Терять и находить. Сборник рассказов

I

Я сидел в поезде. Под стук колёс и шелест рельсов хорошо думается. Один из тех моментов, когда вспоминается прошлое.

Даже сейчас, по прошествии тридцати лет, я хорошо помню и отца, и дедушку, и бабушку, с которыми мы жили вместе в одном доме, и младшего брата, который так и не родился, и мать, которая ждала ребёнка и пролежала долгое время в больнице, а, вернувшись, запила ещё сильнее. Будто вчера мне было восемь, будто вчера исполнилось пятнадцать. Я закрываю глаза, и передо мной проносятся картины давно ушедшего времени. Интересно, спрашиваю я себя: вернувшиеся, всплывающие в памяти образы — это из-за того, что так монотонно стучат колёса поезда? Даже если бы могли запечатлеть эту жизнь на киноплёнке, всё равно бы лента когда-нибудь закончилась, с шумом пролетел бы последний отснятый кадр, перестала бы вращаться пустая бобина, в воздухе запахло камфарой — сладковатым запахом нагретой киноплёнки, а закадровый голос, мой голос, продолжал бы рассказывать и рассказывать — так много мыслей, чувств, эмоций сохранилось во мне. Я помню запахи улицы, домов, вяленой и копчёной у костра рыбы, запах реки, сырости подъезда, тени деревьев у берега реки; все вкусы той жизни сохранились во мне, ими наполнен был, когда жил в столице, ими переполняет меня и сейчас, к ним я возвращаюсь. И, конечно, в памяти лица, голоса тех людей, которых давно уже нет в живых. Никого не осталось из тех, кого я знал когда-то.

Что это за место, к которому меня тянет? Может, это часть души? Существует что-то особенное, что мне так необходимо, нечто ценное, к чему возвращаешься, нечто определённое, нерастворимое во времени, образы, которые уже утрачены: старые деревянные дома с красивым резным фасадом, окна со взглядом прошлого времени, деревянные ставенки — есть в них сила ручного труда, — или цветущие палисадники, сады на заднем дворе. Таков был и наш дом — красивый, резной, в котором мы все жили, но он сгорел. В огне погибли дедушка и бабушка, а вскоре умерла и мать. Так и не нашёл ответа, почему я вернулся сюда. Может быть, в этот раз мне удастся найти для себя ответ и успокоиться.

Вот я в городе и заново открываю его для себя; тут всё по-новому понятно, и только прошлое хранит свои тайны. В эту поездку я узнал, что случилось с отцом. Отец тогда не вернулся и считался пропавшим. Он знал, где стерлядь идёт, — места известные. Я ждал со слезами, что он вот-вот вернётся. И тогда, и много лет после. Ждал, что вернётся, найдёт меня. Назовёт по имени… Нашли только его катер с поднятым мотором. Ни вещей, ничего, что могли бы передать семье.

Отец увлекался рыбалкой, мать всегда была занята то на кухне, то работой в прачечной, дедушка с бабушкой помогали чем могли по дому, я был предоставлен сам себе: ходил в школу, играл с собакой. Говорят, чтобы свести концы с концами, отец спутался с какими-то мутными людьми. Теперь я догадываюсь, почему пропал отец.

Существует масса причин, из-за которых Волга может в скором будущем остаться без рыбы. Одна из них — браконьерство. Несколько десятилетий назад на Волге у Саратова ловилась стерлядь. Потом плотина Волгоградской ГЭС отрезала ей выход на привычные места нерестилища, и она стала пропадать. Сегодня стерлядь собираются разводить в водохранилище искусственно, но в то время об этом не думали. Кто-то хотел нажиться, а отец — прокормить семью. Он знал привычные места нерестилища. Долгое время он с гордостью приносил домой белугу, севрюгу, осетра, стерлядь, делился с соседями. Стерлядь — тот самый символ рыбных богатств края, та самая рыбёшка на голубом поле герба Саратова.

Теперь я понимаю, что отец не вернётся. Люди, которые хотели нажиться на рыбе, не оставляют свидетелей. Я хотел бы добраться до того места, где пропал отец, того берега, где нашли его лодку, увидеть своими глазами то место, где его не стало.

И всё же тогда было прекрасное время, оно прочно осталось в моей памяти. Тогда все были живы и жили вместе в деревянном доме на Пушкинской улице. Я помню их голоса, выражение лица бабушки, разговоры с отцом, матерью и дедушкой. Помню то утро, когда, выходя в палисадник, видел сидящего у крыльца деда. Смотрел, как он правил сеть или лесу с крючками. Большие они были — эти крючья, а не крючки. Не знал я тогда, на какую рыбу их вязали. Присаживался рядом, и он, проведя по моей голове рукой, учил меня завязывать леску с крючком. Много, слишком много меня связывало с этим городом, слишком много противоречивых эмоций вызывал.

