- -
- 100%
- +

Александр ГАЛИНОВСКИЙ
АНАЛЕКТ
(роман)
Аналекты (др.-греч. ανάλεκτα — «вычитанное», «подобранное») — собрание цитат, высказываний, ссылок, мелких стихотворений.
Хронология
В основе хронологии лежит событие, известное как Разрушение - катастрофа, положившая конец веку машин. Оно является точкой отсчёта, разделяя историю на «до» и «после».
Эпоха до Разрушения (д.Р.)
Эра технологического расцвета, основанная на сложной механике, паре и электричестве. Города полны летающими экипажами, поездами на магнитной подвеске и гигантскими фабриками. Жизнь полностью зависит от машин.
В эту эпоху кураторы, позже известные как алхимики крови, были маргиналами, сектантами, чьи практики считались варварскими и псевдонаучными. Их теории о памяти, запечатленной в крови, высмеивались академическим сообществом. Практики, тайно собиравшие кровь, были похожи на грабителей могил или контрабандистов, вынужденных действовать в подполье. Кураторы существовали в виде разрозненных, замкнутых кружков, больше похожих на культ, терпеливо копивший знания и образцы, пока мир гремел и сиял вокруг них.
Пример упоминания в письменном источнике: «Этот манускрипт был написан за 50 лет до Разрушения (50 д.Р.), в эпоху слепой веры в металл и пар.»
Мир до Разрушения (~ - 0 год) (д.Р.)
15-10 гг. д.Р. – появление в Завораше первых очагов заболевания под названием «белый тлен». Ахеронцам удалось избежать его. Каким образом – неизвестно. В последующем жители Завораша не раз обвиняли ахеронцев в намеренном распространении заболевания.
Разрушение (0 год)
Глобальная катастрофа, природа которой до конца не ясна. Все сложные механизмы одновременно и навсегда остановились. Дирижабли падали с неба, города погрузились во тьму, остановились системы жизнеобеспечения. Цивилизация рухнула за считанные дни. Началась эпоха хаоса, голода и болезней, известная как Разрушение.
Эпоха после Разрушения (п.Р.)
Эта эра является основной для современного летоисчисления. Все даты отсчитываются от года Разрушения.
Ранний период (0 – ~150 п.Р.)
1-ый год до Разрушения (д.Р.) – 2-ой год После Разрушения (п.Р.) – война между Ахероном и Заворашем. В этой войне Ахерон фактически проиграл, поскольку, будучи технологически развитым государством, делал ставку на машины и инженерию, в то время как более отсталый Завораш использовал живую силу – модифицированных солдат. Человечество боролось за выживание в мире, лишенном технологий. Знания предков были утеряны или уничтожены катастрофой.
30 год (п.Р.) – происходят события рассказа «Кровосбор», романов «Завораш: Разделение ангелов», «Тени Завораша».
~150 – 250 п.Р.: Зарождение биомеханики
Отчаявшись восстановить старые технологии, но имея доступ к сохранившимся биологическим и анатомическим знаниям, ученые и инженеры (теперь называемые костоправами) обратились к органике. Начались эксперименты по гибридизации, усилению и контролю над живой материей.
250 п.Р.: Рождение Истинной биомеханики
К этой дате относится создание первого стабильного, управляемого и эффективного «живого механизма» - существа, целенаправленно выращенного для выполнения конкретной задачи (например, громохода - массивного существа для перевозки грузов). Это событие считается официальным началом Новой Эры Биомеханики.
Пример упоминания в письменном источнике: «Великий Анатомический Театр был построен в 262 п.Р., через десятилетие с лишним лет после триумфа Истинной биомеханики.»
Современность (примерно 300 – 350 п.Р.)
Биомеханика стала основой общества Ахерона и других выживших городов-государств. Выращивание существ из костей, сухожилий, хитина и плоти - обыденность. Костоправы - хранители тайных знаний, - давно правят миром. Их искусство, некогда бывшее ересью, теперь - краеугольный камень власти. Эссенции памяти, созданные кураторами, помогают костоправам создавать более совершенные биологические механизмы, вплетая в них нужные инстинкты и память. Сами же кураторы давно отошли в тень.
307 год (п.Р.) – происходят события рассказа «Пути плоти» и романа «Аналект».
