Кощеев Наследник. Могила для бессмертного

— Ты же видел меня вчера, — сказал я Твердяте. — Я работающий человек. За лопату держался чаще, чем за меч. Может, нам сначала договориться, чего ты хочешь?

— Хочу, чтобы ты прожил достаточно долго и успел научиться задавать полезные вопросы.

— Так я начал.

— Начал с бесполезного. Встань.

Я встал.

Он обошёл меня один раз, будто выбирал место, куда удобнее уронить сноп. Потом ткнул носком сапога в мою левую ступню.

— Разверни. Так.

— Зачем?

— Чтобы при первом боковом ударе не упасть мне под ноги.

— Ты меня уже ударить собираешься?

— Собираюсь дать возможность удержаться.

Я хотел улыбнуться, но заметил, что он совершенно не шутит. Не в смысле суровой важности — просто для старого богатыря удары были такой же обычной частью работы, как для меня рыхление глины.

Первый тычок пришёлся по моему мечу. Я едва успел подставить его под чужое дерево. Второй оказался ниже; мне пришлось отступить. Третий Твердята вовсе не довёл до удара: заметил, как я перенёс вес на заднюю ногу, и носком сапога слегка толкнул мне колено.

Я сел в грязь.

Берест засмеялся. Я поднял на него взгляд. Верея по-прежнему чистила коня, только угол рта у неё чуть дрогнул.

— Достаточно убедительно, — сказал я, выбираясь из грязи. — Мне теперь за каждую науку садиться?

— Пока будешь держать ноги так — да.

— И сколько раз?

— Сколько понадобится. У меня день свободный.

Во второй попытке я решил не ждать. Пошёл навстречу и попробовал ударить Твердяту по руке. Он отвёл меч, переставил ногу, и я вдруг оказался лицом к его плечу, а дерево моего оружия совершенно бесполезно смотрело в сторону. Если бы в руке старика был настоящий клинок, разговор к тому времени закончился бы.

Я почувствовал, как меня опять выводят из равновесия, и вовремя согнул колени. Удержался.

— Ага! — сказал я.

— Что «ага»?

— Не упал.

— Сегодня первая победа. Запомни это чувство.

Он снова шагнул вперёд. Я упал уже по другую сторону.

После десятой попытки я перестал считать падения. Грязь набилась даже под рубаху, правое запястье ныло. Берест больше не смеялся: поднимал жерди и сам повторял за мной движения.

Твердята бил редко, но выбирал миг, когда я сам готовил себе беду. Глядел я на меч — он менял направление. Пробовал обмануть — не поддавался. Моё дыхание сбилось; его оставалось ровным.

— Что я делаю неправильно? — спросил я наконец.

— Сейчас? Всё сразу.

— Очень полезный ответ. Может, спросить у колодца? Тот хоть камнем разговаривает, а смысл есть.

Он подошёл ближе. Взял мой деревянный меч за середину и отвёл в сторону.

— Смотри сюда.

Я посмотрел на его руки.

— Не сюда. На меня. Целиком. Меч ты видишь и так. Он бывает быстрый и медленный, хороший и плохой. Но прежде чем меч ударит, человек должен передвинуть тело. А если он знает, что ты ищешь глазами железо, он и покажет тебе то железо, которое захочет.

Я попытался припомнить все удары. И понял, что ни разу не замечал его ног до той секунды, когда уже начинал падать.

— Хорошо, — сказал я. — Ещё раз.

Твердята кивнул. Он поднял меч. Я сделал вид, что собираюсь идти прямо, потом быстро шагнул вправо, надеясь заставить его поменять положение. Старик едва заметно перенёс вес, и всё, что я выиграл, — возможность не угодить под следующий удар.

Но уже не упал.

В третий раз я отступил, снова пошёл в сторону и опять сохранил равновесие. Потом заметил, что Твердята начинает почти одинаково разворачивать плечо, когда готовит удар сверху. Не такой уж большой секрет, но его можно было использовать.

Я сделал маленький шаг вперёд, будто собрался наступить на его ногу, и тут же ушёл назад. Старик не купился. Зато впервые ударил действительно быстро, по-настоящему проверяя меня. Я успел подставить оружие и получил по пальцам так, что перед глазами вспыхнула белая искра.

— Вот теперь, — сказал он, — хоть думаешь.

Я растирал пальцы. Думать оказалось занятие болезненное, особенно рядом с человеком, который все мои мысли успевал прочитать по ногам.

