Джучи. Старший сын

ЛЕС

1

Приказ

Джучи смотрел, как объезжают трёхлетка.

Дело было к полудню, на выгоне за ставкой, где земля уже подсохла и держала. Коня водили на длинном поводу по кругу, и он шёл боком, поджимаясь, косил лиловым глазом на человека в середине круга и всё не давал закинуть на себя попону. Попону кидали, он сбрасывал. Кидали опять.

Джучи стоял поодаль, у коновязи, и не вмешивался. Конь был не его, и человек в кругу был хороший, знал дело. Просто смотреть на это было лучше, чем не смотреть, — в объездке был порядок, который Джучи любил: зверю дают понять медленно, не силой, что теперь будет так, а не иначе, и зверь понимает не сразу, и упирается, и всё равно понимает.

Он мог бы взять этого коня в час. Он умел объезжать быстро — жёстко, через испуг, так что зверь ломался и слушался к вечеру. Но такие потом всю жизнь вздрагивали от руки, а этот, которого водили по кругу три дня, будет ходить спокойно двадцать лет.

Это стоило трёх дней. Почти всё, что стоило иметь, стоило времени, и Джучи знал это про себя как первое из того, что знал.

За ним пришли, когда попону наконец приняли.

Пришёл нукер из отцовых, молодой, запыхавшийся, и сказал, что каан зовёт. Джучи оторвался от коновязи не сразу — досмотрел, как затягивают подпругу и как конь, обмякнув, стоит, — и пошёл.

По дороге он думал, что коня всё-таки объездили, и это было приятно, как бывает приятно чужое хорошо сделанное дело.

Он ещё не знал, зачем зовут, и не гадал. Гадать он не любил.

* * *

Отец сидел в большом шатре, и с ним было четверо: двое старых, из первого круга, и двое писцов у входа, на свету.

Джучи вошёл, поклонился и стал, где положено.

Отец был не в духе — не сердит, а занят, что было хуже сердитого: сердитого можно переждать, занятого нет. Перед ним на кошме лежала растянутая кожа, и по коже шли значки — реки, он узнал сразу, реки и хребты, только все на север, куда он не ходил.

— Пойдёшь на лесных, — сказал отец, не поздоровавшись, потому что здоровался редко и не с сыновьями. — Сюда.

Он повёл пальцем по коже — от знакомого верхнего края, где кончалась степь, вверх, в незнакомое: одна река, другая, озеро, за озером ещё река.

— Ойраты. За ними — те, кто у воды, эти без счёта, мелкими родами. Дальше киргизы, эти сильные, этих последними. Возьмёшь всех.

Джучи смотрел на кожу.

Он смотрел и считал — не то, что говорилось, а то, что не говорилось: сколько это вёрст, и сколько родов, и что ни один из них не выйдет в поле, потому что в лесу в поле не выходят, а сидят по чащам, и что конница там не идёт.

— Один? — спросил он.

Он спросил без обиды, дела ради: одному давали не всегда, и от этого зависело, как считать людей.

— Один, — сказал отец. — Братья при мне. На закат пойдём, ты после нагонишь.

Джучи кивнул.

Что-то в нём отметило это спокойно и деловито, как отмечало всё: на закат — это большое, туда идут вместе, туда идут братья, а его — на полночь, в лес, отдельно. Он отметил это и отложил, потому что в ту пору ещё не разбирал таких вещей — они лежали в нём непрочитанными, как значки на коже для того, кто не умеет.

Он думал только о деле.

— В лесу конному худо, — сказал он. — Мне нужны те, кто там ходил. Проводники. Из здешних, кто торговал с лесными или воевал.

Один из старых, у стены, шевельнулся.

— Найдём, — сказал отец. — Ещё что.

— Кузнецов возьму больше обычного. Там всё вязнет, ковать придётся на месте.

— Бери.

— И не спешить мне велишь или спешить?

Отец поднял на него глаза.

Это был правильный вопрос, и отец это увидел, и в том, как он посмотрел, на короткое было одобрение — то самое, ради которого стоило спрашивать правильные вопросы.

— Не спеши, — сказал отец. — Мне их надо взятыми, а не битыми. Битых я и сам возьму. Ты приведи так, чтобы держались.

