Кощеев Наследник. Чёрная река

Глава 1. Река идёт назад

Самую дорогую рыбу в Заливном Торге мне позволили понюхать бесплатно.

Я остановился у прилавка потому, что дым от него пах не нашим чернотальским дымом. У Пахома рыба после коптильни неизменно приобретала вкус самой коптильни, соседского забора и его мнения о соседе. Здесь к запаху ольхи примешивалась соль, острый холод и что-то сладкое, будто под тёмной коркой спрятали ягоду. Рыба лежала целыми длинными тушами на влажной соломе. Чешуя была почти чёрной, только возле хвоста отливала синим.

— Почём? — спросил я.

Торговка посмотрела на Кедра, которого я держал под уздцы, потом на мои сапоги. Отвечать сразу она не торопилась: при удачной продаже цена могла ещё вырасти, пока покупатель смотрит.

— Целиком берёшь?

— Для начала хотел бы убедиться, что она пахнет так же, как выглядит.

— Она лучше выглядит, когда за неё заплатят.

Я наклонился. Торговка двумя пальцами пододвинула мне рыбу и проследила, чтобы нос не коснулся кожи. Мы так и познакомились: её устраивало, что я способен восхищаться товаром, меня — что восхищение пока не стоит медяка.

Верея стояла за моим плечом и терпеливо ждала, хотя по дороге сюда уже трижды видела, как я останавливался у сушёных грибов, пряников с маком и седла из красной кожи. На седло денег у меня было, только коню ещё требовалось объяснить, почему прежнее плохое. Кедр подобными тонкостями не интересовался. Он тянулся губами к соломе из-под прилавка.

— Не кормите коня рыбой, — сказала торговка.

— Он просит солому.

— Пока не попробовал рыбу. После уже не разберёшь, кого из вас кормить дороже.

Берест с другой стороны прилавка успел снять перчатку и потрогать солёный край деревянной дощечки. Он надеялся на даровую крошку. После двух недель дороги юноша наконец отрастил достаточно совести, чтобы не отламывать кусок прямо от чужой рыбы; за это я не собирался его хвалить.

— Купим к ужину, — сказала Верея. — Если город не окажется дороже пахучего обещания.

Торговка назвала цену. Берест перестал искать крошку и вновь надел перчатку.

— Ужин на троих? — уточнил я.

— Пир на весь ваш род, — сказала она. — Ты спросил о целой.

Род у меня был невелик, зато аппетит Береста менялся от пустяка до семейного бедствия без всякого предупреждения. Я обещал вернуться за куском, может быть, за тремя. Торговка не поверила. Когда мы уходили, она ещё раз назвала цену так громко, чтобы возле соседнего стола услышали, какого выгодного покупателя только что упустили.

Заливный Торг начинался сараями для мокрой пеньки и верёвочными рядами. Колёса здесь обивали не только грязью, но и светлой речной глиной. Дома стояли на высоких ступенях, ниже дверей темнели следы прежней воды. Над дворами торчали мачты; в Чернотале на таких сушили бы бельё, а здесь сушили снасти. Сквозь улицы пробивался запах горячего хлеба, мокрого дерева и рыбы из соседнего ряда — той, которую можно было купить за медяк, если не заглядываться на красивую чёрную тушу.

— Мы доехали, — сказал Берест.

Он произносил это возле каждого приличного поселения с того дня, как мы покинули Вышеград. Иногда лишь для того, чтобы узнать, есть ли там хороший ужин.

— Лошадям ещё не сказали, — ответила Верея.

Крапива шла за Вереей с видом существа, которого заманили северной дорогой под ложным предлогом. Она и Кедр были моими; нового коня я вёл под уздцы, а старая кобыла охотно шла за тем, кто говорил с нею тише. Берестов конь, крепкий и охочий до воды, простил нам дорогу за обещание близкой реки. Лошадь Вереи относилась к городскому шуму разумнее всех нас.

Мы отыскали двор с просторным навесом и колодцем. Хозяйка, широкоплечая женщина в сыром фартуке, проверила ногтем копыта, прежде чем назвать цену за четыре места. Узнав, что нам нужен ночлег дольше одной ночи, предупредила про первую весеннюю воду: нижнее стойло тогда отдавали козам, а доброго коня ставили наверху. Берест уже набрал воздуха для торга. Верея остановила его взглядом и спросила о сене. Хозяйка показала сухое. Я заплатил за первые три дня, послушал, как Кедр недоволен размерами кормушки, и только тогда снял с себя дорожную торбу.

