Терять и находить. Сборник рассказов

Часть первая

Мне вспоминается история давнего знакомого, с которым выпал случай повстречаться в поезде Москва — Петрозаводск. И вроде бы ничего особенного в его истории нет, если не считать чем-то особенным откровенный разговор о жизни. Как бы то ни было, передо мной раскрылась его жизнь и бездна чувств, никогда ранее самим не испытанных и не изведанных, — чувств незнакомых прежде людей, о которых говорил мой знакомый. Сейчас, по прошествии нескольких лет, вспоминая его историю, я открыт новым людям, новым впечатлениям. Я верю, что теплота души человека, её природная искренность обязательно сохранится, и чувство полноты жизни в одном из своих проявлений — как, например, любовь, где бы оно ни было и сколько бы времени для этого ни потребовалось, — рано или поздно обязательно вернётся к каждому человеку вновь, быть может, даже с удвоенной силой.

Была осень. Воздух прохладен и свеж. За мутным окном вагона, через платформу напротив, стоит электричка. За ней ярко горят прожекторы станции. Я устроился в купе загодя до отправления поезда: пришёл, когда никого не было, первым вышел на длинный перрон и первым подал билет на проверку проводнику. Повесил куртку в пустом купе и подумал, что мне снова придётся коротать вечер с незнакомыми людьми. Скоро они подойдут: шумно, как водится, пройдут по тамбуру, заглянут в купе. На перроне ли, или уже в вагоне поезда, я стал тяготиться ожиданием момента, который наступает, когда не знаешь, с кем придётся продолжать путь. Точно не знаю. Редкий случай выпадает, если в компании, среди пассажиров, попадётся одновременно разговорчивый и интересный собеседник: начинаешь его с интересом слушать, и необъяснимо, как под его незатейливой болтовнёй незаметно вовлекаешься в процесс разговора. Впрочем, что касается меня, я с удовольствием мог занять себя книгой.

В купе на столике лежат газеты и журналы. Я от нечего делать взял первый попавшийся журнал и стал листать. Сначала появилась пара: муж с женой, а затем Морозов с небольшой сумкой на плече.

Вот уж с кем я не ожидал встретиться, так это с Владимиром Морозовым. Некоторое время мы работали вместе. Владимиру за пятьдесят, он на двадцать лет старше меня. Я обрадовался, что снова увидел его. Он был прекрасный собеседник и удивительный человек.

— Вот так встреча!

Морозов искренне улыбнулся, мы пожали друг другу руки. Так повелось, что его все звали по фамилии; привык так называть его и я.

Поезд тронулся в путь. Все расселись в купе в ожидании проводника. За окном мелькнула станция, затем начало какой-то улицы, дома. Мы болтали, иногда сидя за столиком, иногда стоя в тамбуре. Ему было о чём мне поведать. Большую часть пути проезжали ночью, и у нас достаточно оказалось времени для разговоров.

Он работал инженером, ремонтировал оборудование нашей фирмы, а ещё втайне от начальства занимался неофициальным ремонтом медицинских тонометров. Я узнал это, поскольку частенько спускался в его коморку в подвальном помещении и заставал его за этой работой. В конце 1998 года, в самый разгар кризиса, я уволился и с тех пор его не видел, хотя первое время мы общались по телефону.

По прошествии трёх лет с тех пор, как я ушёл из фирмы, мне было интересно узнать о его судьбе. Один раз я даже приехал на старую работу. Приехал так, от нечего делать, — узнать, не рванула ли в воздух фирма (в последнее время она совсем напалмом дышала), захотелось поболтать с теми, кто остался из старого коллектива.

Спустившись в тот раз в подвал к Морозову, я был поражён его спокойным отношением к жизни. Даже когда грянул дефолт в 1998 году и резко упала зарплата, он и не думал менять работу. Я не считаю, что он был покорным, неприхотливым, немым работником, одним словом, рабом, как это могло показаться на первый взгляд, — но то, как он жил в своей каморке, меня потрясло. Это было прошлой зимой. Меня поразила убогость обстановки. На электрической плитке с тёмными разводами высохшей краски стояла закопчённая, местами до черноты, алюминиевая кастрюля с погнутыми краями и выгнутым дном. В ней он варил картошку и сосиски. Тут же, на столе, представлявшем собой металлический каркас с деревянной доской, освещённом широким окном старого исследовательского института, в котором фирма арендовала помещения, стояли никому не нужный pH-метр, старые весы с грузиками. Фирма давно уже ничего не производила, многие инструменты давно устарели. Никто не знал, как долго она просуществует. Морозов был одет в потрескавшиеся дешёвые кроссовки с надорванными краями, дырявые. Носил две куртки: одну поверх другой, поскольку не имел ничего зимнего, и вытянутый, свалявшийся свитер. Приходилось экономить.

