ГОЛОДНЫЕ

ГОЛОДНЫЕ

ГЛАВА 1

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ТИШИНЫ

Александр Гуров проснулся ровно в шесть тридцать, как и всегда в течение последних одиннадцати лет. Автоматизм привычки был его спасением после того, как год назад в авиакатастрофе погибли жена Марина и семилетняя дочь Алиса. Он продолжал жить по инерции: подъём, холодный душ, завтрак из двух яиц и чёрного кофе, галстук, проверка портфеля. Ровно в семь сорок пять он выходил из квартиры, в восемь ноль-ноль садился в машину, к восьми сорока был в офисе.

Сегодня что-то было не так с самого начала. Кофе пах горько, хотя пачка была новой. Галстук никак не хотел завязываться симметричным узлом. А за окном стояла непривычная тишина – даже птицы не пели, хотя стоял конец мая, и обычно сквер под окнами оглушал воркованием голубей и щебетом воробьёв.

Саша подошёл к окну. Улица была почти пуста. Всего три машины вместо обычных двадцати в это время. Вдалеке, со стороны центра, поднимался тонкий столб чёрного дыма. «Пожар», – подумал он автоматически. Потом вспомнил, что прошлой ночью по телевизору говорили о каких-то «массовых беспорядках» в южном районе города. Показали кадры с людьми, которые вели себя странно агрессивно. Эксперт в студии что-то бормотал о «новом психотропном веществе» и «массовой истерии».

Он уже собирался выйти, когда взгляд упал на фотографию на комоде. Алиса смеялась, обнимая огромного плюшевого медведя. Марина стояла рядом, её глаза были прищурены от солнца. Снимок был сделан за два месяца до катастрофы. Саша на мгновение застыл, положив ладонь на холодное стекло фоторамки. Потом резко отвернулся, взял портфель и ключи.

В лифте пахло озоном и чем-то ещё – сладковато-гнилостным, как будто кто-то забыл вынести мусор неделю назад. На первом этаже он столкнулся с соседкой снизу, Валентиной Петровной. Пожилая женщина выглядела растерянной.

– Сашенька, вы не слышали? По радио говорят, чтобы не выходили. Что-то происходит…

– Наверное, учения какие-то, – автоматически ответил Саша. – Не волнуйтесь, Валентина Петровна.

Но выйдя на улицу, он понял, что это не учения. Воздух был не просто тихим – он был мёртвым. Ни звука машин, ни голосов, ни даже ветра. И этот запах – он был теперь сильнее. Сладковатый, приторный, с металлическим привкусом, как от свежей крови, но смешанной с чем-то химическим.

Машина завелась с первого раза. Саша выехал со двора и направился к проспекту, по которому обычно ехал на работу. На первых двух перекрёстках светофоры не работали. На третьем он увидел первую машину, врезавшуюся в столб. Двери были открыты настежь, на водительском сиденье лежала сумочка, а на асфальте рядом – разбитый телефон и лужа тёмной, почти чёрной жидкости.

Саша замедлился, хотел остановиться, но инстинкт самосохранения оказался сильнее. Он объехал аварию и поехал дальше. По радио играла какая-то старая песня, потом диктор начал говорить о «временных неполадках» и «рекомендациях оставаться дома». Голос диктора звучал странно – монотонно, без эмоций, как будто он читал текст под дулом пистолета.

На следующем перекрёстке началась пробка. Не обычная утренняя, а хаотичная: машины стояли под разными углами, некоторые с разбитыми стёклами, другие – со следами ударов. Люди выходили из машин, кричали друг на друга, жестикулировали. Кто-то плакал.

Саша заглушил двигатель, открыл окно. Воздух снаружи был холоднее, чем должен был быть в конце мая. И запах… Запах становился невыносимым.

– Что происходит? – крикнул он мужчине из соседней машины.

Тот обернулся. Его лицо было бледным, глаза выпученными.

– Не знаю. Говорят, теракт. Или эпидемия. В больницы никого не принимают…

В этот момент с тротуара донёсся крик. Не крик страха, а странный, хриплый звук, больше похожий на рычание. Саша повернул голову и увидел.

Мужчина в разорванном пиджаке, который когда-то, видимо, был дорогим, шёл по тротуару, подрагивая мелкой, неестественной дрожью. Из уголка его рта стекала струйка тёмной, почти чёрной слизи. Он шёл, не разбирая дороги, наткнулся на женщину с сумками. Та отшатнулась, что-то сказала. Мужчина развернулся со звериной, нечеловеческой резкостью и впился зубами ей в шею.