Пример упоминания в письменном источнике: «Сейчас на дворе 312 год после Разрушения (312 п.Р.), и наш город, Ахерон, процветает благодаря великим костоправам».
1. Смерть философа
- А ну, пошёл вон!
Стоя на крыльце закусочной, хозяин заведения угрожающе поднял ведро, полное помоев.
- Гав! Гав! - Ответил человек, затем неожиданно сорвался с места и, не вставая с четверенек, пробежал по улице круг.
- Гав! Гав!
Он вёл себя в точности как пёс: двигался как четвероногий, лаял. Один раз даже плюхнулся на задницу и попытался ногой почесать себя за ухом - впрочем, безуспешно. Своим поведением этот человек привлёк не только внимание хозяина забегаловки и других прохожих, но и всех окрестных собак. Они бегали вокруг, рычали и поскуливали, но подойти ближе никак не решались. В то же время сам человек то и дело бросался на четвереньках то в одну, то в другую сторону, что заставляло зевак в страхе потупиться.
Единственным, кто не желал отступать, был хозяин забегаловки. Как раз наоборот - он был полон решимости разобраться со странным типом. Тот распугал всех его посетителей, как если бы и в самом деле был бешеным псом. И ни талера, ни полуталера выручки за день! Ещё пара таких дней, и забегаловку, и так едва дышавшую под гнетом податей и конкуренции, пришлось бы закрывать. Злости хозяину заведения добавлял и тот факт, что теперь он и сам оказался в центре внимания. Прохожие смеялись и показывали на него пальцами: как этому торговцу удастся совладать с сумасшедшим?
А в том, что тип на четвереньках - форменный псих, ни у кого сомнений не вызывало. Особенно после того, как он снял штаны у всех на виду, и, присев у стены забегаловки, начал испражняться прямиком на мостовую.
После этого хозяин забегаловки решил больше не увещевать сумасшедшего, а незамедлительно исполнить свою угрозу и пустить наконец, ведро в дело. По-прежнему стоя на крыльце, он размахнулся и выплеснул помои по широкой дуге, целя в сумасшедшего. Ему казалось, что потоки грязной, дурно пахнущей воды приведут сумасшедшего в чувство. Однако последний оказался куда проворнее, чем выглядело вначале. Он отскочил в сторону, по-собачьи залаял, а затем перевернулся на спину и захохотал.
Только сейчас хозяин забегаловки понял, почему сумасшедший смеётся. В последний момент, когда тот отскакивал в сторону, на его месте появилась пара милиционеров. Разумеется, потоки грязной воды окатили обоих.
На мгновение милиционеры застыли. Грязная вода стекала с них потоками, заливая мундиры: черное на сером. В этот момент хозяин забегаловки осознал весь ужас произошедшего, ведь одежда милиционеров была серой. Впрочем, именно, что была: в считанные секунды мундиры обоих стражей потемнели от влаги. Рукава обвисли, перевязи и ленты, которыми крепились ножны клинков, прилипли друг к другу, а бахрома на эполетах стала похожа на переваренные макароны.
Но печальнее всего были выражения лиц обоих. Они выглядели так, будто вот-вот сгорят от стыда. Эта сцена была ещё мучительнее оттого, что непосредственный виновник происшествия - сумасшедший, вообразивший себя псом, продолжал хохотать, все так же лёжа на спине. На мгновение показалось, что милиционеры обратят свой гнев не него, ведь в Ахероне никто не мог позволить себе насмехаться над служителями закона… Однако те и не подумали обратить на дурачка внимания. Весь их стыд мгновенно улетучился, когда они поняли, что смеётся не только городской сумасшедший, но и другие зеваки. Кое-то показывал на «серых» пальцами, кто-то принялся кривляться, делая вид, что отряхивает стекающую с него жижу.
А грязная жижа и вправду стекала со стражей; у обоих под ногами образовались приличных размеров лужи. Аромат от них шёл соответствующий. Кажется, в нем в неповторимых пропорциях смешались десятки отвратительнейших запахов: хозяин забегаловки потрудился, стараясь, чтобы нарушитель спокойствия запомнил сей момент как можно лучше.
