ОРГИИ ПОРУЧИКА | «Постель Российской Империи»

Новелла из цикла «Постель Российской Империи»

На четвёртый вечер метели в чистой половине Волчьей Станции остались трое. Отец Филарет за перегородкой уже спал. Купец ушёл к ямщикам — там жарче и водка дешевле. Аграфена Михайловна принесла колоду, штоф и три мутные рюмки, поставила на стол и вышла, притворив дверь плотнее, чем нужно.

Колода была станционная, засаленная, с отогнутым углом у дамы пик. Князь Аркадий Николаевич Репнин, тридцати пяти лет, перетасовал её коротко, по-полковому, и пододвинул снимать Илье Савельевичу Черкасскому — зажиточному помещику из Тульской губернии. Поручик Семён Алексеевич Ржевский, двадцати семи, сидел против них, расстегнув ворот мундира, и крутил пустую цепочку на жилете — часов на ней не было.

Играли в преферанс по маленькой. За окном тот же снег, что и вчера, и позавчера, и третьего дня: тракта между Москвой и Нижним Новгородом как будто и не было.

— Шесть пик, — сказал Репнин.

Черкасский снёс и хмыкнул в усы.

— Вчера, поручик, вы нам про четырёх девок начали рассказ — да поперхнулись на полуслове. Теперь поп спит, барышень рядом нет. Давайте, не скромничайте.

Ржевский осклабился и сбросил семёрку.

— Дык я и не скромничаю, Илья Савельевич. Я ждал компании. При бабах и при рясе такое обычно не сказываю — язык засыхает. А при двух старых солдатах — самое то. Князь, вы ж тоже не в монастыре служили?

Репнин не оторвал глаз от карт.

— Служил. Только не тяните: семь без козыря заказаны, вистовать надо, а не слушать полковые сказки.

Ржевский отпил, крякнул и заговорил уже не торопясь — так, как говорят, когда карта плохая, а слушатели никуда не денутся.

— Так вот. Не в Могилёве это было, вру — язык занёс. Под Смоленском. Ельня. Постой, осень пятьдесят девятого. Полку жалованье выдали, лошади отъелись на дармовом овсе, а нам девать себя было решительно некуда — хоть волком вой от скуки, хоть самого коменданта грызи. Из развлечений только дешёвый кабак да бабы. Но в уездном дворянском собрании — купчихи, две дочки исправника, да дворянские барышни, от которых мамаши не отходят ни на шаг: на мазурку вызови — на другой день сваты. А нам такого счастья даром не надобно. Ну, четверо эскадронных — ротмистр, штабс-ротмистр, корнет да я — и снарядились. Не к барышням — а за острог, в дом весёлого разврата: там за двугривенный сразу ясно, кто ты и зачем пришёл. Без добродетели и без вранья.

Публичный дом стоял в два света, с красным фонарём над калиткой. Хозяйка — Софья Львовна, лет под сорок, вдова прапорщика, француженка по вывеске, орловская по выговору. Держала семь девок, все на общих правах, но мне из них глянулись лишь четыре — самые смазливые и на выдумку падкие. Все на жёлтом билете, все у врачебно-полицейского комитета на учёте. Лет — от двадцати до двадцати четырёх, как у всего этого промысла. Старше Софья Львовна не держала: говорит, норов появляется.

Старшую из четырёх на самом деле звали Дашкой, а величали Лукрецией — у Софьи Львовны заведено было девкам кличку позвончее давать, для форса. Двадцать четыре. Грудь высокая, тяжёлая, соски крупные, всегда наружу проступали сквозь кисею. С родинкой у левого уха, голос низкий — в доме давно, билет третий год. Вторая — Жоржетта, двадцать три, рыжая, смешливая. Третья — Генриетта, двадцать два, тихая, бёдра широкие, крепкие. Младшая — Фроська, без прозвания, ровно двадцать, ноги от ушей, мордашка смазливая.

— Так вот, господа, нас тогда пришло всего четверо. Шампанское было — не Рёдерер, а то, что Софья Львовна выдаёт за французское, лишь бы пробка хлопнула. Выпили сразу в прихожей, стоя ещё в шинелях: в зале топили так, что мундир лип к спине.

Тут наш ротмистр, уже хмельной, и завёл разговор о непорядке: солдат месяц строят, а баб распускают без строю вовсе, — вот бы, говорит, и им смотр учинить, как на плацу. Софья Львовна только руками всплеснула, будто давно ждала этой команды, и подхватила: умница, ваш-благородие, беспорядка не терплю, девки застоялись без учений, — сейчас я вам роту построю. И кликнула в зал уже не «девоньки», а как на развод. Вышли все семь. Свечи на стенных бра оплывали, в зале было тепло по-гостиному, душно от тесноты и дешёвых духов. На щеках у девок сразу выступил румянец.

Ротмистр встал перед ними, как перед ротой, скомандовал равняться да смирно стоять — и, посмеиваясь, потребовал, чтобы груди в одну линию. Девки, хохоча, вытянулись кто как умел. Лукреция — по-настоящему: плечи назад, кисея натянулась так, что тёмные ореолы сосков проступили ровно, как две печати. Ротмистр пошёл вдоль строя и «правил стойку» ладонью: кому огладил бедро, кому провёл ребром ладони под грудью. Когда дошёл до Лукреции, задержался, пальцем поддел кисею прямо на соске — ткань зацепилась, натянулась и соскочила с сухим щелчком, будто взвели курок, — и присвистнул: амуниция на месте, и, кажется, уже заряжена.

Жоржетта выпятила бедро ему под ладонь нарочно и отозвалась, что у неё-то заряжено всегда — хоть сейчас в атаку. Он хлопнул её по крутому заду и оставил ладонь лежать. Она крутанула бёдрами.

Тут он велел провести перекличку — по имени да по летам. Лукреция — двадцать четыре; Жоржетта — двадцать три, сразу облизывала губу; Генриетта, двадцать два, хихикнула в ладонь, а когда ротмистр скользнул пальцем ей между бёдер, не отшатнулась — подалась на палец, тихо, всем весом. Фроська, двадцать, только покраснела до шеи и не знала, куда деть руки.

— Таким манером я и узнал всем возраст разом, Илья Савельевич. Полковой писарь позавидовал бы, — пояснил Ржевский, отпивая из рюмки, чтобы промочить горло.

Так вот, опосля ротмистр скомандовал «вольно» — и велел раздеваться сверху, медленно. Лукреция сняла кисею, будто снимает перчатку; ткань поползла, зацепилась, повисла — и упала к ногам. Голую кожу тут же обдало теплом зала, грудь качнулась и замерла — плечи она так и не свела. Жоржетта стянула своё через голову разом, рыжие волосы встали дыбом, веснушки сыпались от ключиц вниз — будто им никакого приличия и не писано. Генриетта возилась с завязками дольше всех — и знала, что делает: пока развязывала, все глядели только туда. Фроська замешкалась, прикрылась локтем — и всё-таки сняла; оставила одну юбку до колен.

В зале стало тихо. Слышно было, как кто-то из наших нетерпеливо сглотнул. Как капнула стеарином свеча. И ещё — как у самой Фроськи дрожь колотилась в горле, в том сорванном дыхании, что вырывается, когда стыд и любопытство тянут в разные стороны.

Тут бы ротмистру крикнуть «заряжай» — и дело кончилось бы по-солдатски, грубо и скоро. Ан нет. Софья Львовна, видя, что господ несёт, вынесла из прихожей шляпу — не свою, нашу, с околышем. Карандаш — в руке, другой за ухом, на подносе бумажки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.