Не в бешеном укусе, не в порыве ярости. С холодной методичностью садового секатора, отрезающего ветку.

Кровь брызнула фонтаном. Женщина захрипела, упала. Мужчина продолжал жевать, не обращая внимания на крики вокруг. Люди замерли в ужасе, потом начали разбегаться.

Саша сидел, не в силах пошевелиться. Его мозг отказывался обрабатывать увиденное. Это был какой-то розыгрыш? Съёмки фильма? Но кровь была настоящей. И выражение лица того мужчины… В его глазах не было ничего. Ни ярости, ни боли, ни даже животного инстинкта. Была только пустота. И голод.

Радио вдруг замолчало. Не прервалось на полуслове – просто выключилось. Тишина, ворвавшаяся в салон, была громче любого крика.

Саша понял: это не конец света, который он себе представлял. Не ядерный гриб, не падение астероида, не вой машин апокалипсиса. Это было тихое, ползучее безумие, ворвавшееся в мир через какую-то трещину в реальности.

Он посмотрел на часы: восемь двадцать. Последний день старого мира умер не в огне. Он умер в тишине.

Вернуться в квартиру оказалось сложнее, чем уехать. Пробка стала неподвижной, люди метались между машин, некоторые уже были ранены. Саша оставил машину, побежал пешком, держа портфель как щит. По дороге он видел ещё несколько нападений. Не только того мужчины в пиджаке – теперь их было десятки. Люди с пустыми глазами и чёрными струйками у рта набрасывались на других, кусали, рвали зубами и ногтями.

Он добрался до своего дома, влетел в подъезд. Лифт не работал – пришлось подниматься по лестнице. На площадке третьего этажа лежал труп соседа сверху, Николая. У него была вырвана часть горла. Саша перешагнул через тело, дрожащими руками открыл свою дверь, захлопнул её, задвинул все замки.

Первые несколько часов он провёл у окна, наблюдая за улицей. Картина была сюрреалистичной: машины горели, люди бежали в панике, а мертвые тела других шли медленно, неуверенно, но неотвратимо. Они не бежали – они *расползались*, как пятно масла по воде.

К вечеру первого дня отключили свет. Потом воду. Интернет работал ещё несколько часов, и Саша успел увидеть последние сообщения в соцсетях: «Это по всему миру», «Не выходите», «Они не умирают от пуль в тело», «Госпитали переполнены». Потом связь пропала.

Ночь он провёл без сна, прислушиваясь к звукам с улицы. Крики стихли к полуночи, их сменили другие звуки: шарканье, тихое чавканье, иногда – короткие визги, которые обрывались так же внезапно, как начинались.

Утром второго дня Саша составил инвентарь. Еды было немного: пачка гречки, банка тушёнки, три пакета супа, чай, сахар. Вода – только то, что было в бойлере. Он начал экономить сразу.

Второй день прошёл в странной прострации. Он пытался поймать радиосигнал – удалось найти только одну станцию, которая передавала бессвязный текст на латыни. Потом и она умолкла.

Он начал вести дневник на ноутбуке. Пока была батарея.

«*День первый. 12:47. Не знаю, что происходит. Видел нападения. Люди ведут себя как звери, но это не бешенство. Они слишком… методичны. И глаза пустые. Как у рыбы на прилавке.*»

«*День первый. 18:33. Света нет. Воды нет. Связи нет. Сижу в темноте. Слышу, как в соседней квартире что-то движется. Надеюсь, это крысы.*»

«*День второй. 07:15. Ночь не спал. Кричали внизу. Потом тишина. Кончились сигареты. Глупо думать об этом сейчас, но не могу остановиться.*»

«*День второй. 14:20. Нашёл старый альбом отца. Он был охотником. Карты, схемы, советы по выживанию. Иронично. Он готовился к войне, которая так и не случилась. А я оказался в войне, к которой не готовился.*»

На третий день кончилась еда. Саша сидел на кухне, глядя на пустую полку, и думал о том, как будет умирать. От голода? Или выйдет на улицу и его съедят? Или, что хуже, он сам станет одним из них?

