Кощеев Наследник. Могила для бессмертного

— Не надо, Дарья. У тебя своего горя хватает. Моё я уж как-нибудь унесу.

— Принёс его сюда ты.

— Он прежде меня приехал, — возразил я. — Я даже не выбирал.

Она улыбнулась, но тут же нахмурилась, будто улыбка была неприлична в таком разговоре.

Мы сидели за столом в старостиной горнице. Пахло капустой, сухими грибами и жареным луком. Никанор, человек осторожный, велел накормить княжеских гостей как положено, а меня — так, чтобы не слишком привыкал. На деле всем поставили одинаковые миски, и я оказался неожиданно благодарен его жене: голодный человек плохо переживает новости о бессмертных покойниках.

Берест явился последним. Он успел вычистить грязь с лица и сменить ремень. Сел напротив меня, долго смотрел на ложку, а потом подвинул ближе хлебную краюху.

— На, — сказал он.

— Ты мне и так по челюсти выплатил.

— Бери. Я ж не извиняться при всех стану.

— Ну, тогда это очень удачный хлеб.

Он попытался не улыбнуться. Не получилось. Я взял краюху и открыл рот, чтобы похвалить его великодушие, но Верея сказала:

— Если оба закончили друг друга воспитывать, поедим.

Твердята уже ел. Он делал это основательно, без всякого стеснения, и явно не одобрял людей, которые позволяют разговорам отвлекать от горячего. На третьей миске он наконец сказал:

— Кощей когда-то обещал, что никто не умрёт на его дороге от голода. Смешно, если смотреть на наш нынешний стол: ради этого обещания столько крепостей построили, а кормят всё равно княжеские жёны и сердобольные старостихи.

— Ты его видел? — спросил Берест.

— Нет. Я старый, парень, но не настолько.

— Мой дед говорил, что воевал под его знаменем.

— Твой дед говорил, что собственноручно снимал змею три головы. А умер, подавившись рыбной костью. Не всякой истории нужно верить лишь потому, что её долго повторяют.

Я наклонился к миске. Кощей до этого дня был для меня почти тем же, что большой лес за рекой: давным-давно существовал, про него рассказывали страшное и прекрасное, но ни разу не приходилось размышлять, что с ним делать к утру. Сейчас я сидел с людьми, которые всерьёз обсуждали его тело и то, почему меня следует увезти.

— Значит, он умер, — сказал я. — Насовсем. А вы всё равно куда-то меня везёте. Что вам от меня нужно?

Верея отложила ложку. Она, видимо, решила, что разговаривать со мной лучше сразу, пока я не принялся задавать этот вопрос каждому по отдельности.

— В Вышеграде есть люди, которые обязаны удержать мир после смерти Кощея. Они разберутся, что с тобой произошло. И дадут охрану, если понадобится.

— А не отпускать меня они тоже обязаны?

— Пока мы не поймём, кто уже охотится за тобой, я не позволю тебе уйти одному.

— Красиво выходит. Сам ничего не просил, а охрана уже как приговор.

— Ты хочешь услышать обещание, которого я не могу дать?

Я посмотрел на неё. Видно было, что ей легче сказать неприятную правду, чем немного соврать ради спокойствия собеседника. Это заслуживало уважения и одновременно раздражало.

— Нет. Хочу знать, что со мной случилось.

— Возможно, ты получил один из запоров смерти, — произнёс Твердята. — Если это След, то ты не видишь будущее. Видишь место, где жизнь может скоро оборваться. Разницу поймёшь не сразу. Не верь каждой нитке так, будто смерть уже вынесла решение.

— А сколько их?

— Скажу, когда буду уверен, что с первой ты сумеешь обращаться.

— Удобно. Я тоже стану брать плату за погребение после того, как человек уже умер. Иначе вдруг передумает.

Твердята хмыкнул. Верея молчала.

— Мне это не нравится, — сказал я, обведя их взглядом. — Но одно я уже понял. Берест без меня сегодня погиб бы или покалечился. Выходит, запор, если он у меня есть, пока помогает людям. Не станем из-за него вести себя так, будто я принёс сюда чуму.