Отбросив ведро, хозяин забегаловки попытался скрыться внутри заведения, но мгновенно пришедшие в себя служители закона влетели на крыльцо и заломили ему руки. Кажется, в этот момент большинство присутствующих стали осознавать, что веселье закончилось. Они позволили себе потешаться над стражами, поэтому легко могли бы оказаться следующими. Очень быстро толпа на площади поредела.
- Гав! Гав!
Изображавший собаку дурачок перестал смеяться и сел. Взгляд его стал вполне осмысленным.
Никем не тронутый, он смотрел, как милиционеры уводят прочь того человека. С них все ещё стекала вонючая вода. Хозяин забегаловки, которому заломили руки высоко за спину, стонал и рыдал от боли.
- Гав, - добавил сумасшедший, но на него никто не обратил внимания.
Он поднялся и прошествовал по лестнице в забегаловку.
Войдя внутрь, огляделся. Посетителей не было. В одном несчастный мужичонка был прав: городской дурачок, изображавший бешеную собаку, действительно распугал всех его клиентов.
Новоявленный посетитель устроился за одним из столиков, где осталась тарелка с недоеденной кем-то яичницей и беконом. Взял со стола салфетку и заткнул за ворот. Вторую постелил на коленях. Затем взял в руки обтянутый тонкой полупрозрачной кожицей хребет, лежавший на тарелке. Потянул, освобождая кости и хрящи. Кожицу, оставшуюся в одной руке, отложил в сторону. Теперь в его руке был костяной остов, напоминающий букву «Г». Внутри кости были полыми. Если повернуть их, прямо в лицо смотрело ровное черное отверстие, где когда-то находился костный мозг. Это новоявленное «нечто» человек тоже отложил в сторону.
Дурацкая улыбка паяца, с которой он становился на четвереньки и лаял, вернулась, когда человек клал в рот мелкие мясные кусочки с тарелки. С задумчивым видом он обсосал один, второй, затем положил две крохотные косточки на край тарелки.
Затем человек потянулся к салатнице. Там, в темно-красном бульоне плавали небольшие хрящики, по виду напоминающие запятые. Их человек достал большой ложкой, отряхнул, из-за чего капли соуса полетели на белоснежную скатерть и тоже выложил рядом.
Наконец, все было готово. Новоявленный посетитель взял хребет, присоединил к нему две «запятые» - верху и снизу, так что получилось очень похоже на оружие - рукоятка в руке, ствол - перпендикулярно сжатому кулаку, - «запятые» - взводной крючок и курок. После этого человек взял «фалангу» и вставил её в отверстие под «курком».
В хребте щёлкнуло. Звук был точно таким же, с которым разгибаются старческие колени.
Человек улыбнулся.
***
Хозяин не вернулся ни на следующий день, ни позже. Не объявился он и через неделю. Постепенно забегаловку разграбили. Поначалу мелкие воришки пробирались внутрь осторожными, тайными вылазками. Брали в основном продукты. Однако вскоре народ осмелел. Поняв, что хозяин не вернётся, сквозь главный ход хлынули обычные обыватели. Выносили все, от посуды до мебели. Кто-то даже снял доски с пола, а затем - и со стен. В итоге нетронутым остался лишь потолок, но и он - ненадолго. Все это время человек, изображавший собаку, сидел у входа и наблюдал, как мародёры курсируют туда-сюда, поодиночке и мелкими группами.
На этот раз его «троном» стала старая бочка, которая была настолько гнилой, что украсть её никому не пришло бы в голову. Целыми днями он восседал на ней верхом, а вечерами, когда солнце заходило и становилось прохладно или когда шёл дождь, которые в Ахероне не были редкостью, забирался внутрь из-за чего получил прозвище «Затычка».
На самом деле его звали Дарваз, и в прошлом он был весьма уважаемым человеком. Впрочем, даже в его неомрачённом странностями прошлом можно было найти несколько темных пятен.
Пожалуй, даже сам Затычка не знал, что значило разыгранное им представление. Просто в какой-то момент хозяин забегаловки обратил на посетителя в лохмотьях внимание и выставил наружу.