Вечером третьего дня в соседней квартире раздались крики. Женский голос звал на помощь. Потом звук борьбы. Поток матерной брани. Поток сдавленный хрип. Потом – тишина. И через несколько минут – тот самый звук, который Саша уже научился узнавать. Чавканье.

Он сидел, прижавшись спиной к двери, и плакал. Тихими, беззвучными слезами взрослого мужчины, который понял, что он совершенно один и мир, в котором он жил, больше не существует.

Стук раздался на рассвете четвёртого дня. Тихий, но настойчивый. Сначала Саша подумал, что это показалось. Потом стук повторился. И голос:

– Саша! Это я, Марина, снизу! Открой!

Голос был хриплым, испуганным, но узнаваемым. Марина – медсестра, жила этажом ниже. Они иногда пересекались в лифте, здоровались. Она была моложе его, лет тридцати, всегда улыбалась.

Саша подошёл к двери, посмотрел в глазок. На площадке стояла Марина. Её лицо было бледным, под глазами – тёмные круги. В руках она держала медицинскую аптечку и большой рюкзак.

– Быстро, открой! – прошептала она.

Саша отодвинул засовы, открыл дверь. Марина ворвалась внутрь, сразу же захлопнула дверь за собой.

– Закрой! Все замки!

Пока Саша возился с засовами, она прислонилась к стене и закрыла глаза. Дышала часто, прерывисто.

– Что… что происходит? – спросил Саша.

Марина открыла глаза. В них не было паники. Была пустота профессионального отчаяния – та же пустота, что Саша видел у врачей, сообщающих родственникам о смерти пациента.

– Они не мертвые, Саша, – сказала она тихо. – Они больные. Очень. И каждый, кого они кусают… заражается. Через час. Через два. Нет правила. Иногда дольше, если укус неглубокий. Но правило одно: все, кого кусают, становятся такими же.

Она опустилась на стул, начала вытаскивать из аптечки содержимое: бинты, антисептики, ампулы с лекарствами.

– Я дежурила в больнице, когда привезли первых. Это было… три дня назад? Четыре? Время спуталось. Сначала думали – отравление. Потом – новый вид бешенства. Потом…

Она замолчала, глядя в пустоту.

– Потом мы поняли, что это нечто другое. Они не реагируют на боль. На адреналин. На седативные. Их метаболизм… он другой. Они холодные на ощупь, но активные. И голодные. Вечно голодные.

Саша сел напротив.

– Что с ними происходит? В мозгу?

Марина горько усмехнулась.

– Я медсестра, а не нейрохирург. Но по тому, что я видела… Кора головного мозга отключается. Остаётся ствол. Базальные инстинкты. Дыхание, сердцебиение, голод. Только голод у них не физиологический. Это… потребность. Как наркотик. Они не едят, чтобы выжить. Они едят, потому что не могут не есть.

Она рассказала, как больница превратилась в ад. Как первые заражённые, которых поместили в изоляторы, начали биться о стены, пока не разбили себе головы. Как другие пациенты, видя это, впадали в истерику. Как привезли ребёнка, укушенного собственным отцом. Как врачи пытались помочь, но сами заражались.

– Я бежала, когда главврач отдал приказ «нейтрализовать угрозу». Он имел в виду – убить всех заражённых. И тех, кто с ними контактировал. Я была в контакте… – она показала на царапину на руке. – Но я не заболела. Почему – не знаю. Может, иммунитет. Может, просто повезло.

Она посмотрела на Сашу.

– У тебя есть еда? Вода?

– Кончилось.

Марина кивнула, как будто ожидала этого.

– Тогда нам нужно уходить. Сегодня. Пока ещё можно.

– Куда?

– За город. В лес. Туда, где их меньше. А здесь… здесь скоро будет сплошная зона заражения. Они размножаются в геометрической прогрессии. Каждый укушенный кусает ещё троих. Представляешь?

Саша представил. Он видел это в фильмах про зомби. Но в фильмах всегда были герои, оружие, убежища. В реальности у него была пустая квартира и соседка-медсестра с аптечкой.

– Хорошо, – сказал он. – Куда идём?

Они готовились к уходу несколько часов. Марина показала, как правильно упаковать рюкзак: самое тяжёлое – ближе к спине, лекарства и вода – в легкодоступные карманы. Саша нашёл старый охотничий нож отца – длинный, с широким лезвием. Марина достала из рюкзака скальпели и хирургические зажимы – «для точных ударов».