Савкины сапоги выдержали северную грязь лучше меня. Одарьины остались дома, высушенные у печи так, чтобы Гришка не вздумал примерить их без свидетелей. До отъезда я отработал у Бронислава двенадцать полных дней; Верея поговорила с городским дозором, а Берест вернулся от Одарьи после зимних дождей. О Твердяте он рассказывал скупо. За две недели пути на север мы наговорились о многом другом.

— Вода от ворот далеко? — спросил я хозяйку конюшни.

— Какая?

Я удивился.

— Та, ради которой сюда приезжают.

— Тогда до утра не дойдёшь. Каждому ведь своё надо увидеть. Главная пристань — за хлебным рядом. Восточные сходни — ниже по улочке, где вывеска без ноги. Если сунешься к лодкам, сначала спроси, можно ли наступать на доску. У нас доски любят хозяев.

Хозяйка подхватила ведро и ушла к лошадям. Верея спросила, не осталось ли у меня силы дойти до воды после такой дорогой беседы с рыбой. Я сказал, что сила нашлась бы даже на целую рыбину; оплату пришлось бы обсудить отдельно. Берест пошёл впереди искать вывеску без ноги.

Улица вела вниз между складами. С крыш капало, хотя в тени под желобами ещё лежал зернистый снег. Мальчики бежали навстречу с пустой бочкой, они толкали её боками и ссорились из-за того, кто первым услышит внутри море. Женщина с корзиной обошла их, не прекращая разговора с подругой на другой стороне проезда. Здесь умели разговаривать сквозь скрип телег, крик чаек и удары молота по корабельным скобам.

На складах мелом писали названия городов. «Прибрежье» встретилось трижды, два раза на мешках под полотном и один — на чёрном борту зернового судна. Мы приехали с запада, Прибрежье лежало дальше к востоку, выше по Черне; между ним и Торгом река разбивалась на острова. Верея показывала мне это на карте ещё дома, но карту не качало у края страницы и не пахло от неё так, будто кто-то утопил целый лес, а потом велел ему цвести.

Первую воду мы услышали, не увидев. Под настилом у крайних складов работал глубокий ровный гул. Он напоминал, как по весне ручей проходит под мостом в Чернотале, только мост должен был бы накрыть целое поле. С берега напротив было видно не всё русло: островные ивы закрывали часть прохода, за ними темнела широкая вода. На дальнем отрезке караван тяжёлых лодок шёл к западным пристаням, а у нашего края несколько мелких судов ожидали своей очереди.

Берест придержал меня за рукав.

— Вон та, с сорокой на носу. Я хочу такую.

— Ты ещё вчера хотел плащ с мехом.

— Мне не запрещено хотеть после вчерашнего.

Лодка, на которую он указал, была низкой, узкой, с чёрной деревянной птицей у носа. Птице досталось слишком много краски на хвост и почти ничего на крыло. На палубе возились трое: подбирали длинные вёсла и стаскивали к борту корзины. Женщина в коротком тёплом кафтане стояла на сходне и без повышения голоса объясняла человеку наверху, что он должен подвинуть своё судно на два пальца. Судно было раза в четыре длиннее её лодки. Человек всё-таки подвинул.

— Попросишься к ней на службу? — спросила Верея Береста.

— Сперва выясню, чем она кормит людей. Потом назову благородную причину.

Я хотел сказать, что эта женщина мне уже нравится, но не успел. Вода у дальних свай перестала привычно ударять о дерево. Сперва это казалось пустяком: шум улицы остался, люди ещё ругались, чайка тянула из корзины длинную рыбью жилу. Затем она взлетела, а вслед за ней один за другим подняли головы гребцы на лодках.

На дальнем караване опустили вёсла. Все, по одному, не получив приказа от одного голоса. Пена между двумя островами задержалась на месте и пошла в противоположную сторону. За узкой протокой, ближе к городу, большая Черна по-прежнему несла ветки на запад, поэтому глаза несколько мгновений отказывались договориться между собой.

— Убери человека со сходни! — сказала женщина в кафтане своим.