— Я и не веду, — сказала Верея. — Я велю запереть ворота и поставить стражу. Это разные вещи.

За столом повисла пауза. Старостина жена добавила нам ещё грибов. Берест тайком вытянулся к хлебу, но наткнулся на мой взгляд и отодвинул краюху ко мне.

— У тебя, — сказал он, — новый дар. Ты теперь, наверное, что угодно видишь.

— Вижу, что хлеб передо мной, а рука у тебя тянется за ним. Без колдовства.

Твердята засмеялся первым — коротко, неожиданно громко. Мне стало легче от этого смеха. Даже великие дела как-то терпимее, если рядом человек способен хохотнуть над обычной человеческой жадностью.

Спать меня уложили на лавке возле печи. Верея распорядилась держать ставни прикрытыми. Я не спорил: после погостных колец, чужого покойника и неожиданного приглашения к князю мне хотелось только одного — чтобы этот день наконец закончился. Митря, наверное, уже обиженно гремел у меня дома мисками: хлеб ему я оставить забыл.

Но сны не приходили. За окном капала вода с крыши; в соседней комнате кто-то кашлял, а Берест дважды вставал проверить лошадей. Последний раз он задержался возле двери и заглянул ко мне.

— Ты не спишь?

— А похож?

— Спасибо за седло.

Я сел, потёр глаза.

— За то, что испортил его?

— За то, что увидел.

Он помялся и добавил:

— Верея говорит, завтра поедем сразу после кузни.

— Какой ещё кузни?

— Моё седло надо переправить, лошадь перековать. А твой заступ, видать, тоже хочет в железо.

— Мой заступ пока никуда не едет.

Берест ушёл. А я долго лежал, глядя, как на стене колеблется свет от углей. Странная получалась жизнь: утром мне не хватало трёх медяков на самые добрые сапоги, вечером, если верить чужим словам, я получил часть силы человека, которого не могло убить ничто. Только дыры в обуви от этого меньше не стали.

Кузница стояла за ручьём, на другом конце села. С утра там всегда работали громче, чем следовало: Кузьма-кузнец считал, что если молот не слышен из старостина дома, значит, день проходит впустую. На этот раз грохот действительно стоял на весь Чернотал. Едва мы подошли, я почувствовал запах горячего железа, копоти и мокрой шерсти, которой конюх притирал оглоблю.

Кузьма оказался возле огромного деревянного колеса, вращавшего мехи. Колесо давно хотелось переделать — я видел его ещё прошлой зимой, когда заходил чинить изломанный обод тележки. Но у мастера, как у всех, на неприятную работу времени никогда не находилось, особенно если текущая исправно кормила.

— Лука! — обрадовался Кузьма. — А у меня тебе заказ. Сторожевую цепь надо переложить, Никанор денег даёт, если покажешься ему с утра…

Он увидел Верею и Твердяту. Повернулся ко мне.

— Ты чего, на службу уходишь?

— Сам ещё не знаю. Меня пока отпускают посмотреть кузню перед отъездом. Хотел попросить место на лавке возле горна, пока Бересту седло чинят.

— Если кто из княжеских обидел, скажи. У нас люди добрые, правда, вооружаться некогда, но словом поддержим.

Верея не улыбнулась. Кузьма, не дожидаясь ответа, крикнул подмастерью, чтобы тот подал новое железо. У него работала племянница Лада — худенькая девчонка лет семнадцати, с руками в ожогах и косой, перевязанной кожаным шнурком. Знала она про железо больше многих взрослых мужиков, а боялась только того, что дядька опять назовёт её ребёнком при покупателях.

— Здравствуйте, — сказала она Верее с таким уважением, какого я от неё никогда не дожидался.

— Доброе утро, — ответила Верея. — Нам нужно переправить седельный ремень и проверить подкову. Есть у вас человек, который этим займётся?

— Есть, — сказала Лада. — Я.

Кузьма возмущённо поднял голову.

— Сначала я посмотрю, — сказал он.