— А мой новый дар? — спросил я. — Он разве не поможет?

— Поможет, если ты сумеешь сделать что-нибудь с тем, что увидел. Представь: заметил ты, что меч сейчас пробьёт тебе горло. И что дальше?

— Уберу горло.

— Куда?

Я задумался.

— Вот. А противник за это время уже ударил. Не выдумывай из Следа вторую пару рук.

Верея подошла как раз тогда, когда я наконец перестал ждать подсказки от черноты под левым ребром. Она держала полотенце и небольшую кожаную флягу.

— Выпей, — сказала она. — Твердята плохо считает, сколько человеку нужно воды.

— Это неправда, — возразил тот. — Себе я всегда наливаю достаточно.

Она посмотрела на него с усталой нежностью человека, давно привыкшего к чужому упрямству. Мне было интересно увидеть их рядом без дорожной строгости. Служба не позволяла им стать близкими на глазах у других, но некоторые привычки выдавали знакомство лучше слов.

Я пил жадно, вода потекла по подбородку. Верея забрала флягу раньше, чем я допил до дна.

— Оставь Бересту. Он тоже работал.

— Он жерди носил, — сказал я. — Ему хорошо, если руки не болят.

— У тебя, значит, болят?

— Держат на себе невероятную тяжесть моего нового таланта.

Она вдруг улыбнулась. Не особенно широко, даже недолго. Но у меня от этой улыбки почему-то нашлись силы ещё на два раунда.

Обедать мы собрались поздно. Домика смотрителя никто так и не открыл, зато нашлась небольшая коптильня под навесом. Берест разжёг огонь, Твердята достал из сумки солонину и хлеб, а Верея выменяла у проходивших мимо крестьян кувшин кислого молока за горсть соли. Я вытащил из мешка пирог, который мне передали в Чернотале, и поставил в середину стола.

— Откуда? — спросил Твердята.

— Люди дали.

— Хорошие у тебя люди.

— Бывают всякие. Но пирог делают добрый.

Корочка оказалась сдобной, внутри — капуста и яйца. Я съел один кусок, второй отдал Бересту. Твердята долго выбирал, какой взять, и наконец ухватил самый большой.

— Я старший, — объяснил он.

— А мне говорили, богатырям положено делиться с малолетними.

— Ты уже не малолетний, Лука. Поздно тебе рассчитывать на доброту.

Верея устроилась на краю скамьи и принялась рассказывать о дороге до Вышеграда. На карте, которой у нас не было, это выглядело бы совсем просто: день по тракту, ночёвка возле Лисьих Холмов, затем переправа через небольшую речку, ещё две заставы и столица. В действительности, говорила она, после дождей часть дороги могла провалиться, а у старых столбов иногда начинали показываться чужие тропы. Поэтому ехать собирались без больших остановок.

Я слушал и ловил себя на том, что меня это увлекает. Лисьи Холмы, старые заставы, места, куда я раньше не добирался. Моя жизнь ещё вчера умещалась между двором, речкой и погостом. Теперь мне казалось тесно от одной мысли, что можно остаться в Чернотале до самой старости. Вряд ли так следовало думать человеку под конвоем, но желания редко заботятся о приличиях.

— А столица красивая? — спросил я.

— Да, — ответила Верея.

— А сапоги там добрые продают?

— Продают.

— А хорошие женщины?

Она медленно повернула ко мне голову.

— Женщин там не продают, Лука.

— Я не об этом спросил.

— Тогда сам научись говорить так, чтобы тебя не приходилось уточнять.

Берест захохотал с набитым ртом. Твердята пожал плечами, будто обсуждалась вполне обычная торговая мера. Я поднял чашку с кислым молоком в знак признания поражения, но Верея уже смотрела вдоль дороги, где между сосен мелькнула полоса серого света.

— Вон наши люди, — сказала она. — Возы с солью. Надо узнать, насколько размыты низины.

И вправду, к двору медленно поднимался обоз: две тяжёлые телеги под рогожами, узкая повозка с сеном и двое верховых. Один возница шёл рядом с первой лошадью, сердито размахивая кнутом. Колёса увязали в глине, и каждое движение давалось с таким звуком, будто кто-то рвал мокрое полотно.

— Здесь не повернут, — заметил я. — Нижнее колесо в колее осталось. Если станут тянуть прямо, ось сломают.

Твердята доел пирог, вытер пальцы о тряпицу и встал.

— Пойдём покажешь.