Обычно Дарваза прогоняли от таких заведений, но большинство хозяев были куда более благосклонны. Некоторые даже давали объедки или позволяли напиться из поилки для самоходов. Большинство не желали прикасаться к Затычке, не говоря уж о том, чтоб запачкать руки насилием. Этот же тип оказался не таким щепетильным. В понедельник он выгнал Дарваза пинками, во вторник ударил ручкой метлы, а в среду, видя, как Затычка катит к его заведению свою бочку, набросился на него с кулаками. Впрочем, избиения не вышло. В последний момент хозяин забегаловки передумал, плюнул в сторону Дарваза, приговаривая что-то про «безродного пса» и «шелудивую шавку», на что Затычка тот же ответил громким «гав!», чем вызвал смех у прохожих.
В четверг он бегал по улице вокруг и громко лаял…
В конце концов кто-то сжёг забегаловку. Это было удивительно вдвойне, поскольку казалось, что внутри уже нечему гореть. Пострадала и бочка Дарваза. Один её бок почернел и обуглился, из-за чего и так ветхая посудина стала разваливаться прямо на глазах.
- Ничего, - сказал сам себе Затычка, - найдём новую.
И, улыбаясь хмурой толпе, отправился на поиски нового дома.
2. Правление костей
Когда-то Дарваз был видным философом. По крайней мере здесь, в Ахероне. Однако его карьера в университете давно закончилась. Неверно выбранная сторона - и вот последствия. И все дело в том, что - опрометчиво или нет, - Дарваз публично выступил против власти костоправов. Костоправы были биомеханиками. Свидетелями плоти, наследниками идей кураторов, этих алхимиков крови. Их побаивались и уважали, а если и осмеливались критиковать - то осторожно и тайком. Все, за исключением Дарваза. Он, напротив, публично выступил против растущего влияния биомехаников, за что лишился работы, а позже - и дома.
Глубокое знание философии пригодилось и здесь. Дарваз зарабатывал на жизнь, ведя диспуты. Поначалу это были диалоги с незнакомцами, решившими испытать себя в остроте мысли. Почти все из них уходили недовольными: Дарваз был не только выдающимся мыслителем, но и отличным оратором. Вскоре диспуты начали становиться все более публичными. Собиралась небольшая толпа, внимавшая аргументам в бесконечных спорах о религии, философии, эстетике и даже кулинарии.
Вскоре выступления Дарваза стали собирать настоящие толпы - из желающих посмотреть на состязание умов, а то и поучаствовать в одном из них. Правда, с каждым разом таких охотников становилось все меньше - острый язык Дарваза разрушил не одну репутацию.
Иногда, когда желающих послушать и пофилософствовать не находилось, он взбирался на бочку и стоя на ней как на постаменте, начинал проповедовать. Справедливости ради стоит сказать, что его упражнения в диспутах привлекали гораздо больше слушателей, чем попытки ораторствовать. Горожане обходили крикуна стороной, а те, что все-таки останавливались послушать раскрасневшегося типа в лохмотьях, быстро понимали, с кем на самом деле имеют дело. Были и такие, кто тут же обращался в городскую милицию. Дескать, кто-то разводит на площади крамольные речи. Однако представители властей быстро махнули на происходящее рукой. Кому интересно, что и кто там вещает? С другой стороны, решили они, призывы к низвержению костоправов будут привлекать противников существующего порядка. Точно так же, как мошкара летит на свет, и собирается под лампой… однажды достаточно расторопный хозяин может прихлопнуть всех одним махом.
Впрочем, то, что городская милиция не обращала на Дарваза никакого внимания, скорее подрывало его авторитет.
И только сам оратор, подозревающий, что за ним следят днём и ночью, знал цену этому своему спокойствию. Так или иначе, костоправы уже лишили его всего.
- Разве так называемая «истинная Биомеханика» - на самом деле «истинная»? - вопрошал он, стоя на бочке, - Разве не гибнут на обочинах дорог и в уличных канавах десятки самоходов, спинномозговых велосипедов, тазовозок? Разве не разрушаются, но так и не могут умереть многочисленные предметы быта, на протяжении последних трех сотен лет превращаемые костоправами из бездушных предметов в живые, дышащие создания…
И все в таком духе.
