-то радостно-злое: «Вот оно!..» – и помчался вперёд. Шпоры вонзил коню – и прямо к падающему знамени. На миг скрылся в дыму, я шею вытянул глядеть: бац – вижу, уже сошёл с лошадикнязь Андрей, бросил повод своему денщику и бросается к знамени. Хватается обеими руками за тяжёлое древко: поднял знамя над собой, не дал ему упасть! И как закричит своим звонким голосом, чуть ломким от волнения: «Ребята, вперёёёд!!» – аж у меня мурашки по коже. Голос у него получился тонкий, детский какой-то – не Басов гром, как у старых полковников, – но столько в нём решимости было, что солдаты обалдели на миг. Представь картину: кругом кавардак, все бегут назад, а тут перед ними невысокий офицерик, шляпа сбилась, глаза горят, знамя тяжеленное в руках поднял и орёт, как отчаянный. На миг тишина вокруг него – даже пули будто мимо летят. Солдаты столбенеют: что за черт? Но князь не унимается: «Вперёд, братцы!!! Урра!!!» – и сам первым бросается вниз, на врага, знамя над головой.

И – о чудо! – солдатский дух очнулся. Сначала один долговязый мужичонка с мушкетом остановился, развернулся вдруг лицом к неприятелю и как гаркнет: «Ура-а!»– и назад побежал, то есть вперёд, на французов, за князем! За ним другой, третий. «Ура-а!!!» – уже десятки глоток. И вот он, поворот судьбы: весь батальон, что минуту назад летел врассыпную, разом разворачивается. Сотни солдат, забыв страх, кричат «Ура!» кто во всю глотку, кто сквозь слёзы ярости – и бегут следом за князем Андреем в атаку. Веришь – нет, а это было! Я сам ахнул: только что всё погибало, и вдруг – контратака. Кутузов, услышав наш дружный рев, оглянулся, глаза широко раскрыл – не чаял уж такого поворота. А князь Андрей мчится впереди, знамявысоко держит, полотнище развевается над дымом.

Правда, тяжело ему – знамя-то штука весомая, древко дубовое, плюс пулями уже изрешетили полотнище. Он бежит, наклонившись, волочит слегка знамя, но не выпускает. Я вижу: подскочил к нему какой-то унтер-офицер, молодец, хотел помочь: «Позвольте, ваше сиятельство, я понесу…» – выхватывает древко. Да только сказано – сделано: пуля– свист! – и в лоб бедолаге. Упал замертво, не успев и рук разомкнуть. Князь Андрей только зубы сжал злее, снова сам знамя подхватил, прижал к боку, кровь у него с какой-то ссадины на виске течёт, а он не замечает. Бежит вперёд, улюлюкает, орёт: «Ура, ребята!!!» – как безумный. Солдаты наши воспрянули духом, понеслись быстрее князя – он уже позади многих выходит, но продолжает тащиться, никому стяг свой не доверяет.

А впереди – самый ад. Там наша батарея стояла на пригорочке, помнишь? Так вот, французы к ней уже почти подошли, артиллеристы наши частью побиты, частью бежали кто мог. И вот картина: между пушек в дыму дерутся врукопашную кто остался. Князь Андрей потом рассказывал, что он там увидел: одного нашего артиллериста, рыжего детину в разорванной шинели, и французского солдата – схватились за банник(это такой длинный шест для чистки пушек) и тягают его каждый на себя! Будто две собаки за палку грызутся, честное слово. Рыжий артиллерист упёрся, не отпускает свой банник, и француз – ни в какую. Оба лица перекошены злобой, страхом – одни белки в глазах. И ни один, заметь, не додумался либо банник бросить, либо нож выхватить. Просто как одержимые, тянут-перетягивают. Абсурд! Князь Андрей, представляешь, даже подумал на бегу: «Что они делают? Почему наш не бежит без оружия? И почему француз его штыком не заколет, пока тот с пустыми руками? Совсем, думает, с ума люди посходили…» Война – штука нелепая, брат: люди иногда не соображают, что делают, в пылу. Вот и тут – сцена и смешная, и ужасная разом.

Но князь Андрей не успел увидеть, чем кончилось это дикое перетягивание банника. Толь бог отвёл ему лишнего ужаса, толь судьба решила: хватит с тебя. В общем, на самом кульминационном этом миге чувствует князь Андрей – словно громовой удар по голове получил! Будто дубиной тяжёлой кто-то сзади как хватит. Он и понять не успел: пуля ли, осколок снаряда – не ясно. Главное, говорит, не больно даже сразу, а как-то оглушающе и обидно: помешали ему, видишь ли, досмотреть бой. Последняя мысль его: «Что это? Я падаю… Ноги нет…» – и тьма. Князь рухнул навзничь, как подкошенный, прямо в мерзлую грязь, под ноги бегущих солдат. Наши продолжили атаку – уже без него, он остался лежать.