Бриллианты Берии

А за окном действительно горячие фонари под яростными потоками ливня лопались. Грозовые тучи повисли очень низко над городом, словно ночь своей почерневшей от горя душой решила его укутать от надвигающейся опасности. А взбешѐнные молния с громом то запугивали прохожих огненным дыханием, то ужасающим грохотом заставляли вздрагивать.

– Может, сатана на землю собирается? – усмехнулась Алевтина Дмитриевна, кивнув после ужина, на бушующую за окном непогоду.

– Если уже не спустился, – грустно продолжила Вилена.

– Ты на карлика намекаешь?

– А на кого же ещѐ! Да если бы не это животное, Миша уже дал бы о себе знать звонком, письмом, запиской, в конце концов, цветами. А так ни словечка, ни былинки, ни травинки… Прячется он от этого выродка, а почему, не понимаю.

Мать собрала со стола посуду, отнесла на кухню. Вернулась с сахарницей и заварочным чайничком.

– Кстати, у выродка есть имя, отчество и фамилия – Сергеем Петровичем Рассадовым в больничке записан.

Вилена пожала плечами.

– Да хоть Мамаем Мамаевичем Мамаевым! Надеюсь, его состояние не слишком обнадѐживающее?

– Надейся, но реальность хуже. Врачи констатировали лѐгкое сотрясение и сломанную ключицу, через пару дней отпустят.

– Будем считать, повезло. Жаль не нам.

– Погоди отчаиваться. Я расскажу, что ты не видела, и вместе подумаем, как дальше действовать.

Алевтина Дмитриевна опустилась на диван, задумалась, но по еѐ взволнованному лицу легко было догадаться, как сильно переживает. Вилена присела рядом, но не проронила ни слова.

– В общем, так, доченька, – вздохнув, начала Алевтина Дмитриевна, – как только ты ушла на остановку, к Рассадову, давай данного уродца теперь так величать, подбежала женщина, по облику цыганка. Откуда взялась, – не знаю, но вела себя вначале явно испуганно, наклонилась над карликом,

хотела понять, живой или нет. А когда увидела милиционеров и то, что Рассадов зашевелился, оправляется от шока и даже встать пытается, отпрянула, затесалась в толпу и молча, наблюдала. Я встала неподалѐку у неѐ за спиной. И не напрасно. Когда карлика положили на носилки и погрузили в «скорую помощь», она по сотовому телефону кому-то позвонила и сказала только одну, но замысловатую фразу: «Успокойся, Бог на нашей стороне, хотя Мультимэтр живой, но этот случай великолепный момент от него избавиться. Жди возле шестой горбольницы. Чѐрную спрячь подальше, поменяй номера, еѐ в розыск объявили, возьми белую».

– Мама, если я правильно поняла, речь шла о машинах, а Мультимэтром она называла Рассадова?

– Несомненно. Дальше дамочка останавливает такси и прямиком в больницу. Я тоже ловлю машину и следом. Но я раньше приехала, куда та заезжала – загадка. А вот здесь-то и начинается анекдот. Если помнишь, Рассадов-Мультимэтр был грязнее грязи, хоть шлангом отмывай. Так его в больнице и восприняли за кусок слякоти и прямо в одежде под душ. Ты бы слышала, как он визжал, грозил и матерился – зеки позавидуют. Свой сотовый об пол расколотил, потому что тот мокрый не сработал. В общем, кое-как отмыли пострадавшего, раздели, вытерли, обрядили в детскую пижамку и направляют в палату общую. Бедняга едва услышал про общую, чуть не в кому свалился. Врачу, который его обследовал и заявляет: «А сколько ваша больница стоит, я еѐ купить хочу. Тот его выслушал и заявляет: «Здорово вас, Сергей Петрович, шибануло, я вам рекомендую психодиспансер приобрести, он и дешевле и уютнее, решѐтки импортные, забор эксклюзивный, а ворота – чудо чугунных ноу-хау!» Чем бы их диалог закончился – не знаю, тут цыганочка появилась. Ни на кого, не обращая внимания, врача словно родненького обняла, сунула в кармашек несколько купюр и давай нашѐптывать на ушко. Рассадин насупился, смотрит исподлобья, сизо-багровый, злится, но помалкивает. А врач на оттопыренный карман с подношением покосился, похоже, мысленно бумажки пересчитал, разрумянился и – сама милость. Хоть в школу этику преподавать посылай. Ушла цыганка с ним палату подбирать, а Мультимэтр от ревности кушетку деревянную ногтями в щепу царапает. И тут я ему на глаза попалась. Просиял, взмолился агнец луноликий, упросил надеть халат белый и пойти посмотреть, чем его краля с врачом занимаются. Я и не поняла вначале. Спрашиваю: и как своѐ появление объясню? А он, вот инфекция, соображает быстрее компьютера, моментально заявляет: скажи, мол, что он меня сиделкой нанял, и от них ни на шаг.