Повозки выращивали из костей, хрящей, кожи. Движущиеся детали смазывали жиром, а функции управления брала на себя сложная нервная система. Самоходы могли служить десятилетиями, старея вместе со своими хозяевами. Нередко они переживали владельцев, и тогда они оказывались брошены в гаражах, на свалках или просто на обочинах дорог. Все ещё живые, функционирующие, они медленно угасали, но при этом оставались в сознании.
С велоспинами было ещё сложнее. Их было много, стоили они дёшево, и поэтому люди просто выбрасывали старый велоспин, чтобы купить новый.
Постепенно этих органических средств передвижения, и в самом деле напоминающих смесь позвоночника и двухколёсного велосипеда, стало настолько много, что городские власти вынуждены были организовать специальные команды по сбору брошенных аппаратов. Их отвозили за границы города на одну из свалок. Однако в последнее время все чаще звучали призывы уничтожать брошенные самоходы и велоспины.
***
За его спиной чернели руины забегаловки, щедро политые прошедшим накануне дождём. Ходили слухи, что её хозяина отправили в шахты Басина. Думая об этом, Дарваз пришёл к выводу, что так даже лучше. В любом случае тому человеку некуда было возвращаться. А может, он стал бы очередным «философом из бочки», как он сам? Нет, невозможно.
Обычно его бдения длились с утра и до обеда или с позднего вечера и до полуночи, когда центр города становился необычайно оживлённым. В былые времена он заказал бы напиток, взял булочку с ветчиной и стал бы наблюдать за движением самоходов и громыхал (которым, вообще-то не разрешалось передвигаться по улицам рядом с гражданскими повозками, а только по специальным дорогам, предназначенным для тяжёлого транспорта, но всем было плевать).
Неподалёку на обочине велоспинной дорожки какой-нибудь студент стал бы чинить свой транспорт: мазать жиром уставшие хрящи или орудовать шомполом в полости позвоночного столба. Дарваз подошёл бы сказать, что именно он делает не так: ведь, здесь был нужен не голый шомпол, а щётка на длинной рукояти. Возможно, раньше тот студент даже послушал бы его.
Теперь же, скорее всего, его погнали бы прочь. Какой-нибудь велоспинник съехал бы с дорожки, чтобы напугать растрёпанного старика, а то и вовсе толкнул бы незадачливого пройдоху ногой. Да и на бутылочку с напитком Дарваз вряд ли наскрёб бы. Полуталеры не сыплются из горла как старческие харчки, подумал философ, и эта мысль показалась ему настолько смешной, что он принялся хохотать, сидя на свой бочке.
Прохожие обходили его стороной.
- Эй, враль-перевертыш! - выкрикнул один.
- Тьфу, чтоб тебя, - отозвался Затычка.
Теперь он знал, что, если смотреть на мир слишком упорно, тот перестаёт быть суетливым, лишённым смысла местом. Даже его собственная никчёмность казалась Дарвазу чем-то возвышенным и даже… правильным. А, может, и необходимым.
Он целыми днями разглядывал далёкий шпиль Курсора - цитадели костоправов. Когда-то он был символом могущества алхимиков крови, но те времена давно прошли. Теперь цитадель служила противоположной цели - быть напоминанием, что все в жизни скоротечно, и ничье могущество не вечно.
В отличие от кураторов, которые господствовали после Разрушения двести-триста лет назад, костоправы, возвышение которых началось не так давно - около сотни лет тому, в эпоху Ранней биомеханики, не стремились к публичности. Напротив, они спрятали свои фабрики глубоко под землёй, а первые свои эксперименты и вовсе осуществляли в тайне.
Если кураторы работали с мёртвой плотью, выкачивая из мертвецов кровь, чтобы впоследствии превратить её в эссенцию памяти - жидкость, способную хранить воспоминания, то костоправы обращались к плоти живой. Сращивая один организм с другим, меняя местами органы, прививая конечности, они добились того, что живая плоть стала не только материалом в их руках, но и инструментом.
Именно это больше всего настораживало. И не в последнюю очередь потому, что биомеханизмов, созданных костоправами, стало слишком много. Фабрики, которые так и не вышли на поверхность, теперь работали сами по себе, выращивая все более чудесные творения из кожи, плоти, хрящей и костей. Их называли «темными фабриками», и они действительно работали в полной темноте, ведь биомеханизмам, собирающим себе подобных, не требовался свет или, если на то пошло, воздух или вода. Как не требовался им сон. Именно поэтому фабрики никогда не останавливались, а рабочие смены в них длились бесконечно.