— Возьму так, — сказал Джучи.

— Знаю, что так, — сказал отец и отвернулся к коже.

Это значило, что можно идти, и это было много. «Знаю, что так» отец говорил не всем.

* * *

Собирались долго, почти месяц: искали проводников, ковали, гнали заводных.

Проводников привели семерых — угрюмых, немолодых, из тех, кто когда-то жил у леса и ушёл в степь. Они смотрели на войско без страха и без почтения и говорили мало. Джучи сажал их перед собой по одному и расспрашивал про воду, про тропы, про то, где какой род и кто с кем в ссоре, — и слушал внимательно, и запоминал, потому что человек, который знает, где ссора, экономит тебе тысячу человек.

Чагатай пришёл проводить накануне.

Он пришёл сам, чего мог не делать, — младшие братья не обязаны провожать старших, — и стоял, глядя, как вьючат.

— На соболей идёшь, — сказал он. — Привезёшь мне соболью доху, ты ж богатым вернёшься. Лес — это мех.

Он сказал это хорошо, без зависти, весело. Чагатай был крепкий, коренастый, на четыре года моложе, и в нём была ровная сила, которая нравилась людям: он не заносился и не гнулся, и слово держал.

— Привезу, — сказал Джучи.

— Белого привези. Белый соболь есть у киргизов, мне говорили.

— Если есть — привезу белого.

Чагатай усмехнулся, хлопнул его по плечу — коротко, дружески — и пошёл к своим.

Джучи стоял и смотрел ему вслед, и на душе было хорошо и легко.

Он вспоминал этот разговор потом много раз, годы спустя, — не выискивая в нём ничего, а просто потому, что он был последним, который был вот такой: без второго дна, без счёта, без того, чтобы ловить в чужих словах чужое. Брат попросил соболью доху. Он обещал. Всё.

Тогда он ещё умел слышать слова как слова.

Наутро вышли на север, и степь за три перехода стала другой: пошли перелески, потом лес встал стеной, и проводники поехали вперёд, а войско — за ними, вытягиваясь по тропе в долгую цепь, какой Джучи прежде не водил.

Он ехал и был спокоен и весел.

Ему было двадцать пять лет, отец сказал «знаю, что так», брат просил соболя, и впереди лежало дело, которое он умел делать, — большое, чистое, своё.

2

Ойраты

Лес не воюют.

Это Джучи понял на четвёртый день, когда войско встало.

Оно встало не от врага — от места. Тропа, по которой шли, привела к болоту, болото обходили полдня, а обойдя, потеряли тропу, и проводник, ехавший впереди, слез с коня и пошёл пешком, глядя под ноги, и войско встало за ним, тысяча за тысячей, вытянувшись назад на версту, и стояло, пока он искал.

Джучи сидел в седле и смотрел на спины деревьев.

В степи он знал, где враг. Враг в степи — это пыль на окоёме, это дозор, который не вернулся, это то, что видно за день. Здесь видно было на тридцать шагов. За тридцать шагов стоял мох, и стволы, и темно, и в этой темноте могло не быть никого, а могло сидеть племя, и он не узнал бы, пока не подойдёт вплотную.

Конница здесь не стоила ничего.

Он думал об этом спокойно, как думал обо всём, но под спокойствием шевелилось непривычное: он вёл двадцать тысяч человек в место, где двадцать тысяч были не сильнее двадцати. Сила осталась в степи. Здесь работало другое, и этого другого у него не было, а было у семерых угрюмых стариков, которые ехали впереди и глядели под ноги.

— Долго так? — спросил он старшего проводника вечером, у костра.

Тот подумал.

— До ойратов — восемь ден. Если по воде пустят.

— А не пустят?

— Пустят, — сказал проводник. — Им драться незачем.

— Почему?

Старик посмотрел на него, как смотрят на того, кто спросил очевидное.

— Богатому драться незачем, — сказал он. — Ойрат богат. У него соболь, у него кедр, у него бабы. Ему воевать — только терять. Он проведёт вас к киргизам и рад будет, что мимо прошли.

Джучи запомнил это.

