Пес Империи

Глава 1. Тень и Трон

Империя Франца Великого не просто стояла – она давила своим существованием. Она дышала камнем, перемолотым в пыль костями покоренных народов, и сталью, закаленной в пламени бесчисленных войн. Ее шпили, подобно копьям, впивались в бледное, безразличное небо, а улицы городов были прямы, как стрелы, вымощенные булыжником, утоптанным миллионами ног солдат, торговцев и рабов. Это был организм, чье единственное предназначение заключалось в росте. Ненасытном, хищном росте. Он пожирал окраинные королевства и земли одичалых варваров, перемалывая их в прах и песок для своих бесконечных дорог. Магия, редкая и капризная сила, служила здесь тем же целям, что таран или катапульта – всего лишь еще одним бездушным инструментом в арсенале короны. Пять столпов магической мощи, разбросанные по континенту, были живыми крепостями; их равновесие оставалось таким же хрупким, как и нынешний мир, и столь же иллюзорным.

В сердце этого каменного чудовища, в тронном зале, где в воздухе висел запах ладана, холодного камня и старой, въевшейся в плиты крови, на резном обсидиановом троне восседал его создатель и повелитель – император Франц. Время и непосильное бремя власти согнули его некогда могучую спину, прочертили на лице морщины, подобные картам былых кампаний. Но глаза, холодные и ясные, все так же видели дальше и глубже, чем кому-либо могло казаться. Они видели не людей, а ресурсы; не семьи, а династии; не любовь, а лояльность и страх.

И в этих глазах, как и всегда, отражалась та самая тень. Неподвижная, застывшая в ожидании, словно выточенная из темного, отполированного временем дерева статуя. Вернер. Его тень. Его клинок. Его воля, облеченная в плоть. В потертом, лишенном каких-либо гербов или украшений черном дублете, с парой изящных, почти невесомых кинжалов за поясом, он был частью интерьера – деталью, неотделимой от самого трона, от самой сути власти. Его дыхание было почти неслышным, взгляд, устремленный в пространство перед собой, ничего не выражал и видел все. Двадцать лет. Войны, заговоры, пиры и чума – все это прошло сквозь него, не оставив ничего, кроме шрамов на коже и абсолютной, выжженной дотла преданности в душе. Ему не нужен был трон, богатство или слава. Ему был нужен лишь кивок головы, короткое, сухое «хорошо», сказанное этим старым, уставшим от власти голосом. Это был воздух, которым он дышал. Единственный смысл, данный ему тем, кто когда-то подобрал нищего сироту с замерзших, отчаявшихся улиц.

И сейчас, пока советники и придворные шептались, а наследники, стоявшие по правую руку от трона, метали друг на друга взгляды, полные скрытых смыслов и отравленных надежд, Вернер был готов. Всегда готов. Готов на все.

Император Франц поднялся с трона. Его движение было неспешным, властным, отточенным десятилетиями абсолютной власти, и каждый звук в зале замер в немом, почти животном ожидании. Даже тень Вернера чуть сдвинулась, готовая в любой миг превратиться из статуи в щит, в смерть, приходящую по первому зову.

«Мои сыновья. Моя дочь.» Голос Франца, хриплый от лет и бессонных ночей, разрезал тишину, как тупой нож режет жилы. «Империя – это не дар. Это бремя, выкованное в бою и омытое кровью. Я не оставлю вам спокойное наследство. Я оставлю вам испытание.»

Он обвел взглядом четверых наследников, и в его глазах не было и тени отеческой нежности – был лишь холодный, безжалостный расчет полководца, оценивающего ресурсы перед решающей битвой.

«Королевство Тиллиан – заноза в теле империи. Гниющая, опасная заноза. Оно должно пасть. Трон под этим черным обсидианом достанется тому из вас, кто возьмет Тиллиан первым. Кто сделает это с наименьшими потерями для наших легионов. Каждый из вас получит под свое начало армию. Равную по силе. Ограниченную в золоте. Используйте свой ум, свою хитрость, свою жестокость. Я хочу видеть, кто из вас достоин.»

В зале повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, свистящим дыханием Франца. Воздух стал густым от амбиций и страха.

