Я шел на небо…

© Игнашов А.В., Серов А.И., Серова Л.В., 2021

© Издательство «ФЛИНТА», 2021

Глава первая

Лондон, Шанхай, Париж, Амстердам, Москва, Нью-Йорк – одна строчка на табло вылетов в аэропорту сменяла другую. Ди смотрел так, словно выбирал, где окажется через несколько часов. За слегка тонированными панорамными окнами высились межконтинентальные авиалайнеры, а над ними поднималось громадное, во весь горизонт солнце.

В зале ожидания было многолюдно. Европейцы, латиноамериканцы, японцы, китайцы, африканцы, арабы – самого разного возраста, с багажом и без багажа – проходили на регистрацию, коротали время в ожидании объявлений о начале посадки на рейс.

Ди обратил внимание на мужчину лет сорока – тот сел в свободное кресло, достал из кейса ноутбук. Вырвавшись из рук бабушки, маленький мальчик бросился прямо под ноги одному из пассажиров. Худощавый старик подхватил мальчугана на руки и о чём-то заговорил с ним. Сидящий в кресле мужчина открыл на экране ноутбука файл, начал пролистывать текст.

Ди усмехнулся, взглянул на висящий неподалёку от него телевизионный экран – в кадре возник специальный выпуск новостей: теракт, мечущиеся в панике люди, и среди них – поддерживающий молодую женщину старик, тот самый, минуту назад бывший с ребёнком на руках здесь, в зале аэропорта. Ди перевёл взгляд на мужчину с ноутбуком – ещё пара секунд и тот в задумчивости оторвёт взгляд от компьютера.

Объявление об окончании регистрации сразу на несколько рейсов привело в движение стоящих у телеэкрана пассажиров. Лишь крепко сложенный мужчина никуда не спешил, он по-прежнему был у табло вылетов и всё с той же едва заметной улыбкой смотрел, как занятые своими делами люди один за другим сбиваются с привычного ритма жизни.

Так случилось, что оба – и тот, что писал в компьютере, и тот, что стоял у табло, – нашли взглядами друг друга и тут же – старика, причудливо раздвоившегося во времени и в пространстве. «Почему, Господь, стоишь ты вдали, закрываешь глаза во времена бедствий и убийств ужасных? – шепчут его губы. – Отчего на притеснения и обиды смотришь?»

Пассажиры занимают места в самолёте. Молодая женщина с трудом усаживает в кресло непослушного ребёнка.

– Я кому сказала! Прекрати!

– А я не хочу! Не хочу!

– Сядь, наконец! Ремень пристегни!

– Сама пристегни! Не хочу, не буду!..

Ди потрепал мальчишку по взлохмаченным волосам, улыбнулся его матери.

Оживлённо общаясь, прошли к своим местам трое японцев. Самый пожилой из них оглянулся на усевшихся на свои места пожилых китайцев, мужчину и женщину, и ехидно что-то произнёс по-японски, двое других заметно напряглись.

Ди был явно доволен происходящим.

Мужчина с ноутбуком и старик заняли кресла по соседству.

– Dzień dobry, – кивнул старик.

– Добрый! – Мужчина прикрыл шторку иллюминатора. – Вам свет не мешает?

– Słońce? Nie. Pan mówi po polsku?

– Не говорю, но понимаю.

– Русский? Вы русский?

– А вы поляк?

– Еврей.

Ди поудобнее устроился в своём кресле. «Могли бы говорить и погромче, – подумал он, – а впрочем, и так всё слышно».

– Простите, мы раньше не виделись?

– I wydaje mi się. И мне кажется. Знакомое лицо!

– Вы хорошо говорите по-русски.

– По-русски, по-английски, – старик на мгновение задумался. – Немецкий, французский, идиш, иврит.

– Мы раньше виделись?

– Может быть. Я долго живу.

«Можно сказать, вечно», – ухмыльнулся Ди, и старик тут же повторил за ним:

– Живу долго, можно сказать, вечно… Третий раз в жизни лечу… Trochę się boję. Obawiam się. I pan?

– Я тоже немного боюсь, но летаю. А как иначе?

– Nie mogę zrozumieć…

– Как этот огромный, железный самолёт взлетает в небо?

– Razem z ludźmi, вместе с грузом.