Он запомнил не про ойратов даже, а про то, как старик это сказал: без хитрости, как о погоде. Богатому драться незачем. В степи было не так — в степи и богатый дрался, потому что богатство в степи угоняли, оно ходило на ногах. А здесь оно росло на месте, и его нельзя было угнать, и оттого его хозяин был спокоен и уступчив. Другой мир, с другими правилами, и правила эти надо было узнавать заново, как ребёнку.

Ему это не было унизительно. Ему это было интересно.

* * *

Ойраты вышли навстречу на девятый день.

Вышел сам Кудука-беки — немолодой, широкий, в мехах, с десятком родовичей, безоружный. Он не бежал и не прятался. Он стоял на тропе, там, где лес расступался к воде, и ждал, и по тому, как он ждал, было видно, что он знал о войске давно — знал с того дня, как оно вошло в лес, и все восемь дней вёл его к себе через своих людей, невидимо, тропа за тропой.

Джучи это оценил сразу.

Их пропустили. Всё это время их вели — и могли не вести, могли путать, заводить в болота, растягивать восемь дней в тридцать. Не стали. Кудука решил всё в тот день, когда войско вошло, и восемь дней просто исполнял решённое.

Так решает сильный, подумал Джучи. Не тот, у кого много людей, — тот, кто считает вперёд и не тратит на спор того, что спором не берётся.

Он спешился первым, чего мог не делать.

— Кудука-беки, — сказал он через толмача. — Я Джучи, старший сын кагана. Ты вышел без оружия.

— Мне нечем с тобой воевать, — сказал Кудука ровно, — и незачем. Ты идёшь на киргизов. Я проведу тебя короткой водой и дам людей, которые знают проходы. Возьми мою землю под руку кагана и оставь мне мою воду и мой лес.

Он не унижался. Он говорил как человек, который посчитал и предлагает сделку, где обоим прибыль.

Джучи слушал и понимал, что всё уже решено — не им, а этим стариком, восемь дней назад, — и что решено разумно, и что спорить не с чем.

— Проведёшь до киргизов, — сказал он. — Дашь проводников. Сына дашь мне в ставку.

Он сказал про сына не как условие даже — как то, что само собой при таком деле. Так делали: брали сына знатного в ставку, ко двору, и это была честь и залог разом, и все понимали, что это, и никто не звал это заложником вслух.

Кудука наклонил голову.

— Дам двух, — сказал он. — Старшего к тебе, младшего к кагану. Породнимся.

Это было больше, чем Джучи спросил. Кудука не отдавал сына — он предлагал родство, а родство надёжнее залога: заложника берут силой, роднятся по воле, и то, что по воле, держит крепче.

Опять сильный ход, подумал Джучи. Он всё время на полшага впереди меня, этот старик в мехах.

— Породнимся, — сказал он.

* * *

Дальше пошло, как обещал Кудука: короткой водой.

Их повели на долблёных лодках и плотами по рекам, которых Джучи не знал и запомнить не мог, — вода вела на север сама, и войско, спешенное, с конями на поводу вплавь у бортов, шло по ней вдвое быстрее, чем шло бы посуху. Проводники-ойраты знали каждый перекат.

Джучи сидел в головной лодке и смотрел на воду.

Он думал о том, что не потерял ни одного человека. Ни одного — за реку, где он мог положить тысячу, идя вслепую по болотам. Кудука провёл его так, что не пришлось воевать вовсе, и это была лучшая война — та, которой не было, — и вёл её не Джучи, а старик, который решил не драться.

Он мог бы взять эту землю иначе. Прийти, пожечь, поставить головы на кол, согнать роды силой. Вышло бы дольше, дороже и хуже: разорённая земля не даёт соболя, битый народ не даёт воинов, а мёртвый проводник не покажет короткой воды.

Он этого не сделал, и получил всё, и не потерял ничего.

Возьмёшь так, чтобы держались.

Возьму так, отец. Смотри, как беру.

Он был доволен собой — ровно, глубоко, без хвастовства. Это было то самое довольство хорошо сделанным делом, которое он знал по объездке коней: медленно, без крови, так, что зверь потом ходит двадцать лет.

3

Тумат

Один род не вышел.

Про него сказал Кудука — сам, не дожидаясь вопроса, когда сдавал проводников и землю. Есть, сказал, за дальним хребтом, у чёрной воды, род, который не выйдет. Малый род, лесной, живёт глухо, чужих не пускает. Он и мне не кланялся, сказал Кудука, я его не трогал, потому что не стоил он того, чтобы за ним лезть.