На «Сороке» ответили сразу. Тот, кого она позвала, пробежал от носа к берегу и махнул старой женщине с корзиной, медленно спускавшейся к лодке. Старуха, должно быть, возила товары этим путём и не любила, когда молодые люди махали вместо того, чтобы подать руку. Она отстранила его и пошла дальше.

Длинное судно за нашей спиной повернулось носом к верхней пристани. Его канат натянулся, осклабилась смола на старом узле. Сошедшая с волны вода вернулась под настил уже другим ходом. Я шагнул на сходню как раз тогда, когда её край чуть отступил от берега.

— Стой! — крикнула женщина в кафтане.

Я решил, что крик адресован старухе, и потянулся к ней. Корзина у той поехала в сторону, нога сорвалась с мокрой доски; я успел поймать её под локоть и подвинуть к неподвижной свае. Старуха тяжело налегла на меня, задышала рыбой и луком. Тот парень с «Сороки» принял у неё корзину и уже готовился помочь ей подняться.

От движения лодки сходня снова ушла. Свободной рукой я схватил длинное весло, лежавшее вдоль борта, и упёр его в дерево, желая удержать нам проход. Дерево под веслом выпрямилось неожиданно быстро. Лодка не стала неподвижнее, зато её корма двинулась к сваям, где мы стояли со старухой.

— Я сказала, стой, а не строй мне новый берег! — произнесла капитан. Она перескочила на корму, выбила весло из моего упора и без всякого героизма завела его за другой край сходни. — Руку ей давай. Эту. Остальное оставь тем, кто знает, куда нас сейчас несёт.

Я выпустил весло. Вместе с парнем мы подвели старуху к ровной доске; та сердито сообщила нам, что могла дойти сама, и позволила вести себя до последнего шага. Корзину у неё отобрать оказалось труднее, чем удержать. Верея сверху подала ладонь, старуха взяла её, оценив мою помощь по достоинству: больше не доверяла мне ни своего товара, ни прохода.

Когда все трое оказались на причале, капитан поправила ворот кафтана и посмотрела на меня.

— Ты из новых весенних проводников?

— Нет.

— Хорошо. Оттуда тебе было бы дольше идти домой.

Она сказала это без особой злости. С борта ей уже сообщали, что корзины на месте, старая пассажирка стоит на суше, а лодка не стукнулась кормой. Капитан повернулась к своим, дала две короткие команды и только тогда снова спросила:

— Старуху сам увидел?

— Да.

— Это верно. С веслом в следующий раз сперва спроси.

Старуха успела усесться на ящик между Вереей и Берестом. Она потерла локоть и пробормотала, что ждать от сухопутных на воде вежливости всё равно напрасно. Но когда я посмотрел на неё, поправила край своей корзины и кивнула так, будто не намеревалась ссориться весь день.

Я вдруг почувствовал, что на пристани стало тихо. Даже капитан прислушалась к чему-то за островом. Оттуда донёсся глухой удар, будто по днищу огромной лодки стукнули из глубины. Лисава велела своим отвести «Сороку» ближе к сваям; объяснять приказ не стала. Там, где мы видели лишь чёрную воду, поднялись тонкие мокрые ветви. Следом показались кроны ив, целые, с молодыми светлыми листьями. Струи лились с них обратно в реку, на ветвях блестели маленькие рыбачьи колокольчики. Один звякнул, когда над водой поднялась его дуга. За ним отозвался другой, очень далеко; или мне так показалось из-за ширины воды.

По деревьям нельзя было понять, какой год стоял под Черной. Между корнями темнела крыша, крытая округлой черепицей, и на коньке ещё висела деревянная фигурка птицы. Мокрый сад выходил из реки не весь сразу. Одно дерево оставалось под водой по грудь, следующее стояло с сухой вершиной, а за ними в глубине поднималось что-то белое — возможно, стенка старого двора, возможно, солнце, сломанное на волнах. Люди на берегу смотрели каждый в своё место и не спорили, что именно видит сосед.

Берест молчал. Ему попался кусок мира, который он пока не мог сделать лучше словами. Верея подошла ближе к краю и сняла перчатку: с крайней сваи капало тёплое весеннее солнце, хотя ветер шёл холодный. Она коснулась моего запястья открытыми пальцами. С той ночи в Чернотале ей уже не нужно было каждый раз объяснять, почему она это делает; всё равно я замечал.

