Бажаник. Семь сфер. Книга III. Дети Звёзд

Алиса стояла рядом, запрокинув голову. В её глазах отражались звёзды, и я видел, как по её щеке катится слеза — не от страха, не от печали, а от избытка красоты. Она уже плакала так однажды, когда мы впервые увидели Шамбалу. Теперь она плакала, глядя на вселенную.

— Это… — прошептала она, но не закончила. Слов не было.

— Это Набха-лока, — произнесла Ушас, и в её голосе прозвучала гордость. — Небесный Мир. Обитель тех, кто выше богов. Здесь живут Адитьи, здесь живут Риши — Мудрецы Космоса, здесь живут Гандхарвы небесные, чья музыка создаёт миры. Здесь вы проведёте следующие тридцать дней. И здесь вы либо обретёте новых союзников, либо потеряете всё.

Платформа поплыла вперёд — беззвучно, плавно, словно мы скользили по невидимым рельсам. Впереди вырастали здания — если их можно было назвать зданиями. Скорее, это были сгустки света, принявшие геометрические формы: пирамиды, сферы, октаэдры. Они парили в пустоте, соединённые мостами из серебряного огня, и в их окнах двигались тени — другие Адитьи, другие небожители.

«Архитектура — это застывшая музыка», — писал Шеллинг. Архитектура Набха-локи была незастывшей. Она звучала. Каждое здание вибрировало на своей частоте, и вместе они создавали аккорд — тот самый, что Пифагор называл «гармонией сфер».

Нас доставили к самой большой пирамиде — она была сложена из прозрачных пластин, каждая размером с дом, и внутри неё клубился золотистый туман.

— Это Зал Совета, — сказал Савитар. — Сейчас там никого нет, но через тридцать дней здесь соберутся все семеро. А пока вы можете отдохнуть и начать обучение.

— Кто будет нас учить? — спросила Алиса.

— Я, — ответила Ушас. — Я научу вас управлять светом. Не тем светом, что вы знаете, — не светом семи сфер. Тем светом, что лежит за их пределами. Светом Первого Луча.

— А я, — добавила Чхая, — научу вас видеть во тьме. Потому что враги, с которыми вам предстоит столкнуться, невидимы для обычного зрения.

— А ты? — спросил я Савитара.

Он помолчал. Звёзды на его доспехах замедлили движение.

— Я, — произнёс он наконец, — научу вас сражаться. Потому что, боюсь, без боя не обойдётся.

Нас проводили в покои — небольшую сферу, висевшую рядом с пирамидой. Внутри не было ничего лишнего: два ложа, похожие на облака, сгустившиеся до твёрдого состояния, стол с чашами, в которых мерцал напиток (я узнал сому — тот самый, что мы пили в Шамбале), и окно во всю стену, выходящее на звёздную бездну.

Алиса подошла к окну и замерла. Я встал рядом. Мы смотрели на галактики, на туманности, на рождающиеся и умирающие звёзды — и молчали.

— Артём, — наконец произнесла она.

— Да?

— Мне страшно.

Это было так неожиданно — она редко признавалась в страхе, — что я повернулся и взял её за плечи.

— Чего ты боишься?

— Не смерти. Не боли. — Она подняла на меня глаза, и я увидел в них то, чего не видел раньше: глубокую, спрятанную за спокойствием тревогу. — Я боюсь, что мы изменимся. Что, пройдя через эти лучи, через эти врата, через эти бездны, мы перестанем быть собой. Перестанем быть… нами.

Это был самый глубокий страх из всех возможных. Страх, знакомый каждому, кто вставал на путь внутренней трансформации. Что, если новое знание изменит меня настолько, что я перестану любить то, что любил? Что, если сила, обретённая в испытаниях, сделает меня чужим для тех, кто был рядом?

«Становление человека — это одновременно и приобретение, и потеря», — писал Карл Юнг. Но он не говорил о том, как страшно терять себя — того себя, которого любят.

Я притянул её к себе и обнял. Её платье из лунного шёлка было прохладным на ощупь, но под ним — тепло её тела, такое знакомое, такое родное.

— Мы не перестанем, — сказал я. — Пока мы вместе — мы не перестанем. Семь сфер, семь лучей, семь врат, семь бездн — всё это не важно. Важно только это. — Я прижал её ладонь к своей груди, туда, где билось сердце. — И это. — Я прижал ладонь к её груди. — Остальное — просто путь.

Она вздохнула и расслабилась в моих руках.

