Мозг разрыва. Почему расставание болит физически — и как восстанавливается

[GLOSSARY: окситоцин] Окситоцин — нейропептид, синтезируемый в гипоталамусе и выполняющий двойную роль: как гормон, выбрасываемый в кровоток (классически известный своей функцией при родах и лактации), и как нейромедиатор, действующий непосредственно внутри мозга, где он, судя по совокупности данных, участвует в формировании социальной привязанности, доверия и распознавания значимых других.

[GLOSSARY: вазопрессин] Вазопрессин — близкий по структуре нейропептид, который у млекопитающих, помимо регуляции водного баланса организма, по всей видимости, играет особую роль в территориальном и защитном поведении, а также — что особенно интересовало Картер и её коллег — в формировании парной связи, причём преимущественно (хотя и не исключительно) у самцов исследованных видов.

Наиболее убедительное прямое доказательство причинной, а не просто сопутствующей роли этой системы пришло чуть позже, уже из лаборатории нейробиолога Ларри Янга. В 2004 году Янг и его коллеги опубликовали в журнале Nature эксперимент, который в строгом методологическом смысле является, пожалуй, лучшим из всего, что наука может предложить для доказательства причинности в этой области: они взяли самцов луговой полёвки — того самого не моногамного вида — и с помощью вирусного вектора искусственно повысили у них экспрессию гена рецептора вазопрессина именно в вентральном паллидуме, структуре, аналогичной той зоне прилежащего ядра, что у прерийных полёвок насыщена рецепторами окситоцина. Результат оказался впечатляющим: генетически модифицированные самцы луговой полёвки, прежде беспорядочно спаривавшиеся с любой доступной самкой, начали демонстрировать устойчивое предпочтение к одной конкретной партнёрше — поведение, прежде совершенно нехарактерное для их вида.

Здесь необходимо сделать честную методологическую оговорку, без которой эта история рискует превратиться в журналистскую сказку про «ген верности». Во-первых, речь не идёт о моральном выборе или о сознательной верности в человеческом смысле — речь о плотности молекулярных рецепторов в конкретной зоне мозга, которая определяет, будет ли социальный контакт с конкретным партнёром восприниматься нервной системой как нечто особо вознаграждающее. Во-вторых, даже у генетически модифицированных «верных» полёвок сохранялась способность к случайным спариваниям на стороне — менялось не то, способен ли самец на это в принципе, а то, к кому он возвращался и кого защищал. В-третьих, и это самое важное, у человека ген рецептора вазопрессина (получивший обозначение AVPR1A) не определяет поведение настолько прямолинейно. В 2008 году группа исследователей под руководством Хасе Валума опубликовала в Proceedings of the National Academy of Sciences масштабное исследование, охватившее несколько тысяч человек, состоящих в браке или долгосрочных отношениях, и обнаружила статистически значимую, но при этом довольно скромную по величине связь между определённым вариантом гена AVPR1A у мужчин и более низкими показателями качества партнёрской привязанности, а также чуть более высокой вероятностью кризисов в отношениях. Эффект был реальным, воспроизводимым — но объяснял лишь малую долю общей вариативности качества отношений конкретной пары. Человеческое поведение слишком плотно прошито культурой, личной историей и сознательным выбором, чтобы его можно было свести к одному гену.

Что же мы знаем о людях напрямую, без экстраполяции с грызунов? Здесь наука честно вынуждена признать большую неопределённость, чем хотелось бы. В 2005 году экономист Михаэль Косфельд и его коллеги опубликовали в журнале Nature исследование, которое на короткое время сделало окситоцин звездой популярных СМИ: интраназальное введение окситоцина — то есть введение гормона через спрей в нос — повышало уровень доверия испытуемых в экономической игре, где требовалось рисковать деньгами, доверяя партнёру по эксперименту. Заголовки тут же объявили окситоцин «гормоном доверия» и почти «гормоном любви». Но последующие, более масштабные и методологически строгие попытки воспроизвести и обобщить этот эффект дали гораздо менее однозначную картину. Систематический обзор и мета-анализ исследований интраназального окситоцина у людей, опубликованный позднее группой исследователей под руководством Гидеона Натан-Бар-Иосефа и независимо подтверждённый рядом других обзоров, показал, что эффекты крайне нестабильны от исследования к исследованию, сильно зависят от контекста, пола испытуемого и даже исходного уровня тревожности привязанности у конкретного человека. Отчасти проблема носит чисто техническую природу: крупная молекула пептида плохо проникает через гематоэнцефалический барьер при интраназальном введении, и остаётся открытым вопрос, в каком объёме введённый таким образом окситоцин вообще достигает глубоких структур мозга, а не просто циркулирует на периферии. Здесь честно нужно сказать: «исследования расходятся», и любые громкие заявления о «спрее любви» следует воспринимать со значительной долей скепсиса.