В один из дней, проведённых в городе, я добрался до школы, в которой учился. Мне захотелось снова увидеть это здание, вглядеться в знакомые очертания фасада, кладку кирпичей, зайти во двор, снова ощутить в себе те чувства, возникшие у меня когда-то, — ту самую смесь волнения и предвкушения, с которой я каждое утро приходил в школу. Вспомнилась линейка на улице — построение в первом классе. Вспомнилась первая учительница, Анна Павловна. Хотелось снова быть тем мальчиком, который верил, что впереди всё обязательно будет хорошо, и который ещё не знал, сколько дорог ему предстоит пройти и сколько потерь пережить. Мне вдруг стало ясно: я пришёл не просто посмотреть на старое здание — я искал здесь частичку себя, того себя, который ещё не разучился надеяться и радоваться простым вещам.

Когда я зашёл внутрь школы, девушка, с виду учительница, спросила меня, что мне нужно. Я сказал, что учился здесь, назвал своё имя и фамилию, что жил на Пушкинской улице. Она меня вспомнила, вернее, моё имя связала с тем домом, в котором и она жила: мы были соседями. Девушка тоже учительница, а в детстве — Верунчик, маленькая девочка, которой тогда было четыре годика. Вспомнила, как боялась моей собаки; она и сейчас боится собак.

Вера была одета в тёмные брюки и блузку с жакетом, смутно помнила о том пожаре, рассказала мне, почему неожиданно не стало её матери, Анны Павловны. Я смотрел на неё, как шевелятся её губы, слушал её спокойный голос, а она всё говорила, говорила, и я всё это время думал, что она сейчас в возрасте своей матери — воспитательницы нашего класса, любимой учительницы. Как странно: теперь я старше Анны Павловны, и этот возраст уже не является для меня бесконечно недосягаемым, как раньше. Для нас, учеников третьего класса, Анна Павловна была взрослой, которую мы все бесконечно уважали и словам которой внимали. А в жизни она была просто молодой женщиной двадцати семи лет со своим внутренним миром, достоинствами, недостатками, страстями, своими взглядами на жизнь… О том, что с ней произошло, я тогда не мог знать. От нас, школьников, да, я думаю, в то время от всех, это постарались тщательно скрыть. Такие вещи не предают огласке, тем более был замешан другой учитель из этой же школы. Только мы ничего не знали. Одним утром, когда мы пришли в школу и разбрелись по классу, нам сказали без объяснения, что Анны Павловны не будет: просто она больше в школу не придёт, и вместо неё у нас уроки будет вести другой учитель.

II

Я встретился с Верой на следующий день, и потом мы виделись часто. Благо я мог позволить себе остаться в городе на долгое время.

Был прекрасный тихий вечер. Мы смотрели на Волгу, на то, как вдали скользили по реке нагруженные баржи. Мы оба любили Саратов. Я медленно облокотился на парапет рукой и ладонью почувствовал шершавую поверхность, ту самую, знакомую с самого детства, что теперь даже не вспомнить, когда впервые я дотронулся и запомнил её. Может быть, школьником, когда приходил не раз с дедом удить рыбу с первого яруса набережной? Или, может быть, ещё двухлетним ребёнком меня ставил на парапет отец солнечным летним днём, и я шёл, держась за его большую мозолистую руку, чему-то глупо радуясь, как радуются дети в этом возрасте, и эта шершавая поверхность сейчас напомнила мне его тёплую сильную руку — и теперь, и всегда напоминала мне его — отца? И страшно, и холодно стало в груди при мысли, что и меня когда-нибудь не станет: кто будет помнить обо мне? Бывает, что моменты, которые возвращаются из памяти, не в силах остановить. Я бы многое отдал, чтобы некоторые из них навсегда забыть.

— Ты играешь на пианино?

— Пианино? — удивилась она. — Нет, — она улыбнулась, — я не играю. А почему ты спросил?

— Помню, у вас дома было пианино, стояло у окна. Я прятался под ним, когда ночевал у вас однажды.

— Это мамино, это она играла. Оно сгорело в ту ночь. В ту ночь всё сгорело. Бабушка мне многое рассказывала, но, ты знаешь, сколько мне ни рассказывай, мне всегда мало.

Вера была чем-то похожа на меня: как и я, по крупицам собирала воспоминания о близких людях, вернее, о своей матери.

— Я часто слышал, когда приходил к вам, как играла Анна Павловна, и подумал, что, если ты стала, как и она, учительницей, то, возможно, тоже играешь на пианино.