— Посмотри, — милостиво разрешила она. — Потом я сделаю.

Берест зарделся от радости, что теперь смеются не над ним. Я нашёл сухую лавку возле двери, сел и принялся точить нож: после вчерашней работы лезвие пошло мелкими зазубринами. Кузьма подвинул железную полосу к горну. Колесо мехов лениво повернулось. Из-под его ступицы донёсся сухой хруст.

Я поднял глаза. Кузьма этот звук тоже услышал, но решил, что дерево сыреет. Рукой дал знак Ладе добавить ход, и та переставила стопор на один зубец.

Колесо завертелось быстрее.

На лице Кузьмы вдруг появилась тёмная черта. Очень тонкая, от левого виска к скуле, она показалась мне трещиной на раскалённой глине. Я моргнул, и черта дрогнула вместе с движением мастера. Пальцы сжали рукоять ножа.

Я поднялся.

— Кузьма, колесо останови.

— Я его и запустил только что.

— Останови, говорю.

Он обернулся. Линия на его лице стала темнее, и я наконец обычными глазами заметил железный обруч, который охватывал колесо по краю. Крепление выбилось из пазов. От каждого поворота обруч едва заметно отставал от деревянного обода.

— Лада, отойди от стопора, — сказал я.

Она услышала меня. Но в тот же миг Кузьма резко опустил клещи на наковальню, и звук ударил по ушам. Лада машинально повернулась к дядьке. Колесо прошло ещё четверть оборота.

Не знаю, что я тогда увидел яснее — чёрную линию на Кузьминым лице или то, как обруч начинает раскрываться. Я успел только представить, куда он полетит, если сорвётся: прямо через горн, в лицо человеку, стоящему у наковальни. Потом всё вокруг стало обычным, тяжёлым, требующим действий.

— Берест! Верёвку с двери! — крикнул я. — Верея, убери Ладу!

Я схватил деревянную колоду, которую кузнец подкладывал под низкие работы, и сунул её между колесом и неподвижной стойкой. Дерево ударило мне по запястьям. Колесо пошло медленнее, но не остановилось. Лада успела отскочить, Верея вытянула её за ремень фартука. Кузьма по-прежнему стоял возле горна, не понимая, что происходит: гул мехов заглушал наши крики.

Берест бросился к двери, оторвал от косяка толстую верёвочную петлю и швырнул её мне. Я набросил петлю на спицу, затянул конец вокруг стойки. Колесо дёрнулось. Верёвка скрипнула, потянула деревянный столб. Стопор Лада уже успела сбросить, но тяжёлый маховик всё ещё вращался по инерции.

— Назад! — крикнул я Кузьме.

Тот обернулся именно тогда, когда железный обруч лопнул у нижнего шипа. Полоса взвилась к нему раскалённой от трения дугой. На миг я отчётливо увидел её путь через горн к Кузьме, но остановить раскалённое железо уже не мог.

Твердята ударил кузнеца плечом, выталкивая его к двери. Я рванул верёвку обеими руками, сбивая вращение. Обруч ударился в наковальню, отскочил, пробил плетёную корзину с углём и замер у стены. Один из угольков подпрыгнул у самого береста. Парень вскрикнул, залил его водой из ведра и потом ещё несколько мгновений сердито смотрел на мокрый пол, будто уголь виноват перед ним лично.

Кузьма сел там, куда его отбросило. Левое плечо у него дрожало. Лада подбежала, схватила дядьку за руку и начала слишком быстро спрашивать, не сломано ли что-нибудь.

Чёрной линии больше не было.

Я стоял, задыхаясь, и смотрел на верёвку, от которой осталась почти одна бахрома. Кисти болели от удара колоды, но пальцы слушались. Теперь, когда колесо остановилось, стало слышно, как в крыше кузницы капает вода. Кто-то за дверью ругался на перепуганную лошадь.

— Ты увидел, что Кузьма погибнет? — спросила Верея.

— Что может погибнуть. Обруч я заметил уже потом.

Кузьма с усилием встал. Подошёл к колесу, потрогал железный обод. Потом посмотрел на меня, на Твердяту, на Ладу.