Куда более надёжная, хотя и не дающая прямого причинного доказательства линия данных у человека — это корреляционные, натуралистические исследования. Работы психофизиолога Карен Грюэн и её коллег показали, что у людей, практикующих регулярный, тёплый, несексуальный физический контакт с постоянным партнёром — объятия, прикосновения, — фиксируется устойчиво более высокий базовый уровень окситоцина в крови, причём этот фон коррелирует с более низким уровнем кортизола (гормона стресса, подробно разбираемого во второй части книги) и более мягкой реакцией сердечно-сосудистой системы на стрессовые ситуации. Причинность здесь, разумеется, может работать в обе стороны — возможно, не только прикосновения повышают окситоцин, но и люди с более высоким исходным уровнем этого гормона более склонны к тёплому физическому контакту, — однако сама устойчивость связи на протяжении многих независимых исследований делает эту модель одной из наиболее надёжных в данной области.

Третий важный игрок в этой химической триаде — дофамин, нейромедиатор, о котором у читателей нон-фикшна последних десяти лет сложилось, пожалуй, наиболее искажённое популярной культурой представление. Дофамин принято называть «гормоном удовольствия», и это упрощение почти полностью промахивается мимо сути. Классические работы нейрофизиолога Вольфрама Шульца, начатые ещё в конце 1980-х годов на макаках-резусах и опубликованные в серии статей в Science и Journal of Neurophysiology, показали, что дофаминовые нейроны вентральной области покрышки реагируют не на сам факт получения награды, а на расхождение между тем, что мозг предсказывал, и тем, что произошло на самом деле — феномен, получивший название ошибки предсказания награды (reward prediction error). Применительно к привязанности это означает, что роль дофамина — не столько «наслаждаться» партнёром в моменте, сколько мотивировать к поиску и сохранению контакта с ним, особенно на ранних, ещё не вполне предсказуемых стадиях отношений. Именно поэтому исследование Хелен Фишер, Артура Арона и Люси Браун 2005 года, упомянутое в предыдущей главе, обнаружило активацию богатых дофамином структур именно при взгляде на фотографию романтического партнёра в фазе сильной, ещё не устоявшейся влюблённости.

Здесь возникает вопрос, особенно важный для читателя книги о разрыве, переживающего длительные, давно устоявшиеся отношения: а угасает ли дофаминовый компонент привязанности со временем, когда партнёр становится полностью предсказуемым? Ответ науки — нет, не обязательно, и это одно из наиболее обнадёживающих и при этом методологически крепких открытий последнего десятилетия. В 2012 году нейробиолог Бьянка Асеведо вместе с той же командой Фишер, Арона и Браун опубликовала в журнале Social Cognitive and Affective Neuroscience исследование супружеских пар, проживших в браке более двадцати лет и при этом утверждавших, что они по-прежнему страстно влюблены друг в друга. У этих людей фМРТ-снимки зафиксировали активацию дофаминовых структур при взгляде на фотографию супруга, сопоставимую по интенсивности с молодыми влюблёнными парами из исследования 2005 года, — но при этом, в отличие от молодых пар, у них почти не наблюдалось активации зон, связанных с тревогой и навязчивой озабоченностью отношениями, типичных для ранней, ещё не устоявшейся влюблённости. Выборка в этом исследовании была небольшой, и оно нуждается в дальнейших независимых репликациях, но сам факт, что подобная картина в принципе фиксируется на снимках реальных людей, опровергает расхожий миф о неизбежном, фатальном угасании страсти в долгом браке как о биологическом законе природы.