Я посмотрел на него. После утренней науки чудилось, что это очередная проверка, за которую меня снова посадят в грязь. Но обоз действительно нуждался в помощи. Берест уже пошёл навстречу с верёвкой.

Возницу звали Шемяка, и человек он был из тех, кому легче опрокинуть телегу, чем признать, что дорога выбрана неверно. Он спорил с каждым, кто подходил, и в промежутках ругал коней, колею и собственный прошлогодний выбор жены.

— Чего вы лезете? — спросил он, увидев наш отряд. — Обоз идёт как умеет, а когда захочу совета, сам за ним схожу.

— Пока сходишь, колесо твоё само уйдёт, — сказал я. — А под грузом его далеко искать придётся.

Шемяка оглядел мой грязный кафтан и разинутые сапоги.

— Ты-то кто? Дорожный мудрец?

— Могильщик. Удобная профессия: всегда знаешь, чем кончается упрямство.

Его люди засмеялись. Шемяка не оценил.

Передняя телега действительно сидела на боку. Левое колесо вязло в яме, куда сползла вода с холма, правое ещё держалось на твёрдом краю. Ось перекосило, а тяжёлая соляная бочка сзади сдвинулась к борту. Лошади дышали паром, пытаясь вытянуть груз вверх.

— Придётся разгрузить, — сказал я.

— В таком месте? Ты мне сначала скажи, куда бочки складывать. Прямо в грязь? Мне их потом солёной водой продавать?

— Надо подложить жерди под переднее колесо, снять натяжение, а бочки сдвинуть к правому борту. И коней отвязать на время. Они только сильнее ось ломают.

Шемяка хотел спорить, но Твердята подошёл и встал рядом со мной. Не произнёс ни слова. Просто посмотрел на телегу, затем на Шемяку. Иногда богатырю достаточно быть огромным, чтобы в разговоре появился порядок.

Мы взялись за дело. Берест с обозниками таскал жерди, Верея держала лошадей, следя, чтобы испуганные животные не ударили копытами по рабочим. Я полез под телегу, нащупал осевой клин и велел ослабить крепление. Шемяка стоял рядом, делая вид, что все решения принял сам, и время от времени предлагал переставить жердь туда, где она уже лежала.

Когда почти всё было готово, с холма донёсся громкий треск.

Мы обернулись. Выше дороги стоял старый навес для леса. Под ним лежали брёвна, связанные поперечным брусом. Кто-то давно снял один из нижних клиньев на хозяйственные нужды, а вчерашний дождь окончательно размыл опору. Теперь вся тяжесть покатилась к дороге. Сначала одно бревно двинулось на ладонь. Потом второе. И вдруг вся кладка начала расползаться.

— От телеги! — крикнула Верея.

Люди бросились в стороны. Я успел выскочить из-под оси, когда первое бревно уже ударило по склону и подпрыгнуло. Оно было длинное, тяжёлое, с сучьями, способными пробить человека насквозь, если он станет на пути. Две телеги перекрывали проход; справа шла канава, полная воды, слева — низкая стенка старого двора.

И там, возле стенки, стояла Крапива.

Моя кобыла была привязана слишком коротко, чтобы отойти, а вместе с ней — узкий вьючный конь из обоза. За его повод держался мальчишка в большом кожушке, явно не старше Гришки. Он пытался отвязать узел, но пальцы у него не слушались.

Я бросился к нему. Не потому, что оказался особенно храбрым; просто расстояние было такое, что ещё можно успеть, если не останавливаться и не считать препятствия. За мной крикнула Верея.

— Лука, стой!

Я уже добежал до стенки, выхватил нож и начал резать узел. Верёвка была мокрая и тугая. Первый раз лезвие лишь скользнуло. Сверху грохнуло. Камни из-под брёвен посыпались на дорогу.

— Отпусти повод! — приказал я мальчишке.

— Конь убежит!

— Пусть! Сегодня от него требуется одно: остаться живым!

Второй раз нож вошёл глубже. Узел поддался, конец верёвки лопнул. Я подтолкнул мальчишку к стене, схватил Крапиву за гриву и потянул в проход между телегой и канавой. Она шарахнулась, копытом попала мне на сапог. Я взвыл и почти упал, но успел толкнуть её за телегу. Освобождённый тем же узлом вьючный конь вырвался в другую сторону двора; за ним уже бежал обозник. Мальчишка побежал следом.