– И ты согласилась? – негодуя, выпалила Вилена.

– Виленочка, ты напрасно лютуешь, это удача! Вдумайся, я теперь могу беспрепятственно общаться с ним и наблюдать, что вокруг творится. Пусть ненароком, но нечто услышать, а если удастся вытащить карлика на разговор о Михаиле…

– И не боишься?!

– Солнышко! Я историк, а историю не только констатировать, но и вершить можно!

– Мама, от твоей истории мертвячиной веет!

– Волков бояться – в лес не ходить. Ты дослушай, что дальше было.

Надела я халатик, замаскировалась, так сказать, под медперсонал и за славной парочкой вдогонку из приѐмного покоя на второй этаж. А они стоят в коридоре и любезничают, да так мило – голубки, да и только. А медсѐстры тяжелобольных из одной палаты растаскивают по другим. Как я поняла, для Рассадова-Микромэтра стараются. Меня, конечно, перекривило от подобных правил в этой больнице, но виду не подала. Подошла, отрекомендовалась, как Рассадов велел, поинтересовалась, чем помочь. Цыганочка даже не удивилась такому повороту событий, мне даже показалось – слегка обрадовалась. Видно, не впервой он за ней соглядатаев приставляет. А вот докторишка долго на меня пялился, да хмурился, что-то соображая, кряхтя руку свою с талии девицы убрал.

Алевтина Дмитриевна смолкла, прислушиваясь к тому, что творится на улице, подошла к окну, сквозь стѐкла глядя на разбушевавшуюся стихию. Поправила шторы. Перекрестилась, вернулась на диван.

– Мама, тебе что-то показалось?

– Ливень, доченька, ливень! Погода сегодня терзается – будто дитѐ потеряла.

– А что дальше с этим Микромэтриком?

– Ничего примечательного. Спустилась, доложила, как палату освобождают его величеству, а его пассия вне подозрений. Тот слегка успокоился, по крайне мере лавку перестал царапать. Потом эта парочка за ним пришла, пару укольчиков успокоительных прописали, дабы сильно не нервничал. А где-то к одиннадцати он домой меня отправил, до утра. Сказал, что его красавица подежурит.

– О зарплате поговорить, естественно, забыл?– ехидно поинтересовалась Вилена.

– Разумеется, такие хозяева земли только на словах щедрые. Впрочем, я особо и не интересовалась. Главное понять, откуда этот хмырь, кто с ним, кто за ним? Какое отношение имеет к алмазам? Уверена, их исчезновение его рук дело, его.

– И как ты собираешься это сделать? Втереться в доверие, обольстить, оболгать?

– Не знаю! Но в одном уверена: у нас есть козырь, о котором цыганка не догадывается.

Вилена изумлѐнно посмотрела на мать.

– Ты хочешь передать ему еѐ разговор по телефону? Рассказать, что его убить собираются?