— Я ж знал, что шаталось, — произнёс он.

— Вот теперь точно знаешь, — сказал я.

Он нервно рассмеялся. Лада покачала головой.

— Я тебе две недели говорила, — сказала она. — Две недели, дядька. Ты всё: «К вечеру починю». Хороший у тебя вечер наступил.

Кузьма не стал отвечать. Просто обнял её за плечи, что для них обоих было событием почти невиданным. Лада в этом объятии замерла на мгновение, потом осторожно вывернулась.

— Отпусти, — буркнула она. — Люди смотрят.

Мне захотелось смеяться — не из злости, не от облегчения даже, а потому, что весь этот день наконец завершился чьим-то обычным, живым смущением.

Кузьма предложил мне денег. Настоящих, не обещаний после осеннего торга: три медяка, которые выложил на наковальню с таким видом, будто расстаётся с частью собственной бороды.

— Бери, — сказал он. — Железо новое куплю, кузню пересоберу. А ты меня из-под полосы вытащил. За такое не стыдно платить.

— Я тебя не вытаскивал, это Твердята успел. Мне досталось колесо.

— И хорошо. Пусть каждый за своё получает. Старому богатырю я сапог не подберу, а тебе вот положено.

Я взял деньги. Не стал ни краснеть, ни отказываться из большой душевной красоты. Три новых медяка легли в мешок к моим прежним сбережениям. Все деньги теперь казались меньше, чем прежде: если придётся ехать до Вышеграда, за один добрый обед заплатишь как за недельный хлеб в Чернотале. К тому же моя прежняя работа осталась без хозяина.

— Только одно, Кузьма, — сказал я. — Колесо всё-таки перебери. И Ладу послушай. Она в твоём железе разбирается лучше, чем ты в собственных оправданиях.

— Переберу.

— Сегодня.

— Сейчас! Иди уже, благодетель.

Лада отвела меня к боковой двери, где у кузницы стоял сундук с обрезками доброй кожи. Выбрала не самый дорогой, но крепкий ремешок, отмерила на глаз и сунула мне в руку.

— На сапоги, — сказала она. — Левый у тебя совсем рот разинул.

— Ты мне обувь чинить собираешься?

— Нет. Не заслужил такой чести. Сам стянешь, если можешь пальцами шевелить.

Я показал ей обе руки. Пальцы слушались, хотя запястья побаливали. Она кивнула, как мастер, который удовлетворён испытанием своего изделия, и уже повернулась уходить, но вдруг спросила:

— Лука, а ты правда видел, что дядьку убьёт?

— Не совсем. Я видел, что он может погибнуть, если ничего не сделать. А как — пришлось самому догадаться.

Лада вздохнула.

— Хотела бы я такое видеть.

— Я бы вчера тоже хотел. Сегодня уже не уверен.

Она посмотрела на дымящуюся кузницу. Оттуда доносились ругань дядьки и стук молотка по металлу — звуки, которые ещё час назад казались ей самыми обычными.

— А я уверена, — сказала она. — Если бы ты не заметил, я бы вон там до ночи кровь отмывала.

Перед отъездом меня позвал староста. Никанор встретил у ворот, приложив ладонь к поясу, где обычно носил деньги. С виду он сердился.

— Людей напугал, — объявил он.

— Я?

— Ты. Вчера звон со всех колец. Сегодня кузня едва не загорелась. Завтра, чего доброго, коровы начнут по-человечески разговаривать.

— Тогда тебе первому достанется. Они давно собирались высказать всё про зимнее сено.

Никанор хотел рассердиться сильнее, но не выдержал. Вынул из-за пазухи узкий кожаный мешочек и положил мне в ладонь.

— Это с твоей работы. Пахом утром прислал за чужого. И ещё люди скинулись за Дарьиного мужа, чтобы ей не платить одной. Я сказал, что пока тебя не будет, могилы станем делать своими руками. Весной наймём другого, если не вернёшься.

Не так уж много было в мешочке. Но мне вдруг стало неловко: свой заработок я считал всегда, а чужую заботу — куда реже.