Между островами первые лодки осторожно повернули носами к востоку. Не по собственной охоте: вода в этой части Черны шла теперь против привычного движения. Человек на дальнем борту засмеялся, глядя, как его вытянутая сеть всплыла поплавками с другой стороны лодки. Капитан «Сороки» велела ему не радоваться рано и отдала своим гребцам ещё одну команду. Большие караванные суда держались на расстоянии, пока узкая вода не договорится сама с собой.

Прошло несколько минут. Кроны опять стали уходить; когда исчезла половина одного дерева, мне захотелось попросить его подождать. На старой крыше ещё стояла вода и всё яснее виднелось, что фигурка на коньке — не птица, а конь с очень длинным хвостом. Затем крышу смыло из нашего взгляда, колокольчики умолкли, и пристань сразу заговорила громче. Кто-то спросил, на сколько задержатся суда. Старуха с корзиной ответила, что иной раз хватает одного вздоха, иной — люди успевают поседеть, пока считают. Капитан обернулась к ней:

— Тётка, хватит пугать приезжих. Сегодня и ты не успела бы сменить платок.

— Я и при обычной воде не тороплюсь.

На этом они сошлись. Я не знал, знакомы ли они давно или просто достаточно часто проходили по одной сходне.

Остальная Черна за городским мысом продолжала течь на запад. Здесь же вода после короткого беспорядка вновь ударила о сваи в привычную сторону. Караван наконец подошёл к причалу. Женщина на «Сороке» вывела лодку из тесного места без моего весла и, прежде чем оттолкнуться, ещё раз оглядела старухин локоть. Та подняла его в ответ, доказывая, что жива и сумеет донести свою корзину хоть в Прибрежье.

— Как зовут тебя? — спросил я капитана.

— Лисава. А тебя я уже запомнила.

— Имени ты не спрашивала.

— Я запомнила руку на моём весле. Пока довольно.

Она ушла по воде, где нос её лодки легко отыскал просвет между двумя грузными соседями. Берест сообщил мне, что для первого знакомства я произвёл неизгладимое впечатление. Я ответил, что у неё другое мнение о пользе неизгладимых вещей. Верея слушала нас и смотрела вслед «Сороке», прикидывая, как там стоят люди, когда доски под ногами сами выбирают движение.

Вечером мы нашли трактир по совету Береста. Советом послужил крик из окна: один из посетителей ругал похлёбку за то, что она закончилась до его третьей миски. Берест сказал, что в городах плохую еду ругают за вкус, а хорошую — за количество. Хозяин трактира не стал спорить с таким знатоком и поставил перед нами глиняные миски, каждую полную до края.

Внутри пахло чесноком, печёным тестом и сырой верёвкой от плащей на крюках. У стены сидели два речника, спорили о длине шеста, который один из них уронил за борт. В споре шест вырос до такой длины, что мог бы провести корабль по дороге. Другие посетители ели и не считали нужным поправлять их. В горшке на стойке грелись яйца, завернутые в мокрое полотно, а на открытой полке лежали ломти кислого хлеба. Хозяин пристроил нам скамью рядом с печью и спросил, не видел ли кто-нибудь его младшего сына: тот должен был принести соль, а принёс с пристани сведения обо всех чужих собаках.

За ужином мы не успели сказать о реке ничего толкового. Берест начал с дома под водой, отнял у моей тарелки ложку для примера и утопил её в похлёбке. Верея изложила ему, почему всякий дом, чей конёк оказался виден, не мог стоять там же, где он нарисовал его на мокром столе. Они поспорили, выпили горячего настоя и снова согласились лишь в том, что маленькие колокольчики действительно звенели. Когда ложка вернулась ко мне, я вспомнил, как Бронислав на девятый рабочий день наконец доверил мне собственный молоток, а через два дня я уронил его кузнецу на ногу. Берест немедленно спросил, засчитали ли мне за это тринадцатый день. Не засчитали; Бронислав сказал, что урок достался ему одному.

— Что тебе сказала Одарья перед отъездом? — спросила Верея, когда Берест на минуту умолк.

Он повертел хлеб в пальцах.

— Чтобы я вернул ей миску, которую она дала мне в дорогу. Никакой миски я не брал. У неё дома такая же стояла на окне, а моя нашлась у соседа под сиденьем телеги. Я уже приготовил длинное объяснение. Она велела сперва вымыть ту, что на окне, а потом рассказывать, какая принадлежит мне.

