Мозг разрыва. Почему расставание болит физически — и как восстанавливается

Эта рамка — теория стимул-сенситизации (incentive-sensitization theory), сформулированная нейробиологами Терри Робинсоном и Кентом Берриджем ещё в начале 1990-х годов на основе многолетних исследований на животных моделях зависимости от психоактивных веществ, а впоследствии подтверждённая и уточнённая в десятках последующих работ. Центральная идея этой теории — разграничение двух психологически разных, хотя анатомически тесно связанных процессов: «хотения» (wanting) — мотивационного стремления к объекту, опосредованного именно дофаминовой системой, — и «нравится» (liking) — собственно гедонистического удовольствия от обладания объектом, в котором, согласно ряду исследований, ключевую роль играют скорее опиоидные системы мозга. Применительно к зависимости от психоактивных веществ эта модель объясняет известный клинический парадокс: по мере прогрессирования зависимости человек зачастую получает всё меньше удовольствия от самого вещества (liking падает), но при этом тяга к нему, мотивационное стремление его получить, лишь усиливается (wanting растёт) — именно поэтому глубоко зависимый человек способен отчаянно стремиться к веществу, которое, по его собственному признанию, давно перестало приносить прежнюю радость.

Применительно к разрыву отношений эта модель даёт довольно тревожное, но логически последовательное объяснение: исчезновение партнёра как доступного источника привычного вознаграждения не обязательно сопровождается параллельным угасанием системы «хотения» — напротив, неопределённость относительно того, вернётся ли отношение, дополненная резким прекращением привычного потока социального и эмоционального подкрепления, может, по аналогии с механизмами прерывистого подкрепления, изученными ещё в классических работах бихевиористов середины XX века и впоследствии многократно подтверждёнными в исследованиях нейрофизиологии вознаграждения, парадоксальным образом усиливать мотивационную тягу. Чем менее предсказуем исход — вернётся партнёр или нет, ответит на сообщение или промолчит, — тем сильнее, согласно этой теоретической модели, может оказаться активация дофаминовой системы предвкушения, той самой, чьи механизмы ошибки предсказания награды мы подробно разбирали в третьей главе на примере экспериментов Вольфрама Шульца.

Здесь необходимо со всей научной осторожностью обозначить границы того, насколько правомерно вообще говорить о «любовной зависимости» как о клиническом, диагностируемом состоянии, а не просто как об удачной метафоре. В 2017 году философ и биоэтик Брайан Эрп вместе с коллегами опубликовал в журнале Current Opinion in Psychiatry обзорную работу, прямо посвящённую этому вопросу, — и пришёл к взвешенному, нюансированному выводу. С одной стороны, романтическая любовь и, в особенности, состояние после болезненного отвержения, по всей видимости, действительно задействуют значительную часть тех же нейробиологических механизмов, которые лежат в основе аддиктивного поведения: активацию мотивационных дофаминовых путей, навязчивые, трудно подавляемые мысли об объекте влечения, поведенческие паттерны, напоминающие поиск и «использование» (в данном случае — проверка переписки, социальных сетей, попытки контакта). С другой стороны, авторы прямо указывают, что романтическая привязанность как таковая не соответствует полному формальному набору диагностических критериев расстройства, связанного с употреблением психоактивных веществ, в частности, в ней отсутствует прямой токсический, фармакологический эффект вещества на организм, а сама способность к глубокой привязанности на протяжении большей части человеческой эволюции, очевидно, была не патологией, а функциональным, эволюционно полезным механизмом, о чём подробно шла речь в первой главе книги. Иными словами: модель «любовь как зависимость» — это устоявшаяся, хорошо обоснованная нейробиологическая аналогия, описывающая реальное частичное перекрытие механизмов, а не строгий клинический диагноз и не повод считать саму способность любить патологической чертой характера.