Георг, старший, сжал рукоять меча так, что кожа на перчатке затрещала. В его глазах вспыхнул огонь предвкушения, дикий и радостный. Война – это его стихия. Жестокость – его родной язык. Наконец-то! Поля сражений, а не эти душные залы интриг. Я сломлю их своей силой, как ломаю всех. Трон будет моим по праву сильнейшего.

Филлио, средний, сохранял маску почтительного внимания, но уголки его тонких губ дрогнули в едва заметной, хищной улыбке. Он уже видел не поля сражений, залитые кровью, а дворцы Тиллиана, опутанные незримой паутиной его интриг. Равные армии? Как наивно. Побеждает не армия, побеждает информация. Их король уже почти в моих сетях. Они даже не поймут, как предали сами себя.

Аннабет побледнела, ее прекрасные, тонкие пальцы сплелись в немом, беспомощном ужасе. Для ее творческой, мирной души, воспитанной на балладах о рыцарской чести, приказ отца прозвучал как смертный приговор тысячам, отданный ради прихоти. Зачем? Отец, зачем эта бойня? Мы же не варвары… мы могли бы договориться, найти общий язык…

Филипп, младший, загорелся. Его взгляд устремился вдаль, словно он уже видел, как его рождающаяся, необузданная магия сокрушает стены вражеских крепостей. Академия магии казалась ему детской игрой по сравнению с этой возможностью доказать свою мощь. Архимаг Тиллиана… Они увидят! Увидят, на что способен я, а не эти грубые солдафоны! Моя магия откроет мне путь к трону!

Император медленно повернулся, и его взгляд, тяжелый и пронзительный, упал на неподвижную фигуру за троном.

«Вернер.»

Тень ожила, сделав один бесшумный, стелющийся шаг вперед, выходя из мрака в свет факелов. Его глаза, пустые и ясные, как горное озеро, были прикованы к лицу господина.

«Ты пойдешь с ними. Будешь моими глазами и моей рукой. Ты не будешь вмешиваться в их тактику. Но если кто-то из них… предаст замысел этого испытания… если поставит свои амбиции выше интересов Империи в этом походе… ты примешь решение. Единственно верное.»

Приказ был отдан. Не было нужды в пояснениях. «Единственно верное» решение для Вернера всегда означало одно – смерть. Он склонил голову ровно настолько, чтобы это означало безоговорочное согласие. Ему не было дела до распрей наследников, до их страхов и надежд. Его мир сузился до воли одного человека. Он снова стал тенью, но теперь – тенью, которой предстояло пасть на четыре армии, на четыре амбиции, на четыре возможных, но таких хрупких будущих Империи.

Тронный зал опустел, остались лишь они двое: старый, уставший император и его безмолвная тень. Эхо шагов наследников затихло в коридорах, унося с собой тревожную, гудитую энергию амбиций и страха. Франц медленно, с тихим стоном опустился на трон, его костлявые, покрытые старческими пятнами пальцы сжали подлокотники с такой силой, что побелели костяшки.

«Вернер. Подойди.»

Тень отделилась от стены и бесшумно предстала перед троном, став на одно колено. Голова была склонена, взгляд устремлен в каменную кладку пола, которую он знал лучше, чем линии на своей ладони.

«Ты слышал мое решение для них. Теперь выслушай мое решение для себя.» Голос императора стал тише, но от этого лишь обрел металлическую, смертоносную остроту. «Мне безразлично, как это произойдет. Они могут объединяться, плести интриги и резать глотки друг другу. Могут даже не выполнить задачу. Но есть условие, которое должно быть исполнено. Непоколебимо.»

Он сделал паузу, давая каждому слову прочный, неоспоримый вес.

«Аннабет должна выжить. Она не воин, ее красота и кротость – товар, который я обменяю на союз с Западными королевствами. Ее ждет прекрасная, выгодная партия. Она будет жива. И невредима. Понял?»

Вернер не поднял головы, но его спина, всегда прямая, стала еще прямее, если это было возможно.

«Так точно.» Два слова. Кристальная ясность.

«А что до моих сыновей…» Франц откинулся на спинку трона, и в его глазах мелькнула усталая, почти скучающая жестокость. «Пусть дерутся, как пауки в банке. Пусть докажут, кто сильнее, хитрее, безжалостнее. Но в живых останется лишь один. Только один. Остальные… должны уйти. Естественным путем в бою. Или нет. Мне все равно. Ты понял, Вернер? Лишь один.»

