Бог умер во вторник

Они делали всё. Он качал, Аснате — своё, по очереди, долго, дольше, чем была надежда, потому что останавливаться первым никто не хотел. Жена стояла у забора, держась за штакетину, и не голосила, а смотрела, и в этом смотрении было больше, чем в любом крике. Огород был вскопан, грядка размечена, лопата воткнута в землю, и рядом стояло ведро семенной картошки, пророщенной, с бледными ростками, — он сажал, когда упал, и половину рядка успел, а половину нет.

Не довезли. Аснате разогнулась первой, посмотрела на Виктора, и он кивнул — всё, — и они перестали. Он поднялся с колен, отряхнул брюки от огородной земли, машинально, и постоял, переводя дух. Работа была тяжёлая физически, сердце своё колотилось. Жена отпустила забор и пошла к мужу, и они с Аснате отступили, дали ей.

И вот тут это и случилось, впервые, — не горе, горя он за тридцать лет навидался и научился держать его от себя на длину руки, иначе не проработаешь и года. Не горе. Мысль. Дурацкая, короткая, не ко времени. Он смотрел на этого мужика, на лицо его, уже не мужика, а того, что от него осталось, — и вдруг подумал: а куда он теперь.

Раньше он так не думал. Не потому что верил во что-то, — он ни во что толком не верил, руки у него верили в работу, а голова была занята дорогой и лестницами. А просто как-то само собой, не думая, подразумевалось, что человек, когда его не довезёшь, — уходит. Куда-то. Не в никуда. Это даже не было мыслью, это был фон, как то, что земля внизу, а небо вверху, о чём не думают, потому что и так.

А теперь фон убрали. Кто-то взял и убрал, и он это, оказывается, заметил, вот сейчас, над чужим огородом. Мужик сажал картошку, ростки бледные, живые, половину рядка засадил — и всё, и больше нигде. Не «ушёл». Кончился, как кончается — вот эти ростки в ведре засохнут теперь, если не досадить, и мужик так же. И это было так голо, так просто, что Виктор на секунду встал столбом, с землёй на коленях, и не мог сообразить, что дальше делать руками.

Потом сообразил. Дальше надо было оформлять, звонить, ждать перевозку, говорить с женой то, что говорят. Аснате уже занималась, и он включился, и мысль отошла, потому что дел было по горло, а дела он знал. Он помог с бумагами, он посидел с женой на скамейке у дома, пока она не начала говорить, — они всегда сначала молчат, потом начинают говорить, и надо только быть рядом, — и он был рядом, и слушал, и кивал, и это он умел.

В машину сели уже под вечер. Аснате молчала, смотрела в окно. Виктор завёл, тронулся. И поймал себя на том, что мысль-то не ушла совсем, отодвинулась только, стоит где-то с краю и ждёт, как ждут пассажира на остановке. Куда он теперь. Виктор мотнул головой — не буквально, внутри, — и стал думать про конец смены, про то, что дома в холодильнике, про завтра. Про мужика с картошкой думать было нельзя. Не потому что жалко, — жалко всегда, к жалости привык. А потому что за этой мыслью открывалось что-то, куда ему заглядывать было не надо, некогда, и вообще не его это дело, куда все уходят. Его дело — довезти. Кого можно.

Он прибавил, выезжая на трассу. Аснате всё смотрела в окно. Радио он включать не стал.

8

Информатику вёл Николай Андреевич, и это был единственный урок, на который Ксюша ходила не потому что надо. Остальное она отсиживала, делая вид, а на самом деле думая своё; здесь думала вслух. Николай Андреевич был из тех редких взрослых, кто не делал скидку на возраст. Если она говорила глупость, он говорил «глупость» и объяснял почему. Если умное — кивал и шёл дальше, не умиляясь, что вот, мол, девочка, а соображает. Он просто разговаривал с ней как с тем, кто соображает. Этого ей больше нигде не давали.

После уроков она осталась. Так бывало — она оставалась, он не гнал, они возились с каким-нибудь её кодом или он показывал ей что-нибудь, чего не было в программе. В этот раз она принесла не код. Она принесла то, что читала ночами, — распечатку, скачанную с научного архива, ту самую, техническую, про константы. Она разобралась не во всём, но разобралась достаточно, чтобы понять, что не с кем это обсудить, — в классе не с кем, дома тем более, а вот с ним, может быть.

— Николай Андреевич. Вы это читали? Не в новостях. Вот это, исходное.

Он посмотрел на распечатку. Взял. И она сразу увидела, что да, читал, — по тому, как он взял, не как берут незнакомое, а как берут то, что уже держали в руках и отложили.

— Читал, — сказал он.

— Я не всё поняла, — сказала Ксюша честно, потому что ему можно было признаваться, что не поняла, он за это не считал глупее. — Но вот это место. Про то, что константы не могли выпасть случайно. Что распределение… ну, что оно как заданное. Я это поняла. Это же не про веру вообще. Это про то, что кто-то поставил значения. Как… — она замялась, потому что сравнение было её, ночное, и она не знала, прозвучит ли оно глупо вслух, — как когда инициализируешь. Задаёшь начальные параметры и запускаешь.