– Бей в глаз или в основание черепа, – сказала она. – Сердце они не чувствуют. Лёгкие тоже. Только мозг. Вернее, то, что от него осталось.

Они уже собирались выходить, когда в подъезде раздался тяжёлый, металлический стук. Не в их дверь – в дверь подъезда. Потом голоса. Мужские, уверенные.

– Эй! Там кто-нибудь есть? Открывайте! МЧС!

Саша и Марина переглянулись. Потом осторожно подошли к двери, посмотрели в глазок. На площадке стояли двое в форме МЧС. Один – высокий, широкоплечий, с лицом, будто высеченным из скалы. Второй – молодой, лет двадцати, с бледным лицом и большими глазами, в которых ещё теплился невыгоревший ужас.

– Открывать? – прошептал Саша.

Марина кивнула.

– Если это не они.

– А если они?

– Тогда мы всё равно обречены.

Саша открыл дверь. Мужчины обернулись. Старший осмотрел их быстрым, оценивающим взглядом.

– Выжившие? – спросил он. Голос был низким, хрипловатым, как будто он много курил.

– Да, – ответил Саша.

– Собирайте всё, что можно съесть, выпить, чем рубить и колоть. Уходим. На север.

– Почему на север? – спросила Марина.

– Потому что юг и центр города уже братская могила, – отрезал мужчина, не глядя на неё. – А на севере есть шанс. Меня зовут Михаил. Это Илья.

Он показал на молодого парня. Тот кивнул, не поднимая глаз.

– У вас есть пять минут. Потом мы уходим. С нами или без.

Саша и Марина вернулись в квартиру, собрали последние вещи. Саша взял фотографию жены и дочери, положил во внутренний карман. Марина – аптечку и несколько книг по медицине.

Когда они вышли, Михаил уже спускался по лестнице. Илья шёл за ним, оглядываясь через плечо.

– Не отставайте, – бросил Михаил. – И не шумите. Они слышат шаги.

На улице было пусто. Точнее, не совсем: вдали виднелись фигуры, медленно бредущие вдоль домов. Но в их непосредственной близости никого не было.

– Куда идём? – спросил Саша.

– К выезду из города. Там ждёт машина. Если её не растащили.

Они шли по дворам, избегая открытых пространств. Михаил двигался бесшумно, несмотря на свой рост и грузность. Илья, наоборот, шаркал ногами и постоянно оглядывался.

– Он в шоке, – тихо сказала Марина Саше. – Нужно будет дать ему успокоительное, когда остановимся.

– Если остановимся, – пробормотал Саша.

Они вышли к большому проспекту. Машина МЧС – уазик с зелёными полосами – стояла на обочине. Двери были открыты, внутри – следы борьбы: разбросанные бумаги, пятна крови на сиденьях.

– Садимся, – скомандовал Михаил. – Илья, за руль. Ты знаешь дорогу.

Илья кивнул, забрался в кабину. Михаил сел рядом с ним. Саша и Марина – на задние сиденья.

Двигатель завёлся с пол оборота. Илья вырулил на проспект и направился к выезду из города.

– Что вы видели? – спросила Марина, когда они отъехали от дома.

Михаил помолчал, глядя в окно.

– Всё. Город умер за сутки. Сначала паника. Потом беспорядки. Потом… они. Мы получили приказ эвакуировать штаб. Когда приехали, там уже никого не было. Только они. Мы вышли через подвал. По дороге потеряли троих.

– А вы откуда знаете, что на севере безопаснее? – спросил Саша.

– Не знаю, – честно ответил Михаил. – Но на юге – аэропорт и военная база. Там будет ад. На востоке – промзона, еды нет. На западе – река и мосты, которые наверняка уже заблокированы. Остаётся север. Леса, деревни. Шанс.

Он обернулся, посмотрел на них.

– Вы – инженер и медсестра. Я – спасатель. Он… – он кивнул на Илью, – он пока просто парень, который видел слишком много. Нас четверо. Четыре островка разума в океане безумия. Надеюсь, этого хватит.

Машина выехала на загородное шоссе. Город остался позади, превратившись в скопление тёмных зданий под низким свинцовым небом.

Саша посмотрел в боковое зеркало. На дороге, по которой они только что проехали, появились фигуры. Десятки, сотни. Они шли медленно, но неотвратимо, как приливная волна.