— Столько слёз я выплакала по маме. Хотела работать в школе, как мама, и устроиться туда, где работала она.

— Как странно, что мы встретились.

— После долгих лет.

— После стольких лет кажется, что прожил несколько жизней.

Судьба вернула меня назад. Мы нашли друг друга, даже не задумываясь об этом, и не ожидая этого, и не надеясь найти. Мы даже не вспоминали друг о друге, не размышляли о том, как может сложиться судьба.

— Да и что мы могли помнить и о чём вспоминать, когда нам было так мало лет.

Вера призадумалась, а затем спросила:

— Хочешь знать, как я живу сейчас? Хочешь начистоту?

Девушка откровенно рассказала, что встречалась сразу с двумя. Один старше неё — директор филиала страховой компании, другой — молодой парнишка лет двадцати пяти. Зелёный юнец и жутко смешной. Директор показался ей галантным кавалером: приглашал в кафе, в театр оперы и балета, одевался в костюм. Она познакомилась с ним в школе: он — отец дочери, которая пошла в этом году в первый класс, и был женат. А с молодым парнишкой всё сразу было понятно — у него пока ещё ветер в голове.

Мог ли я серьёзно относиться к Вере, как понимать её? Я всё ещё не пришёл в себя после приезда, после яркой вспышки переживаний, которые переросли в чередующиеся мысли и образы. Тогда в голове неосознанно понял, что женщина способна обрести себя за несколько минут, а мужчине иногда для этого нужны годы самокопаний. Быть может, у меня до сих пор не было любимой женщины. В моих мыслях мелькали картины луга, открытого пространства с яркими сочными красками неба, кучевых облаков, и косой дождик, и ночные тени от фонарей, и потом, по непонятной мне причине, появились кружащиеся поливалки газонов, набережная, ротонда, липы, наш старый деревянный дом. Иногда достаточно подойти к берегу любой, даже самой мелкой речушки, уловить в воздухе родной запах реки или случайно в чужом городе увидеть ряды фонарей — и вот уже не остановить воспоминания: из памяти вновь возникают то вечерняя набережная, то парк Липки, то пылающие окна домов на чёрном небе, крики и плач женщин. Все эти предметы сменяли друг друга в несуразной последовательности и возникали неожиданно, как в калейдоскопе.

— Любила? — наконец спросил я после долгой паузы.

— Ну что ты, нет. Никого из них. Так сложилось. Мечтала провести несколько дней в Италии, съездить, посмотреть. И на море. Я вообще Италию люблю.

— А какая у тебя любимая страна? — спросила Вера.

— У меня нет любимой страны, наверно, только остались любимые места, где я хотел бы оказаться снова и снова. Это берег реки, простая просёлочная дорога, луга и холмы, иногда мощёная мостовая с опавшими листьями, которые кружит под ногами ветер.

— Тебе надо побывать в Италии, — сказала она. — Тебе бы там понравилось.

Я посмотрел на неё.

— Мне достаточно Саратова. Чем не Италия?

Мы рассмеялись и постояли немного в обоюдном молчании.

Был тёплый волжский вечер с мягким ветерком. Её край платья случайно коснулся моей руки. Я почувствовал лёгкое касание хлопка, посмотрел на профиль её лица. Вера глядела вдаль, а потом прислонилась ко мне плечом.

Я хотел было поднять руку и обнять, но не посмел это сделать, не мог пошевелиться и перевёл взгляд на противоположный берег, туда, куда она смотрела. Берег был тёмным и почти неразличимым в наступившей темноте. Вокруг нас было светло, горели фонари, и длинные тени от них касались наших ног. Наступило состояние, которое я всегда ненавидел, при котором я не мог сказать ни слова. На меня всегда так действовали неожиданные нахлынувшие эмоции, ощущение рядом женщины, к которой я становился неравнодушным.

Она смотрела на ребристые цветные полосы воды и, взяв мою руку в свою, приложила к себе.

— Так будет теплее, так будет лучше, — с мольбой произнесла она.

И с этим было трудно поспорить. Я собрался спросить, кому будет лучше, но сразу понял, что мой вопрос прозвучит глупо.

Я забрал её с собой. И уже дома, в столице, когда Вера была близка так, что между нами, не осталось ни воздуха, ни тени прошлого, мне вдруг стало так спокойно на душе, как никогда раньше. Как будто оказаться вдвоём в другом измерении, где время течёт иначе, а все тревоги остаются по ту сторону двери. Тот момент, когда уже ничего не нужно, потому что было всё: и любимая женщина, и упоение жизнью, и безмерное ощущение взаимного запоздалого счастья.