Теперь о гендерных различиях — теме, требующей здесь особой осторожности, потому что именно здесь поп-психология и журналистика чаще всего грешат избыточными упрощениями. Да, в исследованиях на животных вазопрессиновая система чаще ассоциируется с поведением самцов, а окситоциновая — с поведением самок, и эта закономерность отчасти, хотя далеко не полностью, повторяется в отдельных человеческих исследованиях: например, тот же эффект гена AVPR1A у мужчин, упомянутый выше, у женщин в той же работе Валума не воспроизводился столь же отчётливо. Однако делать из этого вывод о принципиально разной «природе мужской и женской привязанности» было бы серьёзным научным упрощением. И окситоцин, и вазопрессин, и дофаминовая система присутствуют и активно работают у людей обоих полов; различия, которые удаётся зафиксировать в исследованиях, как правило, статистически значимы, но скромны по величине и тонут в гораздо большей индивидуальной вариативности внутри каждой гендерной группы. Иными словами: знание пола вашего бывшего партнёра практически ничего не скажет вам о том, какую конкретно нейрохимическую реакцию на разрыв он переживает прямо сейчас — индивидуальные различия здесь решают намного больше, чем гендерные.

Эта глава завершает первый, фундаментальный блок книги, посвящённый архитектуре привязанности в её здоровом, функционирующем состоянии. Мы установили, зачем эволюции вообще понадобилась эта система, как наука научилась картировать её поведенческие проявления от Боулби до современных фМРТ-исследований, и теперь увидели, из каких конкретно молекул она построена: окситоцин и вазопрессин, маркирующие конкретного партнёра как «незаменимого» через распределение рецепторов в системе вознаграждения, и дофамин, обеспечивающий мотивационную тягу к поддержанию этой связи. В следующей главе мы пойдём ещё на один уровень глубже — посмотрим, что происходит, когда два таких мозга на протяжении многих лет совместной жизни начинают буквально синхронизировать свою работу друг с другом. А затем, во второй части книги, мы наконец перейдём к главному вопросу этой книги: что происходит с этой же самой химией, когда связь внезапно разрывается, — и почему острая фаза горя, описанная в шестой и седьмой главах, по своей нейрохимической архитектуре оказывается пугающе похожей на состояние ломки.

Для читателя, переживающего расставание сейчас, эта глава, возможно, объясняет нечто очень конкретное и физически ощутимое: почему присутствие или отсутствие определённого человека способно влиять не на абстрактное «настроение», а на измеримые физиологические параметры — уровень гормонов стресса, качество сна, восприимчивость к удовольствию от других сфер жизни. Ваша нервная система за годы отношений, вероятно, выстроила вполне конкретную молекулярную инфраструктуру, «настроенную» именно на этого партнёра — не в мистическом, а в самом буквальном рецепторном смысле, подобном тому, что Картер и Инзел обнаружили у прерийных полёвок. Эта инфраструктура не исчезает в момент разрыва сама по себе, мгновенно и безболезненно. Она продолжает «искать» привычный сигнал ещё долгое время после того, как источник этого сигнала физически покинул вашу жизнь — и именно об этом несоответствии между биологическим ожиданием и новой реальностью пойдёт речь в дальнейших главах книги.

Что мы теперь знаем:

— Сравнительные исследования прерийных и луговых полёвок, проведённые Сью Картер и Томасом Инзелом в начале 1990-х годов, показали, что разница между моногамным и не моногамным видом — не в количестве окситоцина и вазопрессина, а в распределении их рецепторов в системе вознаграждения мозга.

— Эксперимент Ларри Янга 2004 года с искусственным повышением экспрессии гена вазопрессинового рецептора у немоногамных полёвок причинно подтвердил роль этой системы в формировании избирательного предпочтения партнёра — но называть это «геном верности» было бы упрощением.