– Если честно, я и сейчас не очень понимаю, как они уходят в небо. Что их держит там, среди облаков? – Мужчина открыл ноутбук. – Не помешает? Раньше в полёте не разрешали. Много работы.

– Бизнес?

– Вторая мировая война. Я занимаюсь историей. Морозов Андрей Николаевич.

– Ройзман. Самуил.

Они пожали друг другу руки.

Ди сидел в третьем ряду за ними, но прекрасно видел их – не лица, а их самих едва ли не насквозь.

Шум толпы, приглушённый ход часов, отзвук хода времени.

1945 год. Нюрнберг, Дворец правосудия, зал заседаний Международного военного трибунала.

Со скамьи подсудимых слышится нервный шёпот:

– Нас расстреляют, как вы думаете?

– Замолчите вы!

– Нас расстреляют?

– Да не будьте вы размазнёй!

– Лей покончил с собой прямо в камере, вы слышали?

– Повесился над сортиром!

Удар гонга. Яркие вспышки фотокамер.

В центре зала у микрофона – Роберт Джексон, судья, главный обвинитель от США:

– Соединённые Штаты возражают против ходатайства, поданного от имени Густава Круппа, об откладывании суда над ним, – голос Джексона тонет в шуме зала.

Удар молотка председателя трибунала.

– Я требую тишины или я прерву заседание! – лорд Лоренс похож на свирепого зверя.

– Болезнь Густава Круппа не должна препятствовать правосудию, – продолжает Джексон.

На скамье подсудимых аплодисменты:

– Браво! А если он смертельно болен?

– Фемида, услышь его!

Джексон потрясает папкой с бумагами.

– Соединённые Штаты настаивают! Наша судебная система…

Густав Крупп с издёвкой кричит своему обвинителю:

– Джексон, вы так жаждете крови?

– Да, если хотите! – нервы у Джексона сдают. – Если уважаемый трибунал сочтёт возможным…

– А он сочтёт, Джексон! – Крупп едва не подпрыгивает на каждом слове. – Я болен, я умру, но не так скоро. Надеетесь засадить меня за решётку? Только не здесь!

– Господин председатель, я требую… – Джексон сбивается.

Председатель трибунала лорд Лоренс с азартом игрока наблюдает за происходящим.

– Кто вернёт мне мои предприятия? Кто выдаст мне миллионные кредиты на их расширение? – Крупп встаёт, его голос крепнет, взгляд сверкает. – А именно так и будет! Вы, мои американские друзья, сами приползёте ко мне! Так и будет, мистер Джексон, вот увидите, будет!

– К порядку! – Лоренс бьёт своим молотком один раз, другой.

Шум в зале стихает.

Крупп, удовлетворённый происходящим, садится на место.

– Дело Густава Круппа с документами, подтверждающими его вину, должно быть срочно передано в трибунал! – Джексон всё ещё нервничает.

– Мнение советской делегации? – Лоренс не сводит глаз с Круппа.

Со своего места встаёт главный обвинитель от Советского Союза Роман Руденко:

– Мы считаем, что обвинения против Густава Круппа фон Болена остаются в силе. Что же до перекрёстных допросов, мы удовлетворены их ходом.

И вновь удар молотка председателя трибунала.

– Перерыв! Адвокаты могут проконсультироваться с подзащитными. – Лоренс собирает бумаги. – Перерыв, господа!..

«В архиве штаба германского верховного главнокомандования во Фленсбурге, в Марбурге в архиве Риббентропа, в архивах Розенберга и Франка американскими войсками было захвачено огромное количество документов. В руках у главного обвинителя от США были и обвиняемые и доказательства. Следственная часть советской делегации за короткое время изучила четыре тысячи немецких архивных документов, обнаружив и подлинный план “Барбаросса”, план военного нападения на Советский Союз». – Морозов свернул открытый в компьютере файл, закрыл глаза.

Ди оторвал взгляд от Морозова, и тот с облегчением откинул голову на спинку кресла.

«Спасаясь от возмездия, гитлеровцы бежали на запад, в плен к англо-американским войскам, – Ди продолжал слушать его мысли. – Так большая часть подсудимых и свидетелей оказалась в распоряжении главного обвинителя от США. В Нюрнберге американцы претендовали на приоритет во всём. Допросы находившихся в распоряжении американской делегации лиц должны были вести только американские следователи, остальные могли через них задавать вопросы подсудимым и получать ответы в письменном виде. С этим согласились обвинители от Англии и Франции. Советская делегация заявила протест, настояв на праве допроса подсудимых и свидетелей до суда и на суде».