— А мне? — спросил Джучи.

Кудука посмотрел на него.

— Тебе решать, — сказал он. — Каган велел взять всех. Этот — всех или не всех?

Джучи понял, что старик спрашивает не зря.

Кудука проверял, какой он. Взять миром лёгких, а трудного оставить — это одно, это слабость, и лесные это увидят и запомнят: пришёл большой, взял, кто сам дался, а до кого лезть — не полез. А пойти за одним малым родом в глушь, за хребет, положить людей ради тех, кого и Кудука не тронул за ненадобностью, — это другое.

— Всех, — сказал Джучи. — Каган сказал всех.

Кудука наклонил голову. Одобрения в этом не было и осуждения не было — он просто отметил ответ и убрал.

— Тогда дам проводника, — сказал он. — Но своих не дам. Мои туда не пойдут. Туда пойдёшь ты со своими.

* * *

Шли пять дней, и последние два — там, где не ходило войско.

Тропа кончилась на третий день. Дальше проводник вёл по приметам, которых Джучи не видел: по затёсам, по мху, по камню, — и войско растянулось так, что головы не видели хвоста, и шло по одному, ведя коней, и кони калечились на корнях.

Джучи шёл вместе со всеми и считал потери, которых ещё не было.

Он понимал уже, что был неправ.

Не в том, что пошёл, — пойти было надо, Кудука верно поставил вопрос. Неправ был в том, как шёл: он повёл сюда тумен, привыкший к простору, туда, где нужны были две сотни лёгких, пеших, лесных. Он взял силой то, что берут сноровкой. Здесь его двадцать тысяч были не силой, а обузой — их надо было кормить, вести, беречь, и каждый день в этой глуши стоил дороже, чем взятая земля.

Он бы сделал теперь иначе. Он уже знал как.

Но войско шло, и повернуть было нельзя — повернуть значило уйти битым от тех, кто и не вышел, и это увидела бы вся лесная земля.

Он загнал себя в это сам, одним словом «всех», и теперь тащил тумен через бурелом, чтобы слово оправдать.

* * *

Род сидел на острову.

Не на настоящем острову — на гриве среди топей, куда вела одна гать, и гать эту они разобрали, увидев войско. За топью, за голыми осенними лозами, стояли их дома — низкие, крытые корой, и над ними шёл дым, и было тихо. Ни стрелы, ни крика. Они смотрели через воду и ждали, и по тому, как ждали, было видно, что драться будут.

Джучи стоял на кромке топи и смотрел на дым.

Взять было можно. Навести гать под стрелами, потерять на переправе людей — немного, десятков пять, — войти и кончить. Пять десятков за малый лесной род, который и Кудука не тронул.

Он стоял и считал, и счёт был плохой с любой стороны.

Отойти — нельзя: он уже здесь, его видят. Взять миром — не выйдет: гать они разобрали, послов не примут, это видно по тому, как стоят. Взять силой — пять десятков своих за то, что ничего не стоит.

И тогда он сделал то, что делал в степи, когда враг сидел в укреплённом и лез на переправу глупо.

Он не полез.

Он отвёл войско от воды — назад, в лес, из виду, — и оставил у гати заслон, и стал ждать. Не осаждать: осадить остров в топях нельзя, обложить нечем. Просто ждать, встав на всех тропах, какие показал проводник, — на воде, на волоках, на путях, которыми род кормился.

Лес богат, но с грядки в топи не проживёшь. Им нужна была вода, нужен был выход — за рыбой, за зверем, за солью, которую в лесу не берут, а меняют. Он перекрыл выходы и сел.

— Сколько будут сидеть? — спросил он проводника вечером, у костра.

Тот подумал.

— До льда, — сказал он. — По льду уйдут. Лёд встанет — топь не топь, иди куда хочешь.

Джучи посмотрел на небо.

До льда было недели три.

* * *

Они вышли раньше льда, на исходе второй недели, ночью, — не сдаваться, а прорываться: собрали лодки, каких он не углядел, и ударили не в заслон у гати, а вбок, через малую воду, где он не ждал.

Было темно и коротко.