Берест откусил хлеб. Я подождал, не скажет ли он ещё чего-нибудь. Он сам продолжил:

— Про щит спросил только на второй день. Одарья сказала: «Ты ведь приехал посмотреть на меня, а не на него». Я сказал, что и на него тоже. Не понравилось ей. Потом она показала, где ремень протёрся, и попросила не трогать пока.

— Ты послушался? — спросил я.

— Представь себе. Я умею. Иногда.

Он отнял ложку у меня, вернул своей похлёбке должное и прислушался к спору за стеной. Там ругали уже не суп, а человека, который обещал дать судну место у пристани и ушёл на другой берег. Берест немедленно спросил хозяина, кто прав. Хозяин ответил, что оба должны ему за ужин. Разговор принял лучшее из возможных направлений.

Позже Верея повела меня к западным заливам. Не на те пристани, где мы стояли днём; здесь дорожка поднималась на низкую дамбу, вода по обе стороны была тише. За дальними береговыми деревьями лежал разлив, какого нельзя увидеть с улиц Торга. Отмели тянулись на запад, расходясь одна от другой, и к ночи казалось, что среди них нарочно оставили узкие тёмные пути для тех, кто не ищет прямой дороги. В воде отражался свет нескольких окон; выше этих отражений белел оставшийся снег. Пахло прошлогодним тростником, который весной намок и ещё не успел сгнить.

— Я хотела увидеть их зимой, — сказала Верея. — Тогда дерево на отмели можно принять за трещину во льду. Я приехала поздно.

— Здесь всё ещё холодно, если это поможет тебе простить себя.

— Не поможет. Мне хотелось именно льда.

Она могла рассердиться на время года не менее честно, чем на человека. Я стоял рядом и пытался представить, как ей было в городском дозоре, пока я трудился под Брониславовым молотком. Один разговор она закончила быстро. Про второй сказала, что вернётся со свидетелем, который меньше любит собственный голос. Она не просила меня помочь; однажды я успел на неё за это обидеться и сам же передумал до вечера. Сегодня река заняла нас обоих.

— Ты ещё в Вышеграде заговорила об этой дороге, — сказал я.

— Я только предложила. Ты мог остаться чинить мост в Чернотале.

— Мог. Гришка назначил бы меня подсобным и проверял каждый гвоздь.

— Он и без того проверяет.

Я улыбнулся. Мне хотелось сообщить ей, что у воды днём я опять почувствовал себя мальчишкой перед работой, которую умеют все, кроме него. И одновременно — что это совершенно не огорчило меня. С Гордеем я успел узнать, на что способны мои ноги на земле. Лисава одним взглядом показала, сколько на реке способов упасть, не вступая ни в какой поединок.

— Хочу выйти туда, — сказал я и показал на тёмный промежуток между двумя отмелями. — Не сейчас. Когда найду человека, которому не придётся отнимать у меня весло.

— Можешь начать с просьбы взять тебя пассажиром.

— Пассажиром я уже умею. Хочу узнать, что делать, если лодке понадобится от меня польза.

Верея обернулась. В её лице не было ни удивления, ни готового одобрения. Она слишком хорошо знала, как у меня появляется желание заняться чем-то, о чём утром я не имел понятия. Потом сказала:

— Сначала купи рыбу. Торговка до закрытия ряда расскажет всему городу, что ты приезжал только нюхать.

— Куплю завтра три куска. Если ты согласишься съесть один, мне простят остальные два.

— Берест свой уже съел глазами.

Мы задержались на дамбе, пока на дальнем берегу не погасло одно окно. Вечер стал темнее, вода перестала показывать отдельные кусты, но я всё равно видел промежутки между ними. Наутро я собирался купить обещанную рыбу и разыскать человека, который согласится провести нас по этой воде. Первая задача зависела от моего кошеля. Вторая радовала куда больше.

Глава 2. Три куска рыбы

Утром торговка не признала меня, пока я не спросил о рыбе.

— А, понюхавший, — сказала она. — Тебе сегодня снова дать целую для знакомства или уже принёс кошель?

Я положил ладонь на прилавок, чтобы она видела: кошель при мне, а коня, с которого можно назначать цену, я оставил в конюшне. Торговка сперва отрезала кусок Верее, потому что та встала ближе к ножу и не делала вида, будто покупка требует долгих размышлений. Потом мне. Над третьим задержалась.

— Твой молодой где?