Он отвернулся. Впереди была неизвестность. Но позади – уже точно не было дома.

Инженер. Да, я инженер. Проектировал системы вентиляции для торговых центров. Считал воздухообмен, подбирал оборудование, составлял сметы. Год назад я мог бы сказать вам, сколько кубометров воздуха в час нужно для комфортного пребывания тысячи человек. Сейчас я не знаю, сколько мне нужно воздуха, чтобы не сойти с ума.

*Я сижу в машине с тремя незнакомцами и еду в никуда. У меня в кармане – фотография мёртвых жены и дочери. В рюкзаке – нож и банка тушёнки. В голове – вопросы, на которые нет ответов.

Почему я жив? Почему не заболел? Почему мир, который казался таким прочным, развалился за сутки?

Марина говорит, что у них отключена кора мозга. Инстинкты. Голод. А что у нас? У выживших? У нас тоже отключается что-то. Чувства. Эмоции. Я не плакал, когда увидел, как тот мужчина кусает женщину. Я не кричал, когда слышал, как едят моего соседа. Я просто наблюдал. Как инженер наблюдает за поломкой сложного механизма.

Может, мы все уже заражены? Не тем вирусом, что делает из людей зверей. Другим. Вирусом безразличия. Вирусом страха, который убивает в нас всё человеческое, оставляя только инстинкт выживания.

Михаил говорит, что мы – островки разума. Но что такое разум без сострадания? Без любви? Без надежды? Это просто сложный компьютер, который вычисляет оптимальный путь к спасению.

Я смотрю на Илью. Он молод. У него, наверное, есть девушка, родители, друзья. А теперь у него есть только этот уазик, дорога и страх. Он смотрит на дорогу, но я вижу его глаза в зеркале заднего вида. Он смотрит в себя. И видит там пустоту.

А Марина… Она держится. Профессионал. Но я видел, как дрожали её руки, когда она перевязывала царапину на моей руке. Она тоже боится. Просто умеет это скрывать.

Куда мы едем? На север. Что там? Леса, деревни, возможно, другие выжившие. Или новые опасности. Люди могут быть опаснее голодных. Голодные – предсказуемы. У них одна цель. У людей – миллион целей, и многие из них сводятся к тому, чтобы выжить за счёт других.

Я вспоминаю слова отца: «Выживание – это не главное. Главное – остаться человеком». Он говорил это, глядя на фотографии войны. На лица солдат, которые прошли через ад, но не потеряли себя.

Смогу ли я? Смогу ли я, Александр Гуров, инженер-проектировщик, остаться человеком в мире, где человечность стала роскошью?

Машина едет по пустой дороге. Сзади – мёртвый город. Впереди – неизвестность. А внутри меня – тишина. Та самая тишина, в которой умер старый мир. И я боюсь, что если эта тишина поселится во мне навсегда, то я стану таким же, как они. Не внешне. Внутренне. Пустым. Голодным.

Но пока я чувствую страх – я жив. Пока я задаю эти вопросы – я человек. Пока я помню лицо дочери – у меня есть то, за что стоит держаться.

Дорога впереди. Я не знаю, куда она ведёт. Но я знаю, что если я остановлюсь, то умру. Если я сдамся – стану одним из них. Поэтому я буду идти. Шаг за шагом. День за днём. Пока не найду ответ. Или пока не кончатся шаги.

А пока… пока я просто сижу в машине и смотрю на дорогу. И слушаю тишину. Ту самую, что теперь стала звуком нового мира.

ГЛАВА 2

ДОРОГА СКВОЗЬ АД

Уазик ехал по пустому шоссе уже третий час. За это время они не встретили ни одной живой души – только брошенные машины, некоторые с открытыми дверями, некоторые перевёрнутые. Один раз им попался автобус, въехавший в отбойник. Сквозь разбитые стёкла были видны тёмные силуэты, медленно шевелящиеся внутри.

– Не останавливаться, – сказал Михаил, даже не повернув головы.

Илья кивнул, прибавил скорость. Его пальцы белели на руле, суставы выпирали, как будто он впивался в пластик, пытаясь удержать контроль над ситуацией, над машиной, над собой.

Марина на заднем сиденье разложила карту, которую взяла из аптечки МЧС.