Эта глава открывает вторую часть книги и напрямую опирается на архитектуру, выстроенную в первой части. В третьей главе мы увидели, что дофаминовая система формирует мотивационную тягу к партнёру как часть здоровой привязанности; в пятой — что отвержение запускает систему, частично совпадающую с системой физической боли. Теперь мы видим, как эти две системы — болевая и мотивационная — продолжают работать одновременно, не сменяя друг друга последовательно, а накладываясь друг на друга в первые недели после расставания: человек одновременно испытывает нечто похожее на физическую боль и нечто похожее на абстинентную тягу к источнику этой же боли. Именно эта комбинация, а не просто «грусть», и формирует ту специфическую, изматывающую остроту переживания, которая отличает свежий разрыв от обычной печали. В следующей главе мы пойдём ещё дальше вглубь этого механизма и рассмотрим, что именно происходит в системе вознаграждения мозга в первые дни и недели после расставания на молекулярном уровне — почему это состояние действительно во многом напоминает абстиненцию, и какие конкретные изменения происходят в плотности и чувствительности дофаминовых рецепторов.

Для читателя, который сейчас ловит себя на навязчивой проверке переписки, на невозможности перестать думать о бывшем партнёре, на иррациональной тяге вернуться к человеку, который явно причинил боль, — эта глава, надеюсь, снимает хотя бы часть того стыда, который обычно сопровождает подобное поведение. То, что вы переживаете, не является признаком слабой воли или того, что вы «просто не можете отпустить» в каком-то морализаторском смысле. Ваша дофаминовая система, на протяжении долгого времени настроенная на этого конкретного человека как на источник вознаграждения, продолжает посылать сигналы мотивации к нему — и неопределённость ситуации, по всей видимости, лишь усиливает эти сигналы, а не ослабляет их. Это не означает, что вы навсегда обречены на эту тягу или что с ней невозможно справиться — к вопросам восстановления и нейропластичности мы вернёмся в четвёртой части книги. Но на данном, остром этапе разумнее понимать происходящее не как моральный провал, а как предсказуемую, изученную и временную работу конкретной биологической системы.

Что мы теперь знаем:

— Исследование Хелен Фишер, Люси Браун и Артура Арона 2010 года (Journal of Neurophysiology) показало с помощью фМРТ, что у недавно отвергнутых людей при взгляде на фотографию бывшего партнёра активируется вентральная область покрышки — структура, ключевая для мотивационного, а не гедонистического компонента системы вознаграждения.

— В том же исследовании зафиксирована одновременная активация зон, связанных с эмоциональным дистрессом, и зон, связанных с дофаминовой мотивацией, — что объясняет, почему острая фаза горя ощущается одновременно как боль и как непреодолимая тяга.

— Теория стимул-сенситизации Робинсона и Берриджа, разработанная на материале исследований зависимости от психоактивных веществ, разграничивает «хотение» (дофаминовая мотивация) и «нравится» (гедонистическое удовольствие) — и предполагает, что первое может усиливаться даже при угасании второго.

— Неопределённость исхода отношений, по аналогии с механизмами прерывистого подкрепления, теоретически может усиливать, а не ослаблять активацию дофаминовой системы предвкушения — хотя прямого экспериментального доказательства этого именно в контексте романтического отвержения у человека пока меньше, чем хотелось бы.

— Обзор Брайана Эрпа и коллег (2017) указывает на существенное частичное совпадение нейробиологических механизмов романтической привязанности и аддиктивного поведения, но прямо отмечает, что романтическая любовь не соответствует полному набору формальных диагностических критериев зависимости от психоактивных веществ.

— Выборка в пятнадцать человек в исследовании Фишер 2010 года относительно невелика, а кросс-секционный дизайн не позволяет полностью исключить влияние исходных индивидуальных особенностей участников — это устоявшаяся, но не абсолютно завершённая научная модель.

— Навязчивая проверка переписки, невозможность перестать думать о бывшем партнёре и тяга вернуться к нему — это предсказуемое, изученное проявление работы дофаминовой системы вознаграждения, а не признак личной слабости или неспособности «просто отпустить».