Первое бревно ударилось в дорогу. Удар был глухой, мощный, словно под землёй что-то треснуло. Второе зацепилось за сучья первого и понеслось боком, разворачивая концы прямо на упряжь. Коней можно было спасти только если изменить направление удара; подставить человека под такой вес означало лишиться головы.

Твердята оказался возле телеги раньше, чем я успел обернуться.

Он не бросился ловить бревно голыми руками. Поднял с земли тяжёлый возовой щит, который Шемяка держал вместо настила, развернул его под углом и упёр краем в дорожную стойку. Потом вошёл под сходящее бревно плечом и согнул ноги. Я видел его спину сквозь брызги и пыль: широкую, прямую, словно стена. Бревно ударило в щит, щит выгнулся, край стойки треснул. Твердяту отбросило на полшага, но он не упал и не разжал рук.

Кость.

Я ещё вчера слышал это слово. Сейчас увидел, что оно значит.

Не вспыхнул свет, не заговорили камни, не появился призрачный богатырь над плечом старика. Просто человек выдержал удар, от которого у обычного воина сложились бы рёбра и раздробились плечи. И тут же сделал следующее, вполне человеческое: с хриплым усилием отвёл щит вправо, направляя бревно в пустую канаву. От толчка его сапоги проскользнули по мокрой земле, но он удержался до самого конца.

Бревно рухнуло в воду, подняв грязный фонтан.

Твердята отступил, прислонился к стене. Лицо у него побледнело. Он медленно разжал пальцы, и щит с треснувшим ободом свалился на землю.

Верея подбежала к нему.

— Где больно?

— В плече.

— Покажи.

Он неохотно снял плащ. Под кольчужным рукавом быстро проступал тёмный ушиб. Плечо слушалось, но каждое движение давалось ему тяжело. Верея велела Бересту принести холодной воды. Я стоял неподалёку, всё ещё не веря, что Крапива, мальчишка и обоз остались живы.

— Ты что же, — спросил я Твердяту, — можешь так хоть каждый день?

— Если будешь каждый день брёвна на меня ронять, — ответил он, — перестану тебя учить.

— Я серьёзно.

— И я. Кость удержала меня целым, но удар никуда не делся. Болит мясо, тянут жилы, в груди неприятно. Если бы я поймал конец головой или подставился прямо под всю кладь, сейчас бы мы разговаривали уже не здесь.

Он поморщился и позволил Верее прижать к плечу мокрое полотно. Его силы хватило, чтобы спасти обоз. Не хватило, чтобы превратить происходящее в лёгкое развлечение.

Я посмотрел на свой нож. Простой, с деревянной рукоятью, он лежал в грязи возле разрезанной верёвки. Я поднял его. Никогда прежде мне не хотелось иметь настоящую боевую силу так сильно, как в эту минуту.

— Научишь? — спросил я.

Твердята приподнял бровь.

— Костью пользоваться?

— Биться так, чтобы не мешаться под ногами, пока другие спасают людей.

Он долго смотрел на меня. Потом неожиданно ухмыльнулся.

— Вот теперь разговор о деле.

Шемяка оказался человеком широких порывов. Сначала трижды объявил, что без нас обозу конец. Потом предложил Твердяте половину бочки соли — очень щедро, если забыть, что полбочки у него всё равно ушло бы на повреждённый настил. Богатырь отказался, но не без труда: солёное мясо ему нравилось больше большинства человеческих речей.

Мне достались два медяка и старый, зато крепкий конский ремень для Крапивы. Я принял и то и другое. Не из жадности даже: после кузницы понял, что приятнее всего получать награду не за случайную удачу, а за работу, которую действительно сделал.

Мальчишка, спасённый из-под брёвен, подошёл к нам уже после того, как возы выбрались из колеи. Звали его Лёня. Он держал в руках небольшую деревянную фигурку коня: грубо вырезанную, с одной короткой ногой. Подарил мне, не сказав ни слова.

Я посмотрел на фигурку, потом на него.

— Это что?

— Конь. Сам делал.

— Вижу, что конь. Почему мне?

Он пожал плечами.

— У меня другой есть. Лучше.

Мне захотелось рассмеяться, но передумал. Взял фигурку и сунул за пазуху.

— Тогда спасибо. А ты, смотри, за повод больше не цепляйся, когда вокруг брёвна летят.

— Я хотел коня не бросать.

— Правильно хотел. Только сначала самого себя сохрани. Конь потом тебе за это ещё и спасибо скажет — если научится разговаривать.