Я никогда ему этого не скажу, но он выглядел действительно ужасно, выглядел как нищий. Плохо платили в тот год и даже около года после: так «заботились» о сотрудниках. Впрочем, не в руководстве фирмы была в том вина. Просто неудачный был год… Мягко сказать, неудачный.

— Как ты ушёл, зарплату уменьшили вдвое. Стало тяжело, — Морозов задумался и посмотрел на меня ясными глазами. — Ты никогда не ел говяжьи ножки? Мы покупали их с женой, потому что они были дешёвые: варили суп из них, готовили холодцы.

— Всё старались экономить для сына, — говорил он. — Как умерла жена, теперь о нём забочусь.

У него был сын, который учился в институте и где-то на кафедре подрабатывал лаборантом.

Мне было искренне жаль Морозова… Чем бы я мог выразить своё искреннее сочувствие? Я достал бутылку водки, но он наотрез отказался.

— Все, наверное, косо на меня смотрели, что я ушёл тогда из фирмы.

— Ты сделал выбор, который каждый бы сделал на твоём месте, — сказал я. — Из всего первого состава остался я один, разумеется, исключая руководство.

Мы разговорились. И мне, и ему это было нужно.

Про смерть его жены я услышал от него впервые. Ему было трудно вспоминать об этом, но он рассказал, и с первых его слов я понял, что это был рак. Она слегла внезапно. Болела около полугода, а последний месяц — особенно мучительно. Морозов сидел у постели.

— Она, когда была в сознании, старалась меня утешить, думала обо мне. Говорила, чтобы я особенно не волновался, что сейчас встанет и пойдёт на кухню готовить обед, только ещё немножко полежит в кровати. А сама только руку могла поднять, даже не могла наклоняться, переворачивалась с трудом, ходила под себя. А в последние дни совсем говорить перестала, только было слышно, как она тихо шептала, подзывая меня…

Тут я не могу описать того состояния, что охватило в вагоне Морозова. Нет слов, чтобы описать выражение его глаз и лица, увиденные мною в ту минуту. Он наклонился так, что я не мог многого видеть; плечи его затряслись. Когда он успокоился, то продолжил:

— Каждую неделю приезжал к ней на кладбище. В глазах темнело. Участки, один за другим, ряды памятников, кресты: белые, чёрные, проржавевшие и никелированные, поросшие травой извилистые дорожки. Одновременно было и странно, и страшно понимать, что я к этому привык. Если можно сказать, привык к беспросветной тьме, к пустым дням, что проходили день за днём незаметно. Смещались даты, терялся в голове календарь событий. Весь ужас был в том, что я ни к чему уже не стремился, и мне начинал нравиться сложившийся порядок вещей: это некоторое беспамятство, стёртые грани, безрассудство.

— Я всё это тебе рассказываю, — продолжал Морозов, — чтобы ты понял, в каком состоянии я находился. В некоторой мрачной обречённости от наступления завтрашнего дня, — сказал он, подумав. — Меня ожидало вчерашнее утро, заурядный день, и я знал, что день этот закончится таким же вчерашним вечером. Я ненавидел сны. Всё продолжалось более полугода. Меня спасли от безумства только мысли о сыне. В какой-то момент мне стало казаться, что жизненные силы стали покидать меня. Меня охватила сначала паника, бессмысленная суета, а затем всё оборвалось, кончилось слабостью и безволием. Окружающие люди, события — всё смешалось в пространстве, как в беспробудном сне. Знаешь, при желании каждого человека можно сломать. У каждого найдётся нечто, от чего он не сможет отказаться. Осознание безысходности каждого часа, каждой прожитой минуты теперь в прошлом, хотя в целом мир перестал быть интересен мне — в том плане, что меня уже ничем не удивить. На тот момент я почувствовал, что жизнь уже прожита… Можно было легко покончить с собой. Тогда-то и пришло понимание того, что наступило время прощания. Пора было моей Машеньке, моей милой Машеньке уйти. Уйти от меня, из моей оставшейся жизни. Не удерживать её больше в себе. Я понял, наконец, что означало окончательно проститься: отпустить от себя её образ, перестать жить прежними чувствами и оставить только воспоминания о прошлом, горячо любимом, близком человеке.