– Если мы продолжим по этой дороге, через пятьдесят километров будет поворот на старую лесную дорогу. Она ведёт к деревне Заозёрье. Там может быть еда. И… меньше их.

– Почему меньше? – спросил Саша.

– Малая плотность населения, – ответила Марина, не отрываясь от карты. – Вирус распространяется от человека к человеку. Где людей мало, там и заражённых должно быть меньше. По крайней мере, такова теория.

Михаил обернулся, взглянул на карту.

– Теория – это хорошо. Но на практике… Они мигрируют. Идут на звук, на тепло. Деревня в лесу может быть так же опасна, как город, если там есть генератор или просто костёр.

– У нас есть выбор? – тихо спросил Илья. Это было первое, что он сказал за последние два часа.

Все замолчали. Выбора действительно не было. Бензина оставалось меньше половины бака. Еды – несколько банок тушёнки и сухари, которые Марина принесла с собой. Вода – три бутылки по пол-литра.

– Поворачиваем на лесную дорогу, – решил Михаил. – Но с условием: не заезжаем в саму деревню. Останавливаемся на окраине, разведка пешком. Если что-то не так – уезжаем сразу.

Илья кивнул. Через двадцать минут они свернули с асфальта на грунтовку. Дорога была разбитой, уазик подпрыгивал на ухабах, стучали амортизаторы. По бокам вплотную подступал лес – смешанный, преимущественно сосновый с примесью берёз и елей. Воздух стал чище, запах гнили и гари сменился запахом хвои и влажной земли.

Саша смотрел в окно. Лес казался обычным, даже мирным. Птицы пели – странно, но они пели. Белка перебежала дорогу. На мгновение ему показалось, что ничего не произошло, что это просто поездка за город.

Потом он увидел первый дом. Не в деревне ещё – отдельно стоящий бревенчатый дом с резными наличниками. Дверь была распахнута, одно окно разбито. На крыльце лежала игрушка – плюшевый заяц, грязный, с оторванным ухом.

– Не останавливаться, – повторил Михаил, хотя Илья и не собирался останавливаться.

Через пять минут показалась деревня. Вернее, то, что от неё осталось. Заозёрье состояло из двух улиц, застроенных одноэтажными домами. Некоторые горели – или догорали, скорее. Дым поднимался тонкими струйками в серое небо. Никого не было видно.

Илья остановил уазик за последним поворотом, за густыми кустами.

– Пешком, – сказал Михаил, открывая дверь. – Илья, ты остаёшься с машиной. Заглуши двигатель, но не вынимай ключ. Если услышишь три коротких свистка – заводи и подъезжай к нам. Если услышишь один долгий – уезжай без нас.

Илья побледнел ещё больше.

– Я… я не смогу…

– Сможешь, – резко сказал Михаил. – Это приказ. Ты теперь не просто парень. Ты – водитель. От тебя зависит, выберемся ли мы отсюда. Понял?

Илья кивнул, сглотнув.

Михаил, Саша и Марина вышли. Вооружились: Михаил – топором из машины, Саша – ножом, Марина – монтировкой, которую нашла в багажнике.

– Держимся вместе, – сказал Михаил. – Не расходимся. Идём к первому дому, смотрим, есть ли еда. Быстро, тихо.

Они пошли по улице. Деревня была мёртвой. Не в метафорическом смысле – в буквальном. На пороге одного из домов лежал труп старика. У него не было половины лица. Мухи гудели над раной.

Марина отвернулась, прижала руку ко рту.

– Не смотреть, – сказал Михаил. – Идём дальше.

Первый дом, в который они зашли, оказался разграбленным. Шкафы распахнуты, посуда разбита, продукты исчезли. Но в погребе они нашли картошку – два мешка, уже с ростками, но ещё съедобную. И банки с солёными огурцами и грибами.

– Берём, – сказал Михаил. – Но не всё. Полмешка картошки, несколько банок. Остальное оставляем. Может, кому-то ещё пригодится.

Они уже выходили, когда Саша услышал звук. Тихий, едва уловимый. Как будто кто-то плачет.

– Стойте, – прошептал он.

Все замерли. Звук повторился. Шёл из соседней комнаты.

Михаил жестом показал: «Я первый». Он подошёл к двери, приоткрыл её. Комната была детской. На кровати под одеялом лежала девочка лет пяти. Она плакала, уткнувшись лицом в подушку.

– Живая, – выдохнула Марина.