Вот где пора задуматься над извечным парадоксом: что было раньше - курица или яйцо? Или в данном случае - как дошло до того, что биомеханизмы воспроизводят сами себя как змея, кусающая себя за хвост в вечном цикле движения и превращения…
Дарваз всё ещё сидел на своей бочке в центре города: по правую руку - торговые кварталы; по левую - дом промышленников с его богатой лепниной и настолько изящными балкончиками, что, казалось, они готовы рухнуть под собственным весом; впереди - улица для самоходов… когда в небе неожиданно возникла точка.
Она быстро увеличилась в размерах, приближаясь. Поначалу Дарваз решил, что над его головой один из ветрокрылов. Вблизи этот аппарат напоминал крылья летучей мыши, соединённые с парой костей. Однако так высоко они не поднимались. Возможно, этот экземпляр был совсем крохотным, а может, это зрение подводило Дарваза? Впрочем, даже самому себе он не любил признаваться в том, что стареет.
Между тем объект приближался. Затычка прищурился и приложил руку козырьком ко лбу, глядя вверх. У прохожих его поведение давно перестало вызывать удивление - мало ли что разглядывал одинокий чудак, живущий в бочке из-под солений. Поэтому никто не поднял голову и не посмотрел в небо. Однако если бы это все же случилось, и нашёлся кто-то столь же интересующийся происходящим, то, подняв взгляд, он увидел бы спускающегося с небес ангела.
- Хо-хо-хо, - заухал Затычка, - Хо!
Фигура ангела быстро обретала очертания. Спустя несколько мгновений Дарваз понял, что крылатый летит прямо на него.
Нет, - не летит - падает!
Наверняка сказать было сложно, однако Затычка почему-то был уверен: столкновение неизбежно.
Вот оно! Значит, костоправы все-таки решили избавиться от него и додумались сделать это таким хитроумным способом! Ведь что может быть достовернее смерти от несчастного случая? А если он произойдёт на перекрёстке главных улиц, на виду у всех - кто усомнится в его случайности? Даже если смерть Затычки будет очевидно подстроена - то как это доказать?
- Хо-хо, - повторил Дарваз.
Внезапно его философский мозг утратил все концепции, теории, аргументы споров и диспутов. Да что там - философ забыл, как говорить.
- Хо-хо, - только и мог он повторять, предчувствуя, как тело ангела вот-вот врежется в его собственное.
Хотя ангелы в большинстве своём и не выделялись физическими данными, столкновение с одним из них на полной скорости будет равносильно удару о бетонную стену. Это наверняка прикончит Затычку, не оставив и мокрого места. Возможно, после него останутся бочка и пара-тройка обломков костей и зубов - вполне достаточно для того, чтобы написать надгробную табличку: «здесь жил и работал великий философ Дарваз, прозываемый Затычкой…»
Расстояние между Дарвазом и пикирующим ангелом сократилось настолько, что стал виден гигантский размах крыльев летуна. Он и в самом деле превосходил косую сажень. На мгновение Дарваз представил себя под сенью гигантского зонтика… Однако времени больше не было. Спустя долю секунды ангел должен был врезаться в него… Дарваз зажмурился.
Ничего не произошло. Только лицо обдало неизвестно откуда взявшимся ветерком.
Может, ангел промахнулся? Упал рядом и погиб, не захватив с собой мятежного философа? В таком случае вывод напрашивался сам собой: организовавшие все это костоправы никуда не годятся, раз не могут прихлопнуть жалкую муху (а в их глазах Дарваз наверняка был мухой или другим, ещё более ничтожным насекомым - например, тараканом или комаром).
Нет, удача с промахом ангела тоже была подстроена. Костоправы не промахиваются. Костоправы никогда не ошибаются.
Затычка открыл глаза. Первое, что он увидел - никакого кровавого пятна рядом. Ангел не рухнул в облаке перьев и не разбился о мостовую. Наоборот, он стоял рядом, целый и невредимый, сложив руки на груди, и улыбался.