Долгое время я не мог привыкнуть к мысли, что Машеньки нет. Ведь мы жили вместе более тридцати лет. Чего только мы не пережили? Чего только с нами не случалось! Всякое было. И даже не поверишь: хотели развестись, — Морозов даже в этот момент улыбнулся. — Да, развестись. Пришли оба в ЗАГС для развода и… не смогли войти внутрь. Так любили друг друга, что постояли, потоптались на месте, развернулись и пошли вместе домой.

Я смотрел на него и не заметил уже и тени на его светлом лице. Подумал, сколько сил нужно иметь, чтобы выбраться из того эмоционального вакуума, в котором он находился, и теперь так просто, с улыбкой говорить о жизни.

— Это жизнь, — любил повторять Морозов. — Просто жизнь.

— Как дела на работе? — спросил я его, когда мы из тамбура вошли в купе.

— Намного лучше, чем было раньше. Но всё равно долги остались. Машенька год не платила за квартиру по забывчивости, а потом и по болезни, а мне вспомнить было не до этого. Да я и никогда не следил за квартирой, за оплатой: всё она успевала делать. Были ещё и другие долги, о которых я узнал только после её смерти… В общем, тысяч на пять долларов. А для меня, ты сам понимаешь, просто катастрофа в тот год после кризиса.

Мы помолчали под стук колёс и шелест рельсов.

— Тебе помочь? — спросил я серьёзно. — Я могу…

— Спасибо, Андрей, всё в порядке. Я уже занял у друзей, выкручиваюсь потихоньку. На работе стали лучше платить.

— Я так и не понял, почему ты не ушёл тогда, в тот год, не стал искать другую работу, — сказал я недоумённо.

— Привык я работать там, где меня знают, где есть от меня польза. Но скажи мне: кому я нужен в свои пятьдесят пять? Кто меня возьмёт? Я знаю всё про свой возраст и то, что уже никому не нужен.

— Ну, по-разному бывает.

— Люди привыкли ко мне. И на фирме, и те, кому я тонометры чиню. Много не беру, ты меня знаешь, а так, куда им идти: старикам, инвалидам, пенсионерам — везде всё дорого, а я ремонтирую за символическую плату. Кроме них, ещё врачи обращаются. Электронику их смотрю: кардиографы, анализаторы медицинские. Они бюджетники, рассчитывать на крупные суммы не могут — вот и обращаются ко мне. Однако за кресло, положение я своё не держусь. Ничего жалкого я не видел в жизни, как человека, который «держится за кресло». Может быть, замечал, как, приходя утром на работу, некоторые садятся, кряхтя и поглаживая подлокотники своего любимого кресла?

Поезд нёс нас на север. Мы оба ехали в командировку в Петрозаводск, каждый по своим делам. За окном давно стемнело, и в отражении окна, будто в параллельном мире всего происходящего, я наблюдал, как наши соседи — супружеская пара — пили чай. Вскоре они закончили, мы пересели к столу и принялись за еду сами.

Часть вторая

Мы пили растворимый кофе со сливками, какие обычно подают в маленьких пластиковых упаковках.

— Разве это кофе? — досадовал Морозов. — А сливки? Одна сплошная химия, как, впрочем, и всё остальное, что продаётся в городе. И дня не пройдёт, как продукт испортится. В свое время мне довелось пожить несколько лет в Сибири. Бывало, нальёшь сливки в туес, а наутро они лишь густеют. Перевернёшь туес, а сливки не выливаются и хранятся долго: натуральные продукты.

Я внимательно смотрел на Морозова. Худоба, которую я привык в нём видеть, прошла, лицо приобрело здоровый вид. Обувь у него теперь опрятная, но не дорогая, и сам он выглядит хорошо, но всё так же бедно.

И тут я неожиданно заметил у него красивые часы: на запястье его блеснул браслет. Вначале я их не примечал, настолько гармонично они сидели на руке — верный признак хорошего вкуса. Внешне часы чем-то напомнили одни из тех, которые я одно время продавал в бутике на Новом Арбате, когда работал продавцом, но в той коллекции именно таких, как на руке у Морозова, не встречал. Я присмотрелся.