Николай Андреевич не сказал «глупость». Он молчал, глядя на распечатку, и молчал дольше, чем молчал обычно, и Ксюша поняла, что попала во что-то.

— Да, — сказал он наконец. — Именно так. Ты поняла лучше, чем половина тех, кто про это кричит. — Он положил листы на стол, ровно. — Они кричат «бог», «душа», «жили зря». А там нет ни слова про это. Там математика. Там сказано ровно одно: параметры системы заданы не изнутри системы. Извне. И — вот тут вторая часть, ты до неё дочитала?

— Про то, что источник… перестал. Да. Но там я совсем не поняла.

— Там и понимать нечего, там понимать нечем. — Он сказал это без выражения, и от того, как он это сказал, Ксюше сделалось не по себе, не от смысла, а от того, что взрослый, который всегда всё объяснял, сказал «понимать нечем». — Задавший больше не задаёт. Связь, которая была, — оборвана. Не спрятана, не пауза. Оборвана. Это всё, что есть. Остальное люди дорисовали сами. «Умер». Никто не доказывал, что кто-то умер. Доказали, что перестал отвечать.

Он замолчал. Ксюша ждала продолжения, того самого, которым он всегда закрывал тему, — «а вот отсюда следует то-то». Продолжения не было. Он сидел и смотрел на распечатку, немолодой человек в пустом классе, и она вдруг увидела его так, как не видела раньше: не учителя, который знает, а человека, который понял — единственный, наверное, в этой школе, во всём этом городе понял по-настоящему, до дна, — и которому от этого понимания не легче, а тяжелее, чем всем крикунам, потому что крикуны дорисовали и утешились дорисованным, а он видел ровно то, что есть, без дорисовки, и жить с этим было не с чем.

— Николай Андреевич, — сказала она осторожно. — А вам…

Она хотела спросить — а вам страшно? или как-то так, по-детски, — и осеклась, потому что вопрос был не её, был из тех, что задают, когда ждут, что тебя утешат, а она утешения не просила и предлагать не умела. Она замолчала.

Он поднял на неё глаза. И — она это запомнила — он тоже начал было что-то говорить и тоже осёкся, будто и у него слово не пошло, будто он хотел ответить ей по-взрослому, как всегда отвечал, а нечем было.

— Иди, поздно уже, — сказал он вместо ответа. И, когда она собирала листы: — Хорошо, что поняла. Плохо, что понимать это выпало в пятнадцать. Ну да выбирать не приходится.

Она шла домой в темноте, и внутри было странно — не страшно, а как-то торжественно и одиноко разом. Она была права. Она поняла верно, взрослый подтвердил, и не просто взрослый, а Николай Андреевич, который зря не хвалит. И это должно было быть приятно — она поняла то, чего не поняли крикуны. А приятно не было. Было холодно и ясно, как бывает ясно ночью зимой, когда видно все звёзды и от этого не радостно, а одиноко: вот сколько всего, и всё это ни при чём, и никого там.

Задали параметры и запустили. Задавший больше не задаёт.

Дома она не стала открывать ноутбук. Легла, посмотрела в потолок. Мысль, которую она в прошлый раз не стала ловить, стояла теперь ближе и была отчётливее, и Ксюша всё-таки не поймала её и на этот раз — не потому что не могла, а потому что чувствовала уже, куда та ведёт, и туда пока не хотела. Успеется. Она умела откладывать то, что не хотела думать, — научилась раньше многих, живя одна.

9

В воскресенье Вера поехала к матери на квартиру — надо было наконец разобрать. Полгода собиралась и не могла, всё находились причины, аптека, усталость, а на самом деле причина была одна, и она её знала: пока в квартире всё как при маме, мама как будто ещё немного есть. Разобрать значило признать до конца. Но родственники спрашивали про вещи, платить за пустую квартиру было глупо, и Вера поехала.

Ключ повернулся туго — замок всегда был тугой, мама жаловалась, а починить руки не доходили ни у мамы, ни у Веры. В прихожей стоял тот запах, который бывает в закрытых квартирах пожилых, — валерьянка, пыль, что-то бумажное, старое, и поверх всего мамино, её собственное, которое Вера узнала бы из тысячи и которое, она знала, скоро выветрится, как только откроешь окна, и это было почему-то самое страшное — что выветрится запах.

Она не стала открывать окна.

Ходила по комнатам, трогала. Всё стояло, как мама оставила, будто вышла в магазин. Тапки у кровати. Очки на трюмо, дужкой поверх раскрытой газеты, — мама всегда так клала, чтобы не потерять строку, хотя газета была старая, мартовская, последняя, которую мама читала. Вера взяла очки, подержала. Дужка была замотана изолентой в том месте, где сломалась, мама не выбрасывала, чинила изолентой, донашивала, как всё донашивала. Вера положила их обратно, точно так, дужкой поверх строки.