Он ждал этого — не там, так тут, — и держал наготове тех, кто не спал, и когда с края пришёл шум, он был уже на коне. Прорыв смяли у самой воды. В темноте, в камыше, по колено в ледяной жиже дрались недолго и молча, и Джучи был в этом сам, и рубил сам, и это было ему не впервой и не трудно.

К свету кончилось.

Взяли, кого взяли. Положили тех, кто дрался. Род был мал, и мужчин в нём было меньше сотни, и большая часть их легла в ту ночь у воды, потому что вышли драться, а не даться.

Утром привели остальных — баб, детей, стариков, десяток связанных мужчин, взятых в жиже.

Джучи стоял и смотрел, как их выводят из камыша на сухое.

Он потерял одиннадцать человек. Одиннадцать — за две недели, за прорыв, за глушь, куда завёл тумен. Меньше, чем боялся. Больше, чем стоил этот род.

Проводник стоял рядом.

— Что с ними? — спросил он про связанных.

Джучи смотрел на них.

Их было десять — мокрые, избитые, молчащие. Они дрались хорошо, они прорывались с умом, они выбрали место, где он не ждал, и не будь у него привычки не спать в последнюю треть ночи — прошли бы. Они были не сброд. Они были воины малого рода, который не захотел кланяться, и они сделали всё, что могли, и не смогли, потому что их было мало.

В степи их взяли бы в войско. Хороших воинов брали к себе — это было в правилах, разбитый враг завтра твой, если он воин.

Но это был лес, и это был род, который не вышел ни к Кудуке, ни к нему, и весь смысл того, что он сюда лез и потерял одиннадцать человек, был в одном: чтобы лесная земля увидела, что не вышедшего берут всё равно, и берут так, чтобы больше не хотелось не выходить.

Если он возьмёт этих десятерых в войско, лес запомнит, что упорство прощают.

Он не мог этого оставить. Ради этого шёл.

— Этих кончить, — сказал он. — Остальных — в полон, раздать по родам, чтоб не собрались вместе. Дома пожечь. Место бросить.

Проводник кивнул.

Джучи отвернулся и пошёл к коню.

Он сделал то, что было надо, — не то, что хотел. Хотел бы взять этих десятерых, они были ему по нраву больше, чем сдавшиеся миром. Но нрав к делу не идёт, а дело было в том, чтобы лес понял: каган сказал всех, и всех значит всех, и упрямому не легче, а тяжелее, чем покорному.

Он спал в ту ночь хорошо.

Он всегда спал хорошо после того, что было надо, — даже когда это было ему не по нутру. Может быть, особенно тогда.

4

Соколы

Киргизы прислали соколов раньше, чем Джучи дошёл до киргизов.

Их привезли навстречу, к воде, где войско выходило из ойратских лесов, — трое верховых с клетками у сёдел, и в клетках сидели белые кречеты, накрытые клобучками, неподвижные. Старший из троих сказал, что беки Кыргызской земли шлют старшему сыну кагана дар и слово: земля выйдет навстречу и поклонится, воевать земля не хочет.

Джучи принял соколов и понял, что киргизов брать не придётся.

Они посчитали так же, как Кудука: пришёл большой, за большим стоит ещё больший, а у них соболь, олово и лес, и всё это растёт на месте, и терять его в драке незачем, когда можно уступить именем и остаться при своём. Соколы были не подарок — соколы были расчёт, положенный в красивую клетку.

Он оценил и клетку тоже.

Кудука сдался словом на тропе, буднично, по-лесному. Киргизы прислали белых птиц вперёд себя, за неделю пути, — чтобы уступка пришла раньше уступивших и легла нарядно. Это был другой народ, побогаче и потоньше, и говорить с ним надо было иначе, и Джучи это уже видел и уже перестраивался.

Он послал вперёд ответное слово и подарки и пошёл медленно, давая земле время выйти навстречу с честью.

Земля вышла.

Киргизские беки встретили его на своей земле, у слияния двух рек, поклонились кагану через него, дали заложников-родовичей без спора — тут это тоже звалось не заложниками, а честью, — и выставили дань: меха, олово, ловчих птиц, зерно, какого в лесу выше не родилось. Всё прошло чинно, в три дня, без единой стрелы.

Север был взят.