Воздух в зале застыл, стал ледяным. Приказ был чудовищным по своей сути и абсолютно ясным по форме. Император собственноручно, холодно и расчетливо приговаривал троих своих сыновей к смерти руками четвертого, а своего самого верного пса делал орудием и верховным судьей в этой братоубийственной войне.

Вернер поднял голову. Его глаза, пустые и ясные, встретились с взглядом императора. В них не было ни ужаса, ни сомнения, ни жалости. Лишь абсолютная, всепоглощающая готовность.

«Понял, Ваше Величество. Аннабет жива. Сын – один. Ваша воля будет исполнена.»

Он склонил голову снова, завершая аудиенцию. Никаких вопросов, никаких просьб о пояснениях. Он был инструментом. Молотом, который разобьет три сосуда, чтобы остался один, самый прочный. И он уже видел в уме поле грядущей битвы – не с тиллианцами, а внутри самой имперской семьи. Его тень должна была упасть не только на врагов, но и на наследников его господина, отбрасывая длинные, корчащиеся тени на стены их шатров.

Глава 2. Кровавый Мешок

Взгляд Франца, отягощенный грузом лет и невыносимой тяжестью власти, зацепился за знакомое, почти ритуальное движение. Вернер достал из потайного кармана маленький хрустальный пузырек, извлек одну таблетку, мерцающую тусклым, больным перламутром, и сухим, отработанным движением проглотил ее. Воздух вокруг телохранителя на мгновение дрогнул, словно от скрывшейся ряби на воде, и вновь обрел незыблемость. Лекарство. Подавитель маны. Приказ, отданный давным-давно, в тот миг, когда Франц с леденящим душу восторгом осознал, что нашел не просто преданного воина, а нечто несравненно более ценное, странное и пугающее.

Вид этой таблетки, этого ежедневного, добровольного отрицания самой сути Вернера, отбросил сознание императора на два десятка лет назад. В зловонную, промозглую яму на задворках старой столицы, которую солдаты в мрачной шутке нарекли «Кровавым мешком». Туда сбрасывали трупы после уличных стычек, предателей и тех, о ком предпочли забыть навсегда. Франц, тогда еще молодой, но уже безжалостный, словно голодный волк, полководец, инспектировал город после подавления очередного, ничтожного мятежа. Он шел по краю этой ямы, почти рефлекторно вглядываясь вниз, в груду искалеченных, тронутых разложением тел, и вдруг заметил движение. Не шевеление крыс, а нечто иное.

Среди мертвецов, в липкой, черной, отвратительно пахнущей грязи, шевелился мальчишка. Лет семи, не больше. Оборванный, исхудавший до синевы, с большими, совершенно пустыми глазами, в которых не было ни страха, ни боли, ни надежды – лишь животная, цепкая, необъяснимая воля к жизни. Но не это привлекло внимание Франца. Мальчик не просто карабкался по трупам. Он исчезал.

На пол-аршина в сторону. На мгновение, на один вздох. И появлялся вновь, чуть ближе к краю ямы. Это было не быстрое движение, а именно кратковременное, противоестественное исчезновение, будто пространство нехотя проглатывало его и выплевывало. Телепортация. В зачаточном, неконтролируемом, диком состоянии, но именно она. В мире, где магия была редкой, капризной и требовала долгих лет обучения, дикарь, выживающий в яме со смертью, инстинктивно делал то, на что были способны лишь величайшие маги.

Солдаты уже навели луки, пальцы легли на тетивы, но Франц жестом, острым, как удар бича, остановил их. Он наблюдал, завороженный и расчетливый одновременно. Мальчик, не обращая на них внимания, снова исчез и появился прямо у их ног, бессильно рухнув в грязь. Его маленькое, грязное тело била дрожь, из носа и ушей текла алая кровь – цена за неосознанное использование могучей, но необузданной силы.

Франц медленно присел на корточки, рассматривая это странное, почти инопланетное существо. Он видел в нем не ребенка, не человека, а артефакт. Уникальный, опасный и потенциально бесценный инструмент.

«Как тебя зовут?» – спросил он, и его голос прозвучал непривычно громко в зловещей тишине этого места.

Мальчик молчал, уставившись на него своими бездонными, пустыми глазами.

«Хочешь есть?»

Никакой реакции, кроме чуть заметного, едва уловимого движения зрачков.