— У человека связь между геном AVPR1A и качеством партнёрской привязанности подтверждена (Walum et al., 2008), но она статистически скромна и объясняет лишь малую часть индивидуальной вариативности.

— Эффекты интраназального окситоцина у людей — предмет научных разногласий: первоначальные оптимистичные результаты (Kosfeld et al., 2005) не получили устойчивого подтверждения в последующих обзорах, отчасти из-за технических ограничений метода введения.

— Дофамин в контексте привязанности — это не «гормон удовольствия», а молекула предвкушения и мотивации, кодирующая расхождение между ожиданием и реальностью (Шульц, конец 1980-х — 1990-е).

— Исследование Бьянки Асеведо 2012 года показало, что у пар с двадцатилетним стажем брака, сохранивших сильное влечение, дофаминовая активация при виде партнёра остаётся столь же интенсивной, как у молодых влюблённых — без сопутствующей тревожности ранней стадии отношений.

— Гендерные различия в работе этой химии существуют, но они статистически скромны и тонут в гораздо большей индивидуальной вариативности внутри каждого пола — универсальных «мужской» и «женской» биохимии любви наука не подтверждает.

Глава 4. Мозг, настроенный на другого человека

Нейронная синхронизация партнёров (interbrain synchrony), почему длительные отношения буквально меняют архитектуру мозга

В начале 2000-х годов нейробиолог Ури Хассон из Принстонского университета придумал эксперимент, который на первый взгляд не имел ничего общего с темой любви или привязанности. Он усаживал человека в томограф и просил его рассказать — без сценария, без репетиции, своими словами — реальную историю из собственной жизни, пока шла запись активности его мозга. Затем эту же аудиозапись прокручивали другим испытуемым, тоже лежащим в томографе, и сравнивали два набора данных: мозговую активность рассказчика и мозговую активность слушателя.

То, что обнаружил Хассон вместе с коллегами Гретой Стивенс и Лорен Силберт в исследовании, опубликованном в 2010 году в журнале Proceedings of the National Academy of Sciences, оказалось почти неприлично красивым результатом для нейронауки, которая обычно довольствуется куда более скромными и зашумлёнными эффектами. Активность мозга слушателя начинала во времени повторять, с небольшой задержкой, специфический паттерн активности мозга рассказчика — причём не в общих, размытых зонах, а в довольно конкретных областях, связанных с пониманием смысла и языка. И чем точнее слушатель впоследствии пересказывал историю, демонстрируя глубокое понимание услышанного, тем теснее оказывалась эта временная связь между двумя мозгами — а в отдельных, наиболее ярких случаях паттерн активности слушателя даже на доли секунды опережал паттерн рассказчика, как будто слушатель начинал предсказывать, что человек скажет дальше, прежде чем тот успевал это произнести.

Хассон назвал этот феномен нейронной связью, или сцеплением мозгов (neural coupling), и предложил рассматривать коммуникацию не как одностороннюю передачу сигнала от одного изолированного мозга к другому, а как процесс, в ходе которого два нервных системы временно выстраивают общую, частично совпадающую модель реальности. Выборка в этом конкретном исследовании была небольшой — одиннадцать пар «рассказчик-слушатель», — и сама методология, использующая прослушивание заранее записанной истории, а не живое взаимодействие в реальном времени, ограничивает прямой перенос результатов на ситуацию реального разговора двух людей, тем более состоящих в близких отношениях. Тем не менее это исследование стало отправной точкой для целого направления науки, задавшегося вопросом, который напрямую касается темы этой книги: если два чужих друг другу мозга способны на короткое время синхронизироваться вокруг истории, рассказанной незнакомцем, то что происходит с мозгами двух людей, проживших бок о бок десятилетия?

Эта глава отвечает на вопрос, логически завершающий первую, архитектурную часть книги. Мы установили, зачем нужна привязанность, как наука научилась её картировать и из какой химии она построена. Теперь нужно понять последний, возможно, самый удивительный слой: длительные отношения, по всей видимости, не просто формируют эмоциональную связь между двумя отдельными, неизменными мозгами — они постепенно меняют саму архитектуру обработки информации в каждом из этих мозгов, частично размывая границу между «я» и «другой человек». Понимание этого факта критически важно для дальнейших глав книги, потому что объясняет, почему разрыв долгих отношений переживается не как потеря внешнего объекта, а как нечто, гораздо более похожее на ампутацию части собственной нервной системы.