Самолёт продолжал набирать высоту.

Ди взглянул на старика Ройзмана.

– I dlaczego proces norymberski? – выдохнул Ройзман.

– Почему именно Нюрнбергский процесс?

– Я хотел спросить о другом. Почему этот процесс заинтересовал вас?

Морозов ответил не сразу:

– Как сказать… В Нюрнберге вчерашние союзники даже не пытались искать взаимопонимания. Они самостоятельно изучали сотни документов, протоколы допросов, гитлеровский опус «Майн кампф».

Ди удовлетворённо скрестил на груди руки и сладостно потянулся в кресле. Его рука непроизвольно легла на коробочку с леденцами в кармане пиджака. Он не имел вредных привычек, но питал одну слабость – кисловатый привкус любимых конфет напоминал ему о детстве.

– Когда-то в детстве, – продолжил Морозов, – отец подарил мне книгу, двухтомник. Я любил читать. Я много читал. Это была стенограмма Нюрнбергского процесса.

– Czytanie nie jest dla dziecka.

– Да, не для ребёнка.

Они замолчали.

Наслаждаясь их взаимным волнением, Ди ждал продолжения.

– Знаете, – Морозов заговорил не спеша, тщательно подбирая слова, – примерно за месяц до начала процесса там, в Нюрнберге, случился скандал: схлестнулись сотрудники английской и американской спецслужб. Англичане, пытаясь установить прослушку в камере Геринга, нашли микрофон, уже установленный там американцами. Конфликт замяли. Сошлись на том, что разведки обеих стран будут работать параллельно…

Морозов вдруг оглянулся назад, но Ди словно растворился в салоне.

– Странно, я волнуюсь словно школьник на экзамене! – Морозов усмехнулся. – В тюрьме недавних вождей рейха прослушивали круглосуточно: в камерах, в столовой, во время свиданий. Несколько английских записей прослушек были предоставлены трибуналу для психологической характеристики личности подсудимых.

– Всё было так, – не сразу откликнулся Ройзман, – и не совсем.

Морозов едва не вздрогнул от услышанного.

– Никогда ещё, – теперь уже Ройзман подбирал слова, – никогда ещё не было… столько крови не было в истории человечества…

– Простите, вы были в Нюрнберге? Тогда, в Нюрнберге?

Ройзман ответил не сразу:

– Я… живу… вечно…

Ди достал из внутреннего кармана пиджака коробочку с леденцами, открыл её и отправил очередную конфетку в мясистый и влажный рот.

Нюрнберг, тюремная больница. 23 октября 1945 года.

Открывается дверь, и в палату к Роберту Лею входит Ди, всё такой же широкоплечий, ростом не выше полутора метров, голова ниже плеч, ноздри вывернуты, с появляющейся время от времени на лице не самой приятной улыбкой.

– Нам есть о чём поговорить, герр Лей, – жестко произносит он на чистейшем немецком.

– Кто вы? – Лей вскочил с кровати.

– У меня к вам деловое предложение. Я присяду?

– Что вам от меня нужно? – вместо крика горло Лея выдало мышиный писк.

– Мне нужны вы, такие, как вы, – улыбнулся Ди.

– Кто вы? – Лей сел на кровати, его правая рука дрожала больше левой.

– У вас будет всё, что вы сочтёте нужным иметь: полигоны, технологии, персонал. Так я присяду? – гость вновь неприятно улыбнулся. – Для друзей я просто Ди.

– Садитесь. И вы предлагаете мне…

Ди улыбнулся ещё шире:

– Создать армию.

– Создать что?

– Армию.

– Банановую?

– Армия может быть и немецкой. Может быть и гибридной. – Ди опустился на табурет. – На ваш вкус.

Теперь уже саркастически усмехнулся Лей:

– Вы представляете себе, сколько это может стоить?

– Об этом вы не должны беспокоиться.

– Каковы ваши цели? – Лей инстинктивно приник спиной к стене.

– Противовесы, герр Лей, противовесы. – Ди встал с табурета. – У нас с вами один враг, – он сделал шаг к Лею.

– У нас с вами? Кто? – Лей понемногу начал приходить в себя.