И тогда Франц понял. Этому созданию не нужны были слова, жалость или еда. Ему нужна была цель. Компас в хаосе его бессмысленного существования. Точка опоры.

«Хорошо, – сказал Франц, снимая свой толстый, дорогой черный плащ и накидывая его на дрожащие, покрытые грязью плечи мальчика. Плащ был непомерно велик и укутывал его, как саван. – С этого дня твоя жизнь принадлежит мне. Ты будешь моей тенью. Ты будешь делать только то, что скажу я. И за это ты будешь нужен. Понял?»

И впервые за весь этот странный, сюрреалистичный эпизод в глазах мальчика что-то дрогнуло. Не понимание, не благодарность, не радость. Это было слабое, голодное отражение той самой воли, той самой жажды власти, что горела во взгляде самого Франца. Нужность. Это слово, словно отмычка, открыло что-то наглухо запертое внутри него.

Вернер. Он дал ему это имя позже. А тогда… тогда он просто протянул руку, не боясь испачкаться, и мальчик, не глядя, вложил в нее свою крошечную, холодную и липкую ладонь. Холодную, как сталь, и безжизненную, как камень.

Император очнулся от воспоминаний. Вернер, приняв лекарство, вновь замер в своей позе вечного ожидания; его магия, способная сдвигать миры, была надежно упрятана, закована под слоем алхимии и абсолютной, железной дисциплины. Франц смотрел на него с холодным, безрадостным удовлетворением. Он не подобрал ребенка. Он нашел, откопал и отточил самое совершенное, самое страшное оружие в своей империи. И сейчас это оружие должно было обеспечить будущее, которое он для нее задумал. Будущее, возведенное на крови его собственных сыновей. Цена была чудовищной, но он, Франц, был готов платить. Всегда.

Император протянул Вернеру свернутый в тугой свиток пергамента. Тот был невесом, но тяжесть его содержания, гнет смертных приговоров висел в воздухе, подобно запаху грозы перед кровавой бурей.

«Перед тем как отправиться за детьми, – голос Франца был ровным и сухим, как щепотка пепла, – очисти столицу. Эти имена… они запятнали себя мыслями о мятеже. Сделай так, чтобы их исчезновение стало… назидательной историей для остальных. Чтобы даже шепот о неповиновении отныне казался кощунством.»

Вернер взял свиток. Он не развернул его, не заглянул внутрь. Ему не нужно было знать имена. Ему нужен был приказ. Он коротко, почти незаметно кивнул.

«Так и будет, Ваше Величество.»

Той же ночью столицу империи окутал необъяснимый, леденящий душу, первобытный ужас. Он пришел не с криком и сталью, а с тишиной.

Он начался с барона Лангрена, известного своим несметным богатством и тайными собраниями в подвалах своего роскошного особняка. Его нашли в собственной опочивальне, в огромной кровати, рядом с уснувшей от снотворного женой. Он сидел, прислонившись к резным спинкам, с широко открытыми, остекленевшими от ужаса глазами, в которых навеки застыл немой крик. На его лбу, аккуратно, как официальная печать, лежал маленький, засохший комок грязи. Той самой, зловонной, мерзкой грязи с дна «Кровавого мешка» – места, где когда-то нашли Вернера. Никто, кроме императора, не знал этого символа, но сам факт был красноречивее любых слов: тебя нашли везде. Даже здесь, в твоей самой защищенной, неприступной комнате. Твоя жизнь – пыль, грязь у ног трона.

Затем пришла очередь капитана городской стражи, чьи люди были замешаны в подавлении «мятежа» и слишком громко, в пьяном угаре, возмущались жестокостью. Его обнаружили на посту, у главных, парадных ворот дворца. Он стоял, застыв в идеальной строевой стойке, с безупречно отутюженным мундиром, лицом к площади. И лишь при ближайшем рассмотрении караульные, подошедшие сменить его, с ужасом увидели, что его глаза остекленели, а на шее, скрытая высоким воротником, красовалась тонкая, как паутинка, алая линия пореза. Он был мертв уже несколько часов, простояв так, под носом у всей стражи, немым укором и грозным предупреждением.