– Нет, доченька. Боюсь, что ситуация сложится по-иному, и мне придѐтся его спасать.

– Эту нелюдь… С ним даже Миша не хочет связываться. Ты… серьѐзно…спасать?

– Более чем! Сама подумай, кто мне расскажет про алмазы и прочие тайны откроет. Ох, и не простой этот лилипут и с прошлым нашей семьи он связан. Я это уже не чувствую, я это вижу, только разглядеть не могу! Пока я для него всего-то старушка-сиделка, и нанял меня он, а не я напрашивалась!

– Делай, как знаешь. А я пошла посуду мыть. Кстати, ты мне давно обещала про Станиславского рассказать. Какое отношение он имеет к нашим алмазам и семье.

– Обещала – расскажу. Но вначале отмоюсь, согреюсь, и приду в себя на кухне.

СТАНИСЛАВСКИЙ, БЕРИЯ, МЕЙЕРХОЛЬД И СМЕРТЬ

Недолго Алевтина Дмитриевна в себя приходила. Через час подошла к книжной полке, достала довольно объѐмный фолиант.

– Слушай, Вилена ещѐ одну занудную лекцию! Без неѐ ты не поймѐшь, где наш дед сгинул. Статья называется «В прицеле – основатель МХАТ Константин Станиславский. Слушай и очень внимательно. Читаю!

«Времена нэпа (1921–1929) чем-то напоминают нашу нынешнюю российскую действительность: та же погоня за «золотым тельцом», та же пропасть между богатыми и бедными и та же «желтизна» большинства средств массовой информации в выражении своих чувств и мыслей. В итоге свобода слова очень часто становилась не инструментом конструктивной критики, а средством для сведения личных счѐтов. Причем никаких авторитетов в этом деле не существовало. В конце 1923 года такой жертвой стал великий реформатор театра Константин Сергеевич Станиславский.

В те годы лишь незначительная часть театралов продолжала уважать Мастера и ценить его вклад не только в российское, но и мировое театральное искусство, а большинство откровенно издевалось над ним и презирало. Это большинство считало Станиславского «пережитком царской России» и требовало «сбросить его с корабля истории». Даже бывший мхатовец Всеволод Мейерхольд, который в советской России дорос до поста начальника театрального отдела Наркомпроса, во всеуслышание заявил, что «Московский Художественный театр – это эстетический хлам». Мейерхольд призывал бороться с академическими театрами и создавать новое искусство – авангардное, экспериментаторское. Естественно, в подобном искусстве таким реформаторам, как Константин Станиславский, места просто не было. По сути, это была борьба не против Станиславского, а против русского традиционализма, который вели большевики-космополиты в лице наркома просвещения А. Луначарского, того же В. Мейерхольда»

– Не знала, до какого кретинизма рулевые эпохи доходили. Впрочем, и сегодня времена не лучше. Во все века бездари таланты уничтожали.

Выдохнула Вилена сжимая кулачки.

– Это текст из современной книги, доченька, а теперь я тебе расскажу, чему был свидетелем твой прапрадед. Судя по его письмам к своей жене, издевались над Станиславским многие годы. Да и не только над ним. Всех, кто пытался сохранить исконно российскую культуру на сцене, в литературе, жизни, – изводили безжалостно. Пушкина объявили графоманом, Льва Толстого офицером-недоучкой, Есенина травили и затравили, повесили в гостинице, а обнародовали, что он сам …самоубийца. Это была пора великой лжи, чудовищных гонений и грязного передела. Досталось всем, и большим и малым. Любовь призывали признавать пережитком мрачного прошлого, воспевая свободный секс, в культуре царили авангардисты, футуристы, имажинисты и прочие неистовые исты, которые ничего создавать не умели, а свои жалкие полуграмотные литературные опусы выдавали за новые формы, великие открытия и разумеется талантливые находки! Хотя, как навоз не назови, пахнуть не перестанет! Так называемые космополиты, в те годы были в фаворе и повсеместно диктовали свои дикие дурнопахнущие законы практически во всех сферах.