На кухне, в ящике, где мама держала свои бумаги, лежали рецепты. Мамины, за годы, скрепленные скрепкой, — Вера сама их и выписывала, сама приносила лекарства, она была для матери не только дочь, но и аптека, последние годы особенно. Она перебирала их и узнавала свой почерк на пузырьках, свои пометки — «утром», «на ночь», «после еды». И на самом верхнем, последнем, тоже был её почерк, мартовский, и лекарство это она принесла, и мама его пила, а потом перестала пить, потому что стало не нужно.

Вера села на табурет у кухонного стола, с рецептами в руках, и просидела так долго.

Она не плакала. Она давно уже не плакала по матери, отплакала ещё тогда, в марте, положенное отплакала — у гроба, на кладбище, в первые недели. Тогда всё было правильно. Мама умерла дома, в своей постели, не мучаясь долго, Вера была рядом, держала руку до последнего, и всё было — как надо, как хочешь для родного человека, если уж нельзя, чтоб не умирал. Отпели в костёле — мать была верующая, по-своему, тихо, — похоронили на Коммунальном, рядом с отцом, поставили, что положено. Всё легло на свои места. Мама ушла — и было куда уйти, был порядок, была та несомненная, не обсуждаемая раньше уверенность, что человек не в яму уходит, а куда-то, где ему теперь хорошо и покойно.

В марте это ещё было.

Вот за что она держалась, вот что считала в уме опять и опять, стоя за прилавком, в подсобке с чаем, теперь на этом табурете: за март. За то, что мама ушла в марте. До. Когда ещё был порядок, когда небо было на месте, когда уходили — куда-то. Мама успела в тот, прежний, надёжный мир, в последний его месяц, — и там, в прежнем, и осталась, пристроенная, покойная, под старым небом, которое над ней не обвалилось, потому что она уже была под ним, когда обвалилось.

Вера понимала, что это глупость. Она была неглупая женщина, тридцать лет с рецептами, с точными дозами, с латынью на пузырьках, — она понимала, что если то, что случилось во вторник, — правда, то оно правда и назад, и вперёд, на всё время сразу, и март ничем не отгорожен от вторника, и мама не «успела», потому что успевать было некуда и незачем, если некуда всем. Она это понимала так же ясно, как понимала дозировку. И всё равно держалась за март. Держалась руками, как за поручень, зная, что поручень нарисованный. Себе — можно. Себе она позволяла эту одну неправду, единственную, потому что без неё думать про маму было нельзя, а не думать не получалось.

Она сложила рецепты обратно, скрепкой, ровно. Последний, мартовский, свой, положила сверху. Задвинула ящик. Посидела ещё. Потом встала, вымыла за собой стакан, из которого не пила, — просто чтобы что-то сделать руками, — и стала собираться. Разбирать сегодня она так ничего и не разобрала. Окна не открыла. Заперла тугой замок, спустилась во двор, и во дворе было светло, обычное воскресенье, дети, кто-то выбивал ковёр, и Вера постояла минуту, привыкая к тому, что здесь, снаружи, всё живое и идёт своим чередом, и пошла на остановку.

10

Он стал готовиться.

Не сразу понял, что готовится, — сперва просто заметил, что делает вещи, которых давно не делал. Разобрал шкаф. Старое, ненужное, что копилось годами, потому что выбросить руки не доходили, — теперь дошли. Он складывал в мешки то, что снести на помойку, отдельно то, что ещё годное, — это соседке, вдове, у неё внуки, пусть берёт. Он делал это спокойно, обстоятельно, как делают перед дорогой: чтобы после тебя не осталось лишнего, чтобы тем, кто придёт разбирать, было меньше возни.

Он всегда думал о тех, кто придёт разбирать. Всю жизнь у него это было — забота о том, чтобы после него было прибрано. Одинокий человек, он знал, что за ним не станет жены, детей, что придут чужие — из ЖЭКа, из собеса, — и переберут его немудрёное имущество равнодушными руками, и он хотел, чтобы этим равнодушным рукам было чисто. Раньше это было просто аккуратностью, привычкой порядочного человека. Теперь стало другим. Теперь это было — сборами.

Потому что он ждал вызова.

Он не знал, когда. Но с того дня, как объявили — сначала что есть, что доказано, что над ними и вправду Кто-то был и вёл счёт, — Яков Гаврилович жил в тихом, ровном ожидании, какого не знал полвека. Полвека он ждал наугад, вслепую, не зная даже, есть ли кому его ждать, — а вдруг никого, вдруг всё это, что он носил в себе, только его собственное, совесть, старческий морок, и никакого счёта нет, и умрёт он, и всё, и никто не спросит. Эта мысль — что не спросят, что всё сойдёт, что нет никого, — была для него страшнее любого суда. Потому что если не спросят, то и то, что он сделал, — повисает ни за что, ни зачем, просто было и было, как погода. А человек не может, чтобы просто было. Человеку надо, чтобы кто-то видел и вёл счёт, даже если счёт против него. Особенно если против.