Третьей жертвой стал торговец, финансировавший ядовитые памфлеты против налоговой политики короны. Его нашли в его же конторе, среди мешков с золотом, которое он так боготворил. Он сидел за своим богатым письменным столом, а его собственная остро отточенная, дорогая палочка для подсчета монет была с нечеловеческой силой вонзнута ему в горло. На столе перед ним, на чистейшем листе дорогой бумаги, каллиграфическим, безупречным почерком, было выведено одно-единственное слово: «Предатель».

Ужас нарастал с каждым часом, с каждой новой находкой. Не было ни шума, ни борьбы, ни следов. Тень проскальзывала сквозь стены, сквозь бдительную стражу, сквозь самые хитроумные замки и предупредительные чары. Она приходила не как убийца, а как сама Смерть – тихая, неотвратимая, безличная и абсолютно точная. Каждое тело было оставлено с безмолвным, но кричащим от ужаса посланием: Никто не смеет выступать против Императора. Никто. Никто не в безопасности. Никогда.

К утру в городе царила гробовая, давящая тишина. Люди боялись говорить, боялись встречаться взглядами, боялись шептаться даже в собственных домах. Любые сплетни затихли. Даже воздух, казалось, замер, боясь пошевелить пылинки, чтобы не нарушить это мертвое спокойствие.

Вернер вернулся во дворец на рассвете. Он не доложил о выполненном задании. Он просто встал на свое место в тени трона, ожидая, когда император проснется. Его черный дублет был чист, на его руках не было ни капли крови, ни пятнышка грязи. Он лишь молча, почти незаметно кивнул Францу, когда тот вышел в зал для утренних приемов. И в этом кивке было все: приказ исполнен. Послание доставлено. Столица была вычищена. Выжжена дотла.

Теперь можно было отправляться на войну. Войну с королевством Тиллиан и тихую, необъявленную, но куда более страшную войну между наследниками. Вернер был готов к обеим. Он всегда был готов.

Император кивнул в ответ, его старческое, испещренное морщинами лицо не выражало ни волнения, ни сомнений, ни радости. Лишь холодное, удовлетворенное спокойствие.

«Хорошо сделано, Вернер. Чисто. Как всегда.»

Эти слова, произнесенные ровным, сухим, лишенным эмоций тоном, были для Вернера большей наградой, чем любое сокровище, чем вся власть в мире. Они согревали ту ледяную пустоту внутри, что когда-то, давным-давно, возможно, была душой. Он стоял, не двигаясь, ожидая продолжения. Он знал, что приказ, касающийся наследников, – главный. Истинная цель.

«Теперь – к детям, – Франц откинулся на спинку трона, его костлявые пальцы принялись монотонно постукивать по гладкому, холодному обсидиану. – Ты пойдешь за ними. Будешь наблюдать. Но не как страж. Как судья. И как палач.»

Он сделал паузу, давая невысказанному ужасу этого приказа обрести прочный вес.

«Моя воля неизменна. Аннабет должна выжить. Но она должна понять, что мир не состоит из книг и песен. Пусть увидит кровь. Пусть увидит предательство. Пусть заглянет в самую бездну человеческой подлости и поймет истинную цену власти, которую она будет держать своим браком. Но она возвращается сюда живой. Не тронутой душевно – это невозможно, да и не нужно, – но физически невредимой.»

Глаза императора сузились, превратившись в две щелочки, из которых струился ледяной свет.

«А что до сыновей… Ты определишь, кто из них наиболее достоин. Не самый сильный в бою. Не самый хитрый в интригах. А тот, в ком есть всё: и сила, и ум, и воля, и безжалостность, чтобы нести это бремя. Тот, кто больше всего похож на меня. Остальные… умрут. Ты проследишь за этим. Естественная смерть в бою… или нет. Мне всё равно. Но ты убедишься, что только один вернется с победой. Или не вернется вовсе, если окажется недостойным.»

Это был приказ на фильтрацию. На отбор через жестокость и предательство. Вернер должен был не просто убить лишних, но и выбрать, кого оставить. Он должен был заглянуть в самые потаенные уголки душ наследников и найти ту самую искру безжалостности, которую император признавал своей.

Вернер склонил голову. Движение было отточенным и почтительным.

«Ваша воля будет исполнена. Я определю достойного. Аннабет будет жива. Остальные сыновья умрут.»

Никаких вопросов. Никаких просьб о прояснении критериев. Император сказал «похож на меня». Для Вернера этого было более чем достаточно. Он годами, днями и ночами наблюдал за Францем. Он знал эту меру холодной безжалостности, стратегического расчета и железной воли лучше, чем кто-либо другой в Империи.