– Мама, можно подумать, сейчас времена иные. Что газеты читать, что телевизор смотреть – тошно. Одни разборки да сведение счѐтов. Журналисты пишут, как им закажут и на сколько. Настоящих писателей затирают, гонораров не платят, сочиняют про них небылицы глупые. Хороших книг не купить, сплошь коммерческие, а там криминал да эротика или бредятина для наркоманов, которую окрестили на западный манер фэнтези. В критики лезут полуграмотные кандидаты филологических наук, да больные манией величия борзописцы. В классическом университете читают лекции матом. В детском театре на сцене нецензурщина, секс. Раньше я думала: у нас перестройка, свобода слова, а теперь понимаю – свобода лжи. Я вычитала, что сегодня происходит сознательная отупизация народа, особенно молодѐжи. Российским политикам, работающим на США это очень и очень выгодно.

Алевтина Дмитриевна подошла к дочери, обняла.

– Хорошо хоть осознаѐшь, а я думала ты у меня только наблюдатель. Высоко выросла, высоко! Значит, одним отупизированным человечком в нашей стране будет меньше. Но давай вернѐмся к Станиславскому. А то скоро рассветѐт, а мне нужно тебя ещѐ кое о чѐм досказать и попросить.

– Мама, да я …да я…ты только намекни… я мигом сделаю…я…

– Не торопись. Прежде чем сделать, понять надо, а прежде чем понять – вдуматься!

Вилена, привстав на цыпочки, приподняла руки, сложив крестом на груди, потешно вздѐрнула подбородок, надула щѐчки и засеменила к диванчику. Присев, улыбаясь, зашептала.

– Мама, я сама покорность. Слюхаю и внимаю. Можешь начинать с мезозоя. Итак, какой динозавр с каким стегозавром папоротник не поделили?

Алевтина Дмитриевна рассмеялась.

– С мезозоя, так с мезозоя, а точнее со знаменитого МХАТА.

– Который создал Станиславский.

– Весьма спорно, доченька. Выражаясь современным языком, он был его художественным руководителем, идейным вдохновителем. А театр основал, как это ни парадоксально, Савва Морозов.

– Савва! Тот богач, который спонсировал коммунистов?

– Да, Виленочка, он самый. Раньше таких, как он, называли скромненько – меценат, слово спонсор ещѐ не «изобрели». О Савве Тимофеевиче многие помнят как о человеке, материально поддерживавшем партию большевиков. Обычно ещѐ добавляют, что Морозов был очень богатым текстильным фабрикантом. В советский период коммунисты не очень-то охотно припоминали о нѐм. Оно и понятно. Когда он однажды отказался финансировать их очередную авантюру, они его и убили. Но если рассматривать историю объективно, у Морозова на самом деле, кроме фамильной ткацкой фабрики феноменального мирового уровня, имелись многочисленные собственные рудники, лесозаготовки, химические заводы, больницы, даже газеты. Только благодаря его деньгам возник и сумел выжить знаменитый МХАТ. Это не только мнение твоего прадеда, доченька. Сегодня большинство специалистов, занимающихся изучением истории российского революционного движения, не без веских оснований полагают, что МХАТ начался с того момента, когда Савва Морозов взялся активно помогать Константину Сергеевичу и его труппе. Мечтать о своѐм театре может каждый, а вот создать – дано единицам. Годами Станиславский искренне и наивно надеялся, что деньги даст на театр его богатая родня, но они сочли затею родственничка безнадѐжно бесполезной и не поддержали, токмо высмеяли. Константина в семье считали, сказать мягко, человеком со странностями. Это сегодня имя Станиславского многое значит для театралов. А тогда… В общем, в театральный бизнес родственники не поверили, кстати сказать, совершенно справедливо. Морозов сам подыскал подходящее здание в центре Москвы, оплатил и многие годы практически содержал артистов на свои деньги, поскольку сборы за спектакли не окупали даже декораций, содержание театра было крайне убыточным. Зато в знак «благодарности» Станиславский и его партнѐр Немирович-Данченко, едва их дела пошли в гору, буквально выжили Савву Тимофеевича из правления. Впрочем, подобных «аплодисментов» миллионер-меценат получал в своей жизни немало. Заслуги Саввы Морозова не только моментально забыли, но и постарались стереть из памяти потомков завистливые и жадные до славы и почестей художественные руководители.