Научных линий, ведущих к этому выводу, по крайней мере три, и каждая опирается на свою методологию с собственными сильными сторонами и ограничениями.

Первая линия — это уже упомянутая работа Хассона и его последователей, развившаяся в отдельное направление под названием гиперсканирование (hyperscanning) — одновременная регистрация мозговой активности у двух людей, взаимодействующих в реальном времени. Поскольку традиционная фМРТ требует неподвижного лежания в массивном томографе, что делает живое взаимодействие двух людей технически почти невозможным, исследователи этого направления чаще используют функциональную ближнюю инфракрасную спектроскопию (fNIRS) или электроэнцефалографию (ЭЭГ) — методы менее точные пространственно, но позволяющие регистрировать сигнал у двух свободно сидящих друг напротив друга людей одновременно. В 2017 году группа исследователей под руководством Шира Кинрайх опубликовала в журнале Scientific Reports исследование, в котором романтические пары и пары незнакомцев выполняли серию совместных задач — от молчаливого сидения рядом до невербального общения и обсуждения общих воспоминаний — при одновременной записи ЭЭГ у обоих участников. У романтических пар межмозговая синхронизация в ряде частотных диапазонов оказалась устойчиво выше, чем у пар незнакомцев, причём степень синхронизации коррелировала с тем, насколько точно партнёры впоследствии угадывали эмоциональное состояние друг друга в специальном тесте на эмпатическую точность.

Здесь необходима честная методологическая оговорка, без которой эта линия доказательств рискует прозвучать убедительнее, чем она есть на самом деле. Область гиперсканирования всё ещё относительно молода, выборки в большинстве подобных исследований невелики — обычно от пятнадцати до тридцати пар, — а сама интерпретация «межмозговой синхронии» остаётся предметом методологических дискуссий: часть скептиков справедливо указывает, что наблюдаемая синхронизация активности может частично объясняться общими внешними стимулами (оба человека смотрят на одно и то же, слышат один и тот же звук) или артефактами движения, а не неким особым «резонансом» именно близких людей. Тем не менее сам факт, что синхронизация систематически оказывается выше у близких пар по сравнению со случайно подобранными незнакомцами при контроле за этими побочными факторами, — устойчивая находка, воспроизведённая в нескольких независимых работах разных лабораторий, и это даёт основания относиться к ней как к надёжной, хотя и не до конца расшифрованной на механистическом уровне закономерности.

Вторая, во многом более надёжная по своей доказательной силе линия данных касается не электрической активности мозга, а гормональной синхронии — феномена, который проще измерить и сложнее объяснить случайностью. В 2010 году психологи Дарби Сэксб и Рина Репетти опубликовали в журнале Personality and Social Psychology Bulletin результаты дневникового исследования тридцати совместно проживающих супружеских пар: участники в течение нескольких дней несколько раз в сутки собирали образцы слюны для измерения уровня кортизола — главного гормона стресса, которому будет посвящена отдельная глава во второй части книги, — одновременно фиксируя своё настроение. Исследование, получившее ироничное название «В горе и в радости» (For Better or Worse), обнаружило устойчивую корреляцию: уровень кортизола одного партнёра в течение дня предсказывал уровень кортизола другого, причём связь оказалась двунаправленной и не объяснялась просто общим распорядком дня или совместными стрессовыми событиями (это было статистически проконтролировано). Иными словами, гормональный фон одного человека на протяжении совместной жизни, по всей видимости, буквально влияет на гормональный фон другого — не метафорически, а в виде измеримой биохимической связи, фиксируемой в анализе слюны.