— Ты всегда знаешь, что сказать.

— Не всегда. Только когда это важно.

«Любовь сильнее страха, — писал апостол Иоанн. — В совершенной любви нет страха». Я не знал, была ли наша любовь совершенной. Но я знал, что она была сильнее. Сильнее страха, сильнее сомнений, сильнее самой смерти.

Мы стояли у окна, обнявшись, и смотрели, как в бездне рождается новая звезда. Маленькая, голубая, невероятно яркая. Она вспыхнула, разбрасывая протуберанцы, и осветила наши лица.

— Это знак, — прошептала Алиса.

— Да, — согласился я. — Знак, что всё только начинается.

Утром — если в Набха-локе вообще можно было говорить об утре, поскольку местное солнце, огромный золотой шар, висело в небе неподвижно, — за нами пришла Ушас.

Она была одета иначе, чем вчера. Её плащ из света стал короче и принял форму, напоминавшую боевой костюм: облегающий торс, свободные рукава, пояс из серебряных нитей. На голове всё так же сияла корона, но теперь её лучи были направлены не вверх, а вперёд, как антенны.

— Первый урок, — объявила она. — Вы умеете работать с семью сферами. Это хорошая основа. Но сферы — это центры в теле. Они ограничены формой. Лучи — это центры вне тела. Они не ограничены ничем.

Она подняла руку, и вокруг её ладони закружились семь огоньков — красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, голубой, синий, фиолетовый. Они вращались, набирая скорость, и вдруг слились в один — белый, ослепительно белый, но не обжигающий, а… поющий. Этот луч ударил в стену и прошёл сквозь неё, не разрушив, а просто растворив часть материи в свете.

— Это Первый Луч, — сказала Ушас. — Луч Единства. Он соединяет все семь сфер в одно. Тот, кто владеет им, способен превращать материю в энергию и обратно. Но для этого нужно не просто пробудить сферы. Нужно полюбить их.

— Полюбить? — переспросила Алиса.

— Да. Сферы — это не инструменты. Это живые части вас. Вы должны относиться к ним как к детям. Как к возлюбленным. Как к друзьям. Тогда они откроются вам полностью.

«Любовь — это единственное, что становится тем сильнее, чем больше её отдаёшь», — писал Лао-Цзы. Сферы, как дети, ждали любви. Не использования — любви. И та любовь, которую мы вкладывали в них, возвращалась сторицей.

Я закрыл глаза и попытался представить свои сферы как живых существ. Красную Муладхару — как старого воина, укоренённого в земле. Оранжевую Свадхистхану — как юную девушку, танцующую в потоке воды. Жёлтую Манипуру — как кузнеца, бьющего молотом по наковальне. Зелёную Анахату — как мать, обнимающую ребёнка. Голубую Вишудху — как певца, чей голос разносится над миром. Синюю Аджну — как мудреца, глядящего в книгу. Фиолетовую Сахасрару — как звезду, сияющую в бездне.

Я полюбил их. Каждую по-своему. И они ответили.

Семь огней вспыхнули вдоль позвоночника и слились в один — белый, поющий, живой. Я открыл глаза и увидел, что моя ладонь светится. Свет был мягким, тёплым, и он не жёг — он ласкал.

— Хорошо, — сказала Ушас, и в её голосе прозвучало удовлетворение. — Теперь ты.

Она повернулась к Алисе.

Алиса закрыла глаза. Прошла минута, другая. Я чувствовал через кварцевый кулон, как она пытается — и не может. Что-то мешало ей. Какой-то блок.

— Не получается, — прошептала она, открывая глаза.

— Почему? — спросила Ушас.

— Я… я не могу полюбить свою Манипуру. Жёлтую сферу. Сферу воли. Она напоминает мне о том, как я была слаба. Как не могла защитить родителей. Как боялась всего на свете.

Я видел, как Алиса сжимает кулаки, как её лицо бледнеет. Это было не просто «не получается». Это была боль. Старая, глубокая боль, которую она прятала даже от себя.

Ушас подошла к ней и взяла её за руку.

— Воля — это не отсутствие страха, — сказала она тихо. — Воля — это способность действовать, несмотря на страх. Ты уже проявила её. Когда пошла с Артёмом в Шамбалу. Когда стояла рядом с ним в битве с Раху. Когда шагнула в эти врата. Твоя Манипура не слаба. Она просто ждёт, чтобы ты её признала.