– Предположим. Мы-то здесь причѐм? МХАТ основан, кажется, в 1898 году, больше ста лет прошло. Не пойму, для чего ты мне это рассказываешь?

– Не торопись, дослушай! Постарайся понять эпоху, в которую жили люди, их характеры, обстоятельства, заставившие их совершать те или иные поступки. Потому что, пока создавался МХАТ, судьба свела двух в равной степени гениев и злодеев на одной сцене. Станиславского и Мейерхольда. Они были совершенно разные, эти художники, хотя Мейерхольд в молодости был учеником Станиславского и играл Треплева в одном из первых спектаклей, и самом важном для молодого Художественного театра, в «Чайке». Потом их пути разошлись, но переплетались постоянно. То со Станиславским они создают Театр-студию на Поварской. Но в 1905 году, перед открытием, Станиславский внезапно отказывается работать с Мейерхольдом. Студию пришлось закрыть, причѐм Станиславский, как утверждал наш прадед, потерял половину своего состояния.

Осенью 1920 года Мейерхольд возглавит театральный отдел Наркомпроса. Он носил френч, красную звезду на фуражке, маузер... Вот таким был грозным и революционным. Мейерхольд призывал бороться с академическими театрами и созидать новое искусство – авангардное, экспериментаторское, революционное! И в 1923 году он создаѐт свой театр, который без ложной скромности называет своим же именем, так появляется Государственный театр имени Всеволода Мейерхольда, прозванный москвичами ТИМом. Одновременно в его личной жизни происходят очень важные для нас события. Век прошѐл, а мы его эхо до сих пор слышим.

– Ты хочешь сказать, что…

– Ещѐ раз прошу, дослушай, говорить будем вместе. Я же пока только констатирую, то, что произошло. Разведясь со своей тихой, покладистой женой Ольгой Мунт, с которой прожил 20 лет, и, оставив троих детей, он женится на роковой Зинаиде Райх.

– Почему роковой? Потому что до этого она была женой Сергея Есенина, родила ему двоих детей и бросила поэта?

– Нет, конечно! Как утверждает наш прадед, Зинаида была признанной красавицей, но явной истеричкой и очень свободолюбивой женщиной.

– Ещѐ бы, даже Есенин по ней страдал, помнишь, как он ей писал : «Любимая, меня вы не любили…»

– И не только он. Поклонников у Зинаиды было более чем достаточно, даже среди высших партийных боссов. Нравилась она многим, особенно домогался еѐ Лаврентий Берия, тогдашний глава НКВД.

– Берия, Станиславский, Мейерхольд, Райх. Мама, не томи. Здесь не универ, а я не твоя студенка. Прости, но ты мне совсем запудрила мозги порыжевшими датами с именами вековой давности.

– Дотерпи, совсем капелька осталась.

Алевтина Дмитриевна достала ещѐ одну книгу с полки.

– Так вот, в апреле 1937 года Зинаида Райх написала, на первый взгляд, очень странное письмо Сталину, кое-что из письма я тебе зачитаю:

«Дорогой Иосиф Виссарионович! … Я с вами все время спорю в своей голове, все время доказываю вашу неправоту порой в искусстве… вас так бесконечно, бесконечно обманывают, от вас скрывают и врут, что вы правильно обратились к массам сейчас. Для вас я сейчас тоже голос массы, и вы должны выслушать от меня и плохое и хорошее. Вы уж сами разберетесь, что верно, а что неверно. В вашу чуткость я верю.