Развернувшись, Вернер сделал шаг вглубь тени за троном. Воздух сгустился, задрожал, зазвенел незримым напряжением, и его силуэт распался на мириады темных частиц, исчезнув без следа и звука. Он не пошел к воротам, не сел на лошадь. Он просто переместился. Его миссия началась. Он отправился на военную тропу, чтобы стать незримым участником четырех кампаний, судьей, палачом и архитектором судеб в одном лице. Тенью, решающей, кому из принцев крови суждено стать императором, а кому – лечь в холодную, безвестную землю.

Уголок губ Франца дрогнул в подобии усмешки, лишенной всякой теплоты и человечности. Это была усмешка солидарности с тем, что он сам же и создал, и в которой таилась старая, как его корона, горькая зависть. Он позавидовал Вернеру. Не его силе, не его преданности, а той пустоте, что была его сутью. Вернер не знал эмоций. Он просто не понимал их, как не понимают цвета слепые. Францу же пришлось погасить в себе все человеческое, все теплое и живое. Задушить, уничтожить, сжечь на алтаре власти каждую слабость, каждую жалость, каждую привязанность. Это была ежедневная, мучительная, кровавая работа. Вернер же родился для этого, или, вернее, был перерожден в этом аду.

И память, словно проклятие, накатила вновь. Не яма с трупами. Не первый плащ. А первый настоящий, по-настоящему чудовищный приказ. Тому, кто уже прошел четыре года жесточайших, изнурительных тренировок и превратился из дикого зверька в отточенный, смертоносный клинок. Одиннадцатилетний Вернер стоял перед ним – прямой, собранный, с пустыми глазами, в которых отражался только его господин и больше ничего.

Мятежный барон, его семья – молодая, красивая жена, двое сыновей-подростков – были приведены в сырой, темный подвал дворца. Франц хотел проверить предел. Готов ли он на ВСЕ? Не на убийство в бою, в пылу сражения, а на холодную, целенаправленную, осознанную жестокость. На уничтожение невинных.

«Вернер, – сказал он тогда, и его голос прозвучал хлестко и громко в каменной, давящей тишине подвала. – Этот человек мыслил о предательстве. Сначала убей его сыновей. Убедись, что он видит. Понял? Он должен видеть. Потом убей его самого. А после… его жену.»

Он ждал. Ждал малейшего колебания, тени вопроса в этих глазах, дрожи в руках, признака тошноты. Ничего. Абсолютно ничего.

Вернер просто кивнул. «Так точно.»

И он приступил к работе. Методично, без злобы, но и без сожаления, без отвращения. Он не торопился и не медлил. Движения были эффективными, смертоносными, отработанными до автоматизма. Сначала старший сын, потом младший. Барон рыдал, проклинал, умолял, бился в цепях. Вернер не реагировал. Он просто следил, чтобы отец все видел, как и приказано. Потом затих и сам барон, его разум не выдержал. И затем… его жена.

Франц наблюдал, и внутри него что-то сжималось в тугой, ледяной ком. Он видел, как одиннадцатилетний мальчик выполняет чудовищный приказ с холодной, бездушной точностью автомата. Не было ни садизма, ни отвращения, ни смущения, ни любопытства. Была лишь работа. Чистая, безличная работа. И в тот миг Франц испытал не гордость, а первобытный, леденящий душу ужас. Ужас от понимания, с чем он столкнулся. Это не был человек. Это было нечто иное. Идеальное, абсолютное, лишенное совести орудие.

И тогда же пришло и другое понимание – ослепительное в своей ясности, пьянящее в своем ужасе. С этим орудием ему покорится все. Весь мир.

С того дня Империя и впрямь стала расти как на дрожжах. Вернер проскальзывал сквозь стражу в спальни вражеских полководцев и оставлял их задушенными их же шарфами. Он находил ростки гнили в самой империи – коррумпированных чиновников, зарвавшихся аристократов – и срезал их без суда и следствия. Он выполнял любой приказ. Любой. От многосуточных, изощренных пыток, чтобы выведать секреты, до соблазнения доверчивых жен и дочерей врагов, чтобы получить рычаги влияния. Он был тенью, молотом, ядом и соблазном. И все – без единой эмоции, без тени сомнения.