Третья линия доказательств, пожалуй, наиболее важная для понимания того, что происходит при разрыве отношений, касается не синхронизации в моменте, а долговременных структурных изменений в том, как мозг представляет себе самого человека и его партнёра. Здесь ключевую роль сыграло исследование психологов Лейн Бекес, Джеймса Коана — того самого исследователя, чья работа об удержании за руку под угрозой удара тока уже упоминалась во второй главе, — и Мэтью Хассельмо, опубликованное в 2013 году в журнале Social Cognitive and Affective Neuroscience. Используя парадигму нейронного «перекрытия» представлений о себе и других, исследователи показывали участникам слова-прилагательные и просили оценивать, насколько эти слова описывают либо самого участника, либо его близкого партнёра, либо незнакомца, одновременно регистрируя активность мозга. У людей в близких, давних отношениях паттерны мозговой активности при оценке себя и при оценке партнёра оказывались значительно более похожими друг на друга, чем паттерны активности при оценке себя и незнакомца — иными словами, граница между нейронной репрезентацией «я» и нейронной репрезентацией «значимый другой» оказывается у близких людей частично размытой, особенно в медиальной префронтальной коре, зоне, традиционно ассоциируемой с обработкой информации, касающейся собственного «я».

Эта находка резонирует с гораздо более ранней, чисто поведенческой и психометрической линией исследований психолога Артура Арона — того самого Арона, чьи работы по дофаминовой активации мы уже упоминали в третьей главе. Ещё в 1991 году Арон совместно с коллегами разработал и валидировал короткий, элегантный психометрический инструмент под названием «Шкала включения другого в себя» (Inclusion of Other in the Self Scale, IOS) — серию диаграмм с пересекающимися кругами разной степени наложения, где человеку нужно выбрать картинку, наиболее точно описывающую степень «слияния» его представления о себе с представлением о партнёре. Десятилетия использования этого простого инструмента в сотнях исследований по всему миру устойчиво показали, что субъективная степень такого «слияния» предсказывает качество и устойчивость отношений лучше многих более сложных опросников — и теперь, спустя двадцать с лишним лет, нейровизуализационные данные Бекес, Коана и Хассельмо дают этому субъективному ощущению вполне конкретный, измеримый коррелят на уровне работы мозга.

Важно подчеркнуть степень научной осторожности, с которой следует относиться к этим находкам в совокупности. Установленным фактом можно считать существование измеримой межличностной синхронизации — как гормональной, так и, с большей осторожностью, электрофизиологической — у людей в длительных близких отношениях, превышающей уровень синхронизации у незнакомцев. Устоявшейся научной моделью, опирающейся на согласующиеся данные нескольких независимых линий исследований, можно считать представление о том, что длительная привязанность частично размывает нейронную границу между репрезентацией себя и репрезентацией значимого партнёра. А вот точный механизм того, как именно происходит это «слияние» на уровне синаптической пластичности, и насколько оно обратимо после разрыва отношений, остаётся, по всей видимости, областью, где наука пока располагает скорее предварительными гипотезами, чем окончательными ответами — и мы вернёмся к этому вопросу гораздо подробнее в двадцать четвёртой главе книги, посвящённой нейронауке самоощущения после утраты партнёра.

Эта глава завершает первую часть книги ровно там, где она логически должна завершиться: на пороге между здоровой архитектурой привязанности и тем, что происходит, когда эта архитектура подвергается разрушению. В первой главе мы увидели, зачем эволюция вообще создала систему привязанности. Во второй — как наука научилась картировать индивидуальные различия в работе этой системы. В третьей — из каких молекул эта система физически построена. И вот теперь мы пришли к, пожалуй, самому тревожащему и одновременно самому проясняющему открытию: к моменту, когда длительные отношения заканчиваются, речь не идёт о потере одного внешнего объекта привязанности. Речь идёт о нарушении работы частично слитой, взаимно синхронизированной системы из двух нервных систем, гормональных фонов и, по всей видимости, частично перекрывающихся нейронных репрезентаций себя. Именно поэтому, как мы увидим уже в следующей главе этой книги, посвящённой работам Наоми Айзенбергер о пересечении путей социальной и физической боли, а затем во всей второй части, разрыв подобной связи переживается мозгом не как «грустное событие», требующее эмоциональной переработки, а как нечто, гораздо ближе напоминающее физическую травму или, в иных случаях, частичную потерю функции.