… Сейчас у меня к вам два дела. 1-е – это всю правду наружу о смерти Есенина и Маяковского. Это требует большого времени (изучения всех материалов), но я вам все, все расскажу и укажу все дороги. Они, – для меня

это стало ясно только на днях, — «троцкистские». О Володе Маяковском я всегда чувствовала, что «рапповские», это чувствовала и семья его (мать и сестры). … я хочу, чтобы «развертели» это вы, ибо я одна бессильна.

… Задумала я еще на 5-е мая свидание с вами, если вы сможете. …

Привет сердечный, Зинаида Райх».

Алевтина Дмитриевна всхлипнула, захлопнула книгу, затем снова открыла и подошла к окну. Вилена терпеливо ждала, пока мать успокоится.

– Письмо, доченька, попало к Берии. Он догадался, о чѐм на самом деле хочет рассказать Сталину Райх. 20 июня 1939 года Мейерхольд был арестован, а незадолго до этого закрыт его театр. Ему предъявили абсурдное обвинение в шпионаже в пользу Японии. После многодневных избиений, проводимых подонками-следователями Родосом и Ворониным, режиссѐр вначале виновным себя признал, но в суде заявил, что оговорил себя в ходе истязаний. Он заявлял, читаю: «Следователь всѐ время твердил, угрожая: «Не будешь писать (то есть — сочинять, значит?!), будем бить опять, оставим нетронутыми голову и правую руку, остальное превратим в кусок бесформенного, окровавленного, искромсанного тела». И я всѐ подписывал…»

Доченька, хочу заметить, никто кроме Станиславского не пытался помочь погибающему Мейерхольду! Никто, кроме того, кого он считал своим врагом.

– А ты не ошибаешься?

– Слушай и вникай. 1 февраля 1940 года Военная коллегия приговорит Мейерхольда к расстрелу. А ещѐ раньше, 17 декабря 1937, театру Мейерхольда был вынесен своеобразный приговор — в газете «Правда» появилась статья Платона Керженцева «Чужой театр» с грязной критикой, больше похожей на донос, «буржуазных формалистских позиций» ТИМа. 8 января 1938 года первый приговор привели в исполнение — театр ликвидировали «как чуждый советскому искусству». И тут ему, опальному, обречѐнному, приходит на помощь Станиславский. Он приглашает бывшего оппонента к себе в театр. Дабы понять справедливость в ситуации вынуждена признать, именно Зинаида Райх, во спасение мужа, первой бросилась за помощью к Константину Сергеевичу. Эта немыслимая «рокировка» действительно на какое-то время спасает Мейерхольда, так как Константину Сергеевичу в этот период покровительствовал сам Сталин. Но примерно через год странным образом умирает и сам Станиславский 7 августа 1938 года. И хотя документы утверждают, что не выдержало сердце, свидетели и наш прапрадед говорят о сознательной передозировке лекарств по указке Берии. Он отомстил Станиславскому за то, что тот помешал ему уничтожить и Мейерхольда и Райх, позвонив лично Сталину. Берия мстил всем ему неугодным, ждал часа возмездия годами. Естественно после смерти Станиславского в ночь с 19 на 20 июня 1939 года арестовали и самого Мейерхольда. Из застенков он уже не выйдет. Родственникам наврали, что его осудили на 10 лет без права переписки. Хотя на самом деле 2 февраля 1940 года режиссѐра расстреляли. Где похоронен – неизвестно. Но Зинаида не дожила до его смерти. Через полмесяца, 15 июля 1939 года еѐ зверски убили энкавэдешники в их с Мейерхольдом квартире в Брюсовом переулке. Перед смертью над ней долго издевались, пытали, насиловали, живую кромсали на части прямо в квартире. Еѐ ужасные крики слышал весь дом. Но люди боялись подойти к нелюдям в форме НКВД. Сохранились свидетельства, что среди них был лично Берия со своим шофѐром Истязая, актрисе выкололи глаза, ножом искромсали всѐ тело. Не успели Зинаиду похоронить, в их квартиру Берия вселил своего шофѐра с семьей и секретаршу.