Весь, до последнего рода: лёгкие миром, богатые честью, упрямый — силой. Взят так, чтобы держался, — не пожжён, не разорён, оставлен при своём под рукой кагана. Ровно как велено.

Джучи стоял вечером над двумя реками и был спокоен и полон — тем ровным, тяжёлым довольством, какое даёт большое дело, доведённое до конца без потерь.

Он послал за писцом.

* * *

Писца звали Тукур, и был он уйгур, из тех грамотных, что пришли к кагану со своим письмом и остались при бумагах.

Немолодой, сухой, с чернильными пальцами, он пришёл со своим коробом — тростинки, тушь, стопка бумаги, привезённой издалека и оттого хранимой скупо, — сел у огня, разложил и стал ждать, не поднимая глаз, готовый.

Джучи ходил и говорил, Тукур писал.

Джучи говорил, как было: про лес, где конница не идёт; про Кудуку, что вышел без оружия и провёл войско короткой водой, не дав пролиться крови; про то, как ойраты уступили миром и породнились; про род у чёрной воды, что не вышел, и как его брали через топь, и как вышли те на прорыв ночью, вбок, где не ждали, и как их смяли у воды; про киргизов и белых соколов, посланных вперёд.

Он говорил долго и подробно, потому что дело было большое и стоило подробности.

Тукур писал недолго.

Джучи заметил это не сразу, а когда заметил — остановился и посмотрел на бумагу. Строк было мало. Он проговорил на сотню слов, а легло на десять.

— Ты всё записал? — спросил он.

— Всё, что идёт, — сказал Тукур.

— Что значит — что идёт?

Тукур поднял глаза. Они были спокойные, немного усталые, без всякого выражения, кроме готовности объяснить очевидное.

— В донесение идёт, что взято, — сказал он. — Земли лесных народов взяты под руку кагана. Ойраты, роды у воды, киргизы. Один род истреблён за сопротивление. Потерь одиннадцать. Дань такая-то, заложники такие-то, породнение с ойратским домом. Это идёт.

— А короткая вода?

— Короткая вода не идёт.

— Почему? Ею я сберёг тысячу человек.

— Ты сберёг, — сказал Тукур. — Тысячи, которой не было, в донесении нет. В донесении есть одиннадцать, которые были.

Джучи смотрел на него.

— А то, что взял миром? Что не жёг, не разорял? Что земля осталась целой и будет давать соболя? Это идёт?

Тукур подумал — не над ответом, ответ он знал, а над тем, как сказать понятнее.

— «Взято» идёт, — сказал он. — «Как взято» — не идёт. Каган велел взять лесных. Ты взял лесных. Это и стоит: взял. Мирно ли, силой ли — бумага не спрашивает. Спросила бы, если б не взял.

Он опустил глаза обратно к бумаге, показывая, что сказал всё.

Джучи стоял.

Он думал, и мысль была новая и неприятная, как всё новое в последние месяцы. Он два месяца делал дело лучше, чем его можно было сделать: без крови там, где лилась бы кровь, без разорения там, где жгут, без потерь там, где кладут тысячи. Он гордился этим — тихо, для себя, тем довольством хорошо сделанного, которое любил.

А в бумагу шло одно слово: взял.

И одиннадцать погибших. Единственное число за весь поход, которое дошло, — было число потерь. Не сбережённых — потерянных. Сбережённых бумага не знала: их нельзя сосчитать, их не было.

— Стало быть, — сказал он медленно, — если б я положил тысячу, а взял то же самое, — в бумаге стояло бы то же?

— Стояло бы: взято, потерь тысяча, — сказал Тукур. — И «взято» — то же слово.

— И читалось бы одинаково?

Тукур посмотрел на него, и в первый раз в его ровном лице проступило что-то — не сочувствие, а лёгкое удивление, что об этом вообще спрашивают.

— Читал бы — каган, — сказал он. — Как прочтёт, я не знаю. Я пишу, что было. Что было — то, что взято. Остальное, — он повёл сухой ладонью, — остальное в тебе, не в бумаге. Бумага коротка. Она держит дело, а не человека.

Он обмакнул тростинку.

— Диктуй дань, — сказал он. — Дань идёт полностью, до последней шкуры. Тут бумага длинна.