Алиса молчала. Я чувствовал, как внутри неё борются два голоса: один — старый, знакомый, шепчущий: «Ты слабая, ты не справишься»; другой — новый, тот, что родился в Шамбале, — «Ты сильная. Ты справилась. Ты справишься».

«Самопознание — начало мудрости», — сказал Сократ. Но он не добавил: самопринятие — начало силы. Алиса должна была не просто узнать свою Манипуру — она должна была простить её. И себя.

Она снова закрыла глаза. На этот раз прошло меньше минуты. Жёлтый свет вспыхнул в её солнечном сплетении — яркий, как маленькое солнце. А затем все семь огней слились в один.

Она открыла глаза, и я увидел, что её ладонь тоже светится.

— Получилось, — выдохнула она.

— Конечно, получилось, — улыбнулась Ушас. — Вы — Двое-в-Одном. Вы не можете не получиться.

«Где двое или трое собраны во имя Моё, там Я посреди них», — сказано в Писании. Мы с Алисой были собраны во имя любви. И свет, который мы породили, был ответом.

После урока, когда мы возвращались в свои покои, в коридоре нас встретила Чхая.

— Теперь моя очередь, — сказала она своим многоголосым шёпотом. — Идите за мной.

Она привела нас в сферу, которая была полной противоположностью пирамиды Совета. Та была наполнена золотистым туманом. Эта была наполнена тьмой — густой, почти осязаемой, в которой плавали огоньки, похожие на светлячков.

— Это Чертог Теней, — сказала Чхая. — Здесь вы научитесь видеть то, что скрыто.

Тьма в Чертоге была не пустой — она была населённой. В ней жили тени всех, кто когда-либо входил сюда. Тени мыслей, тени страхов, тени надежд. Они плавали в темноте, как рыбы в океанской впадине, и от их движения по стенам пробегали волны.

«Тьма — это не враг света, — говорила Чхая. — Тьма — это то, из чего свет рождается. В начале была тьма. И только потом — «Да будет свет». Тот, кто боится тьмы, не сможет владеть светом. Потому что свет — это не отсутствие тьмы. Это тьма, которая познала себя».

Я сделал шаг в Чертог — и мир вокруг меня изменился. Я перестал видеть привычные очертания. Вместо них передо мной открылись тени — информационные следы, которые оставляли все существа в ткани реальности. Тень Савитара была прямой, как луч света. Тень Ушас — текучей, как вода. Тень Чхаи — многослойной, как мандала. А тень Алисы… её тень была сложной. В ней переплетались золото и тьма, страх и надежда, прошлое и будущее. Я видел в ней ребёнка, потерявшего родителей. Подростка, закрывшегося от мира. Женщину, нашедшую любовь. И всё это одновременно.

— Ты видишь её тень, — сказала Чхая. — Но видишь ли ты свою?

Я посмотрел вниз. Моя тень была… пустой. Не чёрной, как у Вритры, не золотой, как у Митры — просто пустой. Как будто я ещё не решил, кем хочу быть.

— Твоя тень не определилась, — прокомментировала Чхая. — Это нормально. Ты в начале пути. Но запомни: тень — это не враг. Тень — это проводник. Она показывает тебе, куда идти.

«Тень — это самая красноречивая вещь, — писал Миямото Мусаси. — Она говорит о том, что рядом есть источник. Тень — это доказательство существования света».

Я смотрел на свою тень и думал о том, что Чхая права. Я не знал, кем хочу стать. Но я знал, что иду по правильному пути. Потому что мой путь был путём с Алисой. И этого было достаточно.

Когда мы вышли из Чертога Теней, я чувствовал себя так, будто заново родился. Мои глаза видели мир иначе — не только свет, но и тьму, которая за ним стояла. И эта тьма не была страшной. Она была просто… другой.

— Это только начало, — сказала Чхая. — Завтра вы начнёте учиться сражаться. Савитар будет ждать вас на рассвете.

— На рассвете? — переспросила Алиса. — Здесь ведь нет рассвета.

— Будет, — улыбнулась Чхая. — Ради вас.

И она исчезла, оставив нас стоять в коридоре, который светился золотистым туманом. Мы смотрели друг на друга, и я чувствовал, как наши ауры переплетаются, становясь всё плотнее, всё ярче.

— Это только начало, — повторил я слова Чхаи.

— Да, — ответила Алиса. — И я рада, что это начало — с тобой.

Мы пошли в покои. Завтра нас ждал новый урок. А послезавтра — новый. И так — каждый день, до самого Совета. Но в этот момент, глядя