– Получается, Берия приказал убить еѐ из-за квартиры?

– Если бы только из-за жилплощади. А сейчас я тебе скажу то, из-за чего так долго и нудно, как ты выражаешься, «пудрила мозги, обѐртывая в рыжие даты». Я скажу о главном, доченька, чудовищном и, на первый взгляд, невероятном, но обыденном, как само время, в котором они жили.

Вилена лукаво посмотрела на мать.

– Неужели свершится! Закончится вековое ожидание, и ты раскроешь тайну алмазов великого Станиславского. Хотя, хотя… Мама, если позволишь, я попробую отследить твою логику кандидата наук по-своему, по-студенчески и самостоятельно подобраться к истине и богатству бедного гения. Можно?

Алевтина Дмитриевна взглянула на часы, вздохнула.

– Попытайся, но учти, с рассветом я должна быть в больнице.

– Постараюсь быть краткой. Как ты, часовых лекций не закатываю. Я помню здесь квартира, а не кафедра.

Вилена галантным движением провела ладошкой перед книжным шкафом.

– Итак, из всей твоей информации я уяснила несколько определяющих моментов. Первый – талантливый режиссѐр, до того, как нищим взойти на сцену, был очень богат и возглавлял крупнейшее частное производство, где использовались алмазы, причѐм натуральные и в очень больших количествах. Октябрьская революция отняла у него и фабрику, и состояние, слава Богу, талант оставили. Так?

Мать кивнула, с интересом вглядываясь в разрумянившееся от волнения лицо дочери.

– Спасибочки, момент второй. Хотя состоит из частокола неприятных цифр, увы, не лупа, но попробую и через него рассмотреть нечто. Итак, 1937 год. Можно сказать, определяющий в жизни Станиславского, Мейерхольда, Райх и первое появление на политико-театральной сцене гипер-маньяка Берии. Последний, будучи первым секретарѐм Закавказского крайкома ВКП(б) и секретарѐм ЦК КП(б) Грузии, присутствует на февральско-мартовском пленуме 1937 года в столице. Его посещения не ограничиваются палатами Кремля и партийными кабинетами. Театры не чужды злодеям. На одном из спектаклей он очаровывается красотой Зинаиды, заваливает еѐ цветами и довольно откровенными предложениями. Как ни странно, его понять можно. Об актрисе ходили совершенно нелицеприятные слухи. Она была очень интересной и обаятельной женщиной. Всегда при поклонниках, многие из которых не были сторонниками платонических страстей. Да и сама

актриса Райх обожала развесѐлое и блистающее бытие: вечеринки с плясками, ресторации с цыганами, ночные балы в московских театрах и банкеты в наркоматах. Одеяния из Вены, Варшавы, Парижа, котиковые и каракулевые шубы, французские духи, пудра Коти и дорогие для того времени шѐлковые чулки – еѐ повседневные предпочтения. Естественно, это стоило колоссальных денег, которых не было у далѐкого от финансовых операций мужа – гения. Поэтому не стану утверждать, что практичная куколка-немка, осознавая своѐ превосходство над жаждущими еѐ ласки, отказывалась от их предложений. Естественно, не все, но милые еѐ сердцу принимала. А если припомнить, что за Мейерхольда замуж она вышла из практических соображений, и часто, откровенничая с подружками, заявляла: ―Я очень надеюсь на Севочку — он сделает из меня большую актрису, и тогда я от него уйду. Поступлю в Московский Художественный к Станиславскому, закручу головокружительный роман и…»