— Вернусь, — сказал я.

— Как знать. С такой славой люди редко обратно приползают. И смотри там, Лука, не делай из себя большого человека. Большие люди любят наказывать маленьких за то, что у них получается жить без великого дела.

— Ты теперь наставления за деньги даёшь?

— Тебе бесплатно. В последний раз.

Он протянул руку. Я пожал её. Рука у Никанора была сухая, с крепкими мозолями от работы, хотя в последние годы чаще считала налоги, чем держала плуг. Видно, я слишком давно не замечал, что староста тоже стареет.

Верея уже готовила отъезд. Берест вёл коней, Твердята проверял вьюк. Четвёртую лошадь Верея ещё вечером купила у Никанора. Мне досталась серая кобыла с тяжёлой мордой, которая посмотрела на меня столь же неодобрительно, как Верея на мою попытку шутить про арест.

— Кобыла Крапива, — сказал Берест. — Не кусается. Если не суёшь пальцы ей в рот.

— По твоему опыту говоришь?

— По твоему будущему. Садись.

У меня была одна неприятность: верхом я ездил лишь настолько хорошо, насколько умеют люди, которым иногда надо съездить за сеном. Верея заметила это, но не сказала ничего. Просто показала, как держать повод свободнее и как сесть, не повиснув всем телом на стремени. От помощи её мне стало теплее, чем от вчерашнего обещания доставить живым.

Когда мы тронулись, у дороги собрались соседи. Дарья держала Гришку за плечо, словно мальчишка мог броситься вслед на своих коротких ногах. Лада стояла со связанным узлом косы, рядом Кузьма поднимал руку. Федот по-прежнему искал, кому рассказывать про двух чужих у брода. Кто-то протянул мне пирог, завернутый в полотно. Я поймал его на ходу и едва не уронил повод.

— Ты сапоги-то купишь? — крикнул Гришка.

— Куплю! И дам тебе понюхать, как обещал!

Он захохотал. Дарья тоже улыбнулась, хотя глаза у неё были красные. В тот миг Чернотал показался мне таким хорошим местом, что я впервые по-настоящему пожалел о том, что уезжаю. Даже соседские крыши, мокрые после дождя, выглядели уютнее княжеских дорог, которыми меня соблазняли с вечера.

Мы миновали ольхи и старый каменный столб. Дорога уходила на запад, туда, где я бывал редко. Лошади перешли на ровный шаг. Твердята ехал впереди, Берест рядом со мной, Верея замыкала маленький отряд. Никто не говорил, и я уже собирался спросить, обязательно ли у княжеских людей молчать первые десять вёрст, когда увидел у столба странную вещь.

На камне лежали три свежие медные монеты. Положены были аккуратно, одна к другой. Ещё вчера на столбе ничего не было: я проходил здесь дважды и хорошо помнил пустое место.

— Кто-то Кощею за дорогу заплатил, — сказал я.

Берест оглянулся.

— Не только ему. По всему тракту теперь звонят. На южных сторожевых постах тоже. Говорят, как старика похоронили, древние знаки один за другим проснулись. Весть идёт быстрее людей.

— И откуда ты знаешь?

— Вестового ночью догнал. Твердята поговорил с ним ещё до кузницы.

Я хотел спросить, что сообщил вестовой ещё, но Верея подала знак ехать. По ту сторону поля виднелся лес, начинавшийся чёрной стеной. Между деревьями мелькнули две тёмные фигуры всадников: кто-то двигался по параллельной дороге, не торопясь подходить ближе.

— Нас догоняют? — спросил я.

— Пока нет, — сказала Верея. — Но дорога уже знает, кого везём.

Я сжал повод и посмотрел на свою дорожную сумку. В ней лежали нож, старая рубаха, новые три медяка от кузнеца и ремешок для разбитого сапога. Ничего похожего на наследство величайшего мага мира.

Только под левым ребром тихо жила холодная нить.

И впервые за сутки мне захотелось не избавиться от неё немедленно, а разобраться, что ещё я сумею с её помощью сделать.