— Здесь был. Пахнет рыбой, значит скоро объявится.

— Если по запаху ищешь, весь ряд сюда приведёшь.

Берест нашёлся за моей спиной, с горячей лепёшкой в одной руке и половиной чужого разговора на языке. Его перчатка, ещё совсем недавно скрывавшая перевязь, теперь просто грела зажившую ладонь. Он протянул свободную руку к маленькому обрезку с торговкиной доски, одними глазами попросив разрешения. Та могла отказать, но слишком любила наблюдать, как гости после первой пробы узнают цену целого дня на реке.

Берест откусил. Сразу попытался произнести что-то достойное переживания, не прожевал и замолчал. Верея забрала свой свёрток, пока мы с торговкой им любовались.

— Три, — напомнил я.

— Четыре, если ты будешь оплачивать то, что он уже съел, — сказала она.

— Он пришёл за собственным куском.

— Тогда я бы спросила его, кто купил лепёшку.

Берест наконец проглотил рыбу и сообщил, что лепёшка досталась ему в честном обмене. Хлебница, у которой он взял её, стояла у соседней печи и слышала. Она тут же уточнила: он обещал до полудня отнести пустую корзину на другой конец ряда. Берест не возражал, только спросил, нужно ли ему возвращать запах, если лепёшка пахла хорошим хлебом.

Хлебницу звали Малушей. Она вынимала из печи круглые низкие караваи, разрезала ещё горячими и продавала ломтями людям, которым недосуг ждать собственного ужина. Лицо у неё было обветренное, на запястье краснел узкий след от постоянной работы с печной заслонкой. С Берестом она уже успела разговориться так, словно он две недели ходил за хлебом именно к ней.

— Корзину донесёшь, — сказала Малуша. — Или позову сына, он умеет находить лодки и чужие долги одинаково быстро.

— Долги я ищу медленно, — ответил Берест. — Они обычно сами находят меня.

Я заплатил за три куска и за обрезок, который торговка успела почти записать на счёт всей нашей семьи. Рыбу завернули в тонкую просоленную бумагу. Она была тёплой лишь от солнца, зато после первого кусочка у меня на языке долго держался вкус дыма и глубокой воды, если у воды вообще бывает вкус прежде, чем нахлебаешься её носом.

Верея ела на ходу. Она предпочитала сначала осмотреть пристань, потом решить, где сесть с хлебом. Берест нёс пустую корзину Малуши и на каждой улице находил предлог задержаться у лавки. Я ничего ему не говорил: вчера Лисава дала мне достаточно поводов не рассуждать об обязанностях других людей с высоты собственных удач.

Когда мы вышли к широким пристаням, река шла как положено, а люди на берегу жили с этим так шумно, что трудно было поверить во вчерашнюю тишину. Двое матросов ругались из-за мокрой бочки, третьему принадлежала сама бочка и потому не терпелось закончить спор. Гребцы переваливали через борт вёсла, по мосткам вразнобой стучали деревянные башмаки. Между больших судов двигались низкие лодки; одна доверху была нагружена луком, и запах от неё не нуждался в лодочнике.

У дальнего края площади собирались люди. Над головами виднелся нарисованный плащ: длинный, с высоким воротом, подбитый мехом. На картине человек в нём мог бы стоять зимой на городской стене и не замечать ни ветра, ни врагов. Настоящий плащ висел рядом на верёвке. Он был серо-синий, добротный, но до сапог не доставал даже у самого невысокого зрителя.

— Вот то, что ты хотел вчера, — сказал Берест. — Плащ, который знает себе цену и врёт о росте.

На помост поднялся рыжебородый хозяин небольшого свободного судна. Он называл его «Волей», хотя большая часть слушателей знала лодку как «Ту, что привезла лук раньше других». Хозяин снял с головы шапку, сообщил, что начинает весенний набор работников и ищет людей, желающих посмотреть друг другу в лицо прежде, чем доверять вёсла и груз. Сегодня он обещал плащ победителю пристанного состязания, а вдобавок первое право нанять независимого проводника на ближайший весенний переход. Проводник, пояснил он, выберет себе плату сам и вправе отказаться от любого, кто примет очередь за право командовать человеком.

— Награда за бой — разговор? — спросил кто-то из толпы.

— У нас хорошие разговоры стоят дороже этих ваших плащей, — ответил хозяин. — Плохие я отдам даром.