Глава 7. Нейрохимическая ломка

Что буквально происходит в системе вознаграждения в первые дни и недели после разрыва; почему это похоже на абстиненцию

Мужчине пятьдесят один год. Жена ушла три дня назад. Он описывает своё состояние не как грусть — он специально подбирает это слово, потому что грусть, по его словам, он переживал и раньше, по другим поводам, и помнит, как она ощущается. То, что с ним происходит сейчас, иначе: какое-то непрерывное, физически беспокойное напряжение во всём теле, неспособность усидеть на месте дольше нескольких минут, ощущение, что чего-то остро не хватает — не конкретно жены, а чего-то более общего, фонового, как будто из воздуха вынули привычный компонент. Еда, которая раньше доставляла удовольствие, стала безвкусной. Любимый сериал, который он начал смотреть ещё с ней, теперь не вызывает ничего, кроме раздражения от собственной неспособности сосредоточиться на сюжете. Друг, переживший в прошлом отказ от курения после двадцати лет стажа, слушает его описание и тихо говорит: «Старик, это же ломка. Один в один».

Это сравнение, которое люди интуитивно делают снова и снова, описывая острую фазу расставания, — не случайная метафора и не преувеличение измученного человека. В предыдущей главе мы увидели, что дофаминовая система мозга, формирующая мотивационную тягу к партнёру, активируется при отвержении почти так же, как у людей с зависимостью активируется при предъявлении стимулов, связанных с веществом. Эта глава идёт на шаг глубже: что именно, в самом буквальном смысле, происходит в первые дни и недели после разрыва в системе вознаграждения мозга — и почему ощущение, описанное выше, действительно во многом напоминает физиологию отмены, хотя, как мы увидим, и не во всём ей идентично.

Понимание этого механизма важно для читателя книги по двум причинам сразу. Во-первых, оно объясняет конкретные, часто пугающие своей телесностью симптомы первых недель: беспокойство, неспособность получать удовольствие от привычных вещей, навязчивую тягу к контакту с бывшим партнёром даже при полном понимании его вреда. Во-вторых, оно даёт важную информацию о времени: в отличие от хронической, затяжной формы горя, которой посвящена отдельная глава в третьей части книги, острая нейрохимическая буря первых недель имеет, по совокупности доказательств, ограниченную продолжительность — и понимание этого факта само по себе способно немного облегчить переживание непосредственно в моменте.

Прежде всего необходима терминологическая и методологическая честность, без которой эта глава рисковала бы скатиться в красивое, но не вполне корректное упрощение. Клинический термин «абстиненция», или синдром отмены, в строгом фармакологическом смысле описывает совокупность физиологических симптомов, возникающих при прекращении поступления в организм вещества, к которому развилась физическая толерантность — это хорошо изученное, измеримое состояние, характерное, например, для отмены опиоидов, алкоголя или никотина, с чётким набором объективных, не зависящих от субъективной интерпретации признаков: тремор, потливость, тахикардия, в тяжёлых случаях судороги. Применительно к разрыву романтических отношений ни одно крупное исследование на сегодняшний день не зафиксировало полностью идентичной, в строгом фармакологическом смысле, картины синдрома отмены. Поэтому, когда мы используем слово «ломка» в названии этой главы и слово «абстиненция» далее по тексту, важно понимать: это рабочая, эвристически полезная аналогия, основанная на реальном частичном совпадении нейробиологических механизмов, — а не утверждение о полной клинической эквивалентности расставания и отмены, скажем, героина.

С этой оговоркой можно переходить к тому, что наука действительно зафиксировала. Одно из наиболее прямых исследований именно острой фазы разрыва провели в 2004 году психиатр Сэм Наджиб с коллегами, опубликовав в American Journal of Psychiatry фМРТ-исследование десяти женщин, недавно переживших нежеланное расставание. Это исследование, выборка которого по современным меркам невелика, изучало не столько сами дофаминовые структуры, сколько более широкую картину активности мозга при предъявлении фотографии бывшего партнёра по сравнению с нейтральным изображением, а также — что важно для этой главы — сравнивало активность мозга тех же женщин в моменты, когда они описывали себя как пребывающих в более или менее остром эмоциональном состоянии в течение дня исследования. Авторы зафиксировали повышенную активность в зонах, связанных с обработкой негативного аффекта и руминацией — этой теме будет посвящена отдельная, одиннадцатая глава книги, — а также изменения в активности префронтальных областей, регулирующих эмоции, что в целом согласуется с картиной нарушенной саморегуляции, характерной для острого стресса в целом, а не только для разрыва отношений конкретно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.