Часы Raymond Weil — дорого и со вкусом. Очень удачный выбор. Продавцом я держал в руках похожие: циферблат прямоугольной формы, на циферблате римские цифры и маленькое окошко с датой.

— Красивые часы, — сказал я.

— Часы? — рассеянно произнёс он. — А… Это подарок.

В этот момент он улыбнулся той задумчивой улыбкой, которая сопутствует приятным воспоминаниям. Лицо его в этот момент приняло благостное выражение. Минуту назад он был сосредоточен, напряжён, а сейчас впервые расслабленно улыбнулся.

— Разреши посмотреть?

— Пожалуйста.

По той интонации, с какой он это сказал, и по его внимательному взгляду, следившему за моими руками, я понял: часы ему были дороги как память, как нечто близкое сердцу, что невозможно от себя отпустить даже на время, а вовсе не потому, что они дорого стоили.

— Стоят не меньше двух-трёх тысяч долларов, — заключил я, опытным глазом посмотрев на часы. — Ты, наверное, не знаешь, но после того как я ушёл из фирмы, я успел поработать в магазине продавцом часов дорогих марок. Выглядят вполне роскошно.

— Могу лишь представить себе их цену. Но знаешь, я сначала не хотел их брать в качестве подарка.

— Это почему?

— Трудно поверить, что самостоятельная, богатая женщина, проживающая в Англии, искренне заинтересуется мной — рядовым инженером из России, привыкшим к нужде, сводить еле-еле концы с концами. Это её подарок. Такие дорогие подарки я никогда не принимал. Ни от мужчин, ни от женщин, тем более богатых женщин. Ведь если задуматься: зачем я ей нужен? Что она нашла во мне? Кроме долгов, у меня ничего в жизни нет. Ну, сын, работа… Да мало ли таких, как я?

— Вы привыкли работать, своим трудом зарабатываете на жизнь, ещё воспитываете сына, — начал я было рассуждать.

Но тут он рассказал о ней, об этой женщине, не слушая меня, не воспринимая моих слов. Ему самому хотелось выговориться, поделиться со мной своими переживаниями, эмоциями. И он выплеснул их наружу.

— С ней я ощутил себя лет на тридцать моложе. С ней действительно хотелось оставаться таким. Быть, разговаривать, чувствовать, одним словом, продолжать ощущать движение жизни.

Он заметил её в очереди у окна с надписью «Расчёты за коммунальные платежи».

Тут, в помещении жилищного хозяйства, с утра была толчея: люди суетились и выстраивались в длиннющие очереди за копиями финансово-лицевого счёта, регистрировали сделки, получали документы для приватизации жилья.

— Она была с пожилой матерью-старушкой, которая сидела на стуле поодаль, а сама оформляла приватизацию. Уже не молодая женщина, но выглядела очень хорошо: ухоженное лицо, уложенные волосы, короткая стрижка. Подумал: ухоженная, но не холёная; в возрасте, но не старая.

Тёмные волосы с проседью, причём отдельные седые волосы не пучком где-нибудь у висков, как это часто бывает, а кругом, по всей голове, делали её очень привлекательной, даже несмотря на поперечные морщины на шее. С первого взгляда было видно, что женщина вовсе не стеснялась седины, держалась непринуждённо. Тёмно-голубого, почти синего цвета глаза её, подчёркнутые джинсовой курткой, были красивы, и голос звучал весело, но не звонко, а, напротив, спокойно и ровно. Она посмотрела на меня, и я понял, что она устала. Устала, как и я, от жизни, а возможно, от чего-то другого, что я не мог, разумеется, знать, а только почувствовал это. Её выдавали не столько глаза, сколько тихий голос.

Голос её был приятный, спокойный, женский — давно не слышал такой рядом, несколько лет. По голосу, по интонации многое можно сказать о человеке. Я помог ей разобраться с бумагами: благо прошёл через оформление этих бумаг полгода назад, когда также оформлял квартиру. Потом она попросила помочь с протекающим краном, так и сказала: помочь разобраться с краном, потому что нет мужских рук, которые могли бы взяться за это дело. Мне важно было общение с самыми разными людьми, к тому же в помощи я никогда не отказывал. Так что на следующий день я пришёл к ним домой. Тогда и познакомились лучше, разговорились. Через месяц она снова приехала, и мы встретились вновь. С того вечера и начались наши отношения.