Лёня серьёзно кивнул и пошёл к обозу. Верея наблюдала за ним, пока он не забрался на повозку. Потом повернулась ко мне.

— Ты мог погибнуть там, у стенки.

— Мог.

— Ты не знал, куда пойдёт второе бревно.

— Не знал. Видел, что кобыла стоит привязанная. А мальчишка — рядом.

Она коротко кивнула, будто услышала именно тот ответ, который не хотелось бы услышать во второй раз.

— В следующий раз скажи раньше, куда собираешься броситься. Я могла тебя прикрыть.

— Ты же сказала стоять.

— И что? Ты ведь не послушался.

Я посмотрел на неё. Вчера эта женщина грозила связать меня и увезти к князю. Сегодня ругалась потому, что хотела успеть помочь. Перемена была небольшая, но я её заметил.

— В следующий раз, — сказал я, — сперва крикну.

— Не обещай, если не сумеешь выполнить.

— Попробую. Это ближе к правде.

Она улыбнулась краешком губ. Я вдруг подумал, что её улыбки стоят дорогого: за всю дорогу видел две, а уже привык ждать третьей.

Вечером мы остались при дорожном дворе. Уйти дальше сразу после происшествия не вышло: Твердяты требовалось время, чтобы восстановить дыхание и плечо, а Крапиве — новое крепление уздечки. Верея приняла решение без советов; Берест выслушал и отправился рубить дрова.

Я остался с Твердятой под навесом. Старик держал чашку с горячей водой, в которой плавали две веточки сушёной мяты. На столе лежали деревянные мечи. Я осторожно поднял свой, проверяя, как слушается натёртая ладонь.

— Не терпится? — спросил богатырь.

— Пока не понял, чего больше хочется: научиться драться или хотя бы один день не падать в грязь.

— Первое без второго бывает редко.

Он подвинул мне скамью.

— Сядь. Расскажи, что видел у бревна.

Я удивился.

— Да всё. Покатилось, кобылу чуть не убило, ты щит подставил.

— Нет. До того.

Я вспомнил, как трещала опора, как посыпался песок с вершины холма, как одно бревно сперва сдвинулось на ладонь, потом потянуло остальные. Объяснил ему, где стоял мальчишка и отчего мне понадобился нож.

Твердята слушал, не перебивая. Потом сказал:

— Видишь, много чего успел заметить. Не Следом, обычными глазами. Ты раньше так за людьми следил?

— За вещами. Ямы копал, телеги чинил. Если чужая доска треснет у тебя под ногами, поздно жаловаться, что её плохо сделали.

— Вот это и береги. Сильному человеку часто кажется, что он может позволить себе не замечать мелочи. Пока не получит по голове из-за чужого плохо забитого гвоздя.

Он показал ладонь: по среднему пальцу шёл старый белый шрам, искрививший ноготь.

— Когда-то я проиграл бой одному сухонькому мужику. Думал, сомну его одним плечом. Он подстроил мне ногу под тележный обод. Никакая Кость не спасает от того, что ты стоишь дураком посреди чужой победы.

— И чем закончилось?

— Откупился собственным конём. Тогда у меня был конь лучше нынешнего. Очень хорошие ноги имел.

— А потом?

— Потом женился.

Я не удержался:

— На ком? На том мужике?

Твердята долго смотрел на меня. Потом рассмеялся так громко, что из соседнего стойла обиженно фыркнула лошадь.

— На его сестре, — сказал он. — Она всю зиму рассказывала мне, что хороший конь ушёл к умному человеку, а сама досталась дураку.

— Справедливая женщина.

— Очень. Потому мы и разошлись. Я всё пытался доказать обратное.

Впервые за день Твердята показался мне не старой скалой, а человеком, который куда больше прожил, чем собирался рассказывать. Мы поговорили ещё о конях, о деревенских ярмарках и о том, почему в некоторых северных городах мастера берут плату за работу только после первого мороза. Должно быть, разговор был длиннее, чем позволяла служба: Верея дважды проходила мимо и ни разу не велела нам замолчать.

Наконец старик поднялся. Плечо у него всё ещё болело, но он уже двигался свободнее.

— Завтра с утра попробуешь снова, — сказал он. — Только без красивых выходок. Хочу, чтобы ты умел стоять, прежде чем начнёшь побеждать.

— А если я уже хочу побеждать?

— Тогда особенно надо научиться стоять.

Вечер, однако, ещё не кончился.

Солнце село за холмы. Верея велела Бересту насыпать песок перед воротами: по свежей полосе можно было заметить следы чужого коня, если кто-то попробует пройти ночью. Я помог ему, потому что занятие было мне понятно и нравилось больше, чем сидеть под охраной. Потом мы завели лошадей под крышу и проверили подпруги. Берест, в отличие от вчерашнего дня, каждую застёжку потрогал собственными пальцами.

— Ты теперь так всю жизнь делать будешь? — спросил я.

— Пока жив.

— Похвально. Мне тоже хотелось бы.

Он усмехнулся, вытряхнул из рукава песок и принялся наматывать верёвку. В этот миг я увидел на его горле знакомую тёмную черту.

Не такую яркую, как у погостных ворот, и совсем на мгновение. Она уходила не к седельному ремню. В сторону леса.

Я повернулся туда. За плетнём уже темнело; молодые сосны стояли плотно, между стволами начинался мокрый бурелом. Ничего не шевелилось. Но когда я прошёл к воротам, возле дороги раздался едва слышный металлический щелчок — звук, какой бывает, если кто-то задевает пряжкой о камень.

— Берест, — сказал я тихо. — Позови Верею. Только не оглядывайся.

Он застыл.

— Что?

— Позови. И не делай вид, что собираешься геройствовать. У тебя получается слишком заметно.

Берест ушёл к навесу. Я присел за низкой стенкой и осмотрел подступы. Дорога тянулась мимо двора, за поворотом уходила под сосны. На мокрой земле, куда после дождя редко ступали, блестела полоска песка, которую мы только что насыпали. По ней никто не прошёл.

Зато на старом пне возле края леса сидела сорока. Она сердито покрикивала, нагнув голову к земле, будто видела что-то между корней. Птицы, особенно лесные, не любят, когда возле их ночлега появляются чужие.

Верея подошла справа, не звякнув ни единой железкой.

— Что увидел?

— У Береста была нить. Потом туда ушла. И в лесу кто-то есть.

Она не сказала, что я выдумываю. Присела возле стены, посмотрела вдоль дороги. Потом положила ладонь на мой локоть, отводя его от края, где он мог попасть под выстрел.

— Не поднимайся.

Твердята вышел из-под навеса, уже со щитом. Он остановился в тени столба и посмотрел не в лес, а на наши лица. Этого оказалось достаточно, чтобы понять: вечерняя прогулка кончилась.

Из чащи послышался голос.

— Эй, дорожные! Скажите, где здесь воду набрать?

Голос был мужской, низкий, нарочно беззаботный. Так разговаривают люди, которые надеются, что никто не спросит, почему они пришли к чужому двору после заката.

Верея не ответила сразу. Дала Бересту знак отойти к лошадям.

— Колодец слева от ворот, — сказала она. — Подходите по дороге, руки держите на виду.

— Да мы люди мирные, — донеслось из чащи.

— Тем проще выполнить просьбу.

Сосны шевельнулись. Первый человек вышел к дороге, держа пустое ведро. На нём был дорожный плащ, под которым угадывалась короткая кольчуга. Второй остался за деревьями.

Я видел, как первый делает шаг, другой. На его поясе висел охотничий рожок, а рядом — аккуратно свёрнутая верёвочная петля. Не та, какой привязывают скотину. Та, которой ловят живого человека, чтобы тот не успел вытащить нож.

Я вдруг понял: меня ищут уже здесь. Не абстрактные княжеские люди, не тёмная судьба Кощея, а конкретные охотники с ведром для виду и петлёй под плащом.

Твердята медленно вышел из-под навеса.

— Воду получишь, — сказал он. — Только рожок с пояса сними. И верёвку положи на землю.

Человек с ведром остановился. Попытался улыбнуться.

— Дед, ты чего? Я ж пить просил.

— Вот и попьёшь. Если не начнёшь кликать остальных.

В лесу негромко свистнули. В ответ за нашим двором прозвучал другой свист — совсем близко, со стороны коновязи.

Верея уже поворачивалась к задним воротам.

Берест схватил меч. Твердята поднял щит.

Крапива рванула привязь у стены. Возле горла Береста на миг возникла чёрная нить и потянулась вниз, к мокрому песку перед воротами. Он как раз собирался вывести лошадь.

Я разжал пальцы на деревянном учебном мече и потянул из-за пояса нож.

Сегодня Твердята обещал показать мне, как надо стоять.

Оставалось выяснить, сумею ли я применить это не против деревянной палки.