– Восток, – Ди сделал ещё шаг.

– Не славяне и не евреи? По-вашему, с Востоком есть за что воевать?

– Представьте себе!

– Сфера наших интересов распространяется на другие территории.

– Распространялась, – уточнил Ди таким тоном, что Лей снова вздрогнул. – Я говорю не о войне, герр Лей, я говорю о противовесе. Достаточно держать кулак перед носом врага.

– И это будет немецкий кулак? – Лей перешёл на французский язык.

– А почему нет? – Ди так же изящно ответил по-французски. – Германия десять лет держала в страхе весь мир. И это было великолепно!

– Вы думаете? Мы проиграли войну.

Теперь уже улыбнулись оба.

– Но не историю! – вновь жёстко уточнил Ди. – Вы станете вооружаться, мы – торговать.

– Чем торговать? Кокаин, марихуана?

– Вы – химик и знаете о перспективах этого товара.

– А вас я вообще не знаю.

Ди в два шага приблизился к Лею так, что тот чуть не задохнулся от его дыхания.

– У вас есть выбор? – спросил Ди по-немецки.

– Выбор есть всегда, – на немецком ответил Лей. – Не всегда есть перспектива, а выбор есть всегда.

Ди слегка отпрянул назад:

– Чем вас не устраивает такая перспектива? Пять – семь лет для создания современной армии, и я вам гарантирую – мы запустим конвейер!

– Даже так? Кто вам мешает сделать это сейчас и без меня, без нас?

Ди не спешил с ответом.

– Или Америке нужен очередной рейх? – Лей чувствовал, что снова теряет контроль над собой. – Вы ведь американец?

После паузы Ди продолжил вкрадчиво:

– Скажем так, вы концентрируете силу, мы – деньги. Сила и деньги – это противовес. Вам нужно только согласиться, довериться мне, как пациент доверяется доктору. Вы закроете глаза и откроете их за океаном.

– Д-дос-та-т-точно… – Лей начал заикаться и договорить уже не мог. Вызванные волнением приступы заикания начались у него давно, сразу после ранения в Первую мировую.

Ди подошёл к двери.

– Не волнуйтесь, – он вновь улыбнулся.

– Я п-понял в-вас. Я п-подумаю.

Ди дважды громко стукнул в дверь.

Через пару секунд дверь открылась, Ди вышел. Дверь закрылась непривычно громко и гулко.

Лей ещё долго сидел в задумчивости, пытался понять, кем был этот Ди. Возрождение Германии – это очень заманчиво! Ориентация на Восток. Почему – на Восток? Разговор про наркотики в качестве будущей финансовой основы. Что до золота в альпийских горах, то ещё до тридцать девятого года нацисты заложили восемь секретных шахт, в которых хранились золотые и платиновые слитки про запас на чёрный день. И это не тайна. Во время войны таких шахт было уже тринадцать. Все работавшие в них узники уничтожались. Уничтожались и те, кто уничтожал их. В сорок пятом союзники это золото искали. Ди откровенно намекал Лею: откройте, где золото! Но почему выбор этого Ди пал именно на Лея? Кто этот низкорослый монстр? От чьего имени он ведёт эту игру?..

Морозов прикрыл крышку ноутбука:

– Сегодня перед вылетом мне показалось, да нет, я уверен, так и было… – он взял Ройзмана за руку. – Я видел этого Ди… Я не знаю, как он выглядит… Но сегодня… Я это почувствовал, я уверен – это был он!..

– Не волнуйтесь так.

– Любой миф, любая легенда для историка – иносказательно выраженный факт. Иносказательно, образно. Но этот Ди существует, он не миф. В тюрьму, в больничную палату к Лею действительно кто-то приходил. Была запись прослушки разговора. Но кто приходил, неизвестно. Дьявол?

Американского психолога Гилберта в Нюрнберге особо интересовали трое обвиняемых: Геринг, Гесс и Лей. Он так и писал о них в дневнике: «Под плотным наблюдением!»

Гесс заявил, что потерял память. Но как это доказать или опровергнуть? В присутствии психиатра и психолога американцы устраивали ему свидания с Хаусхофером, фон Папеном, Риббентропом, Функом – Гесс был холоден.

Наконец против Гесса сел Лей. Они долго смотрели друг на друга и молчали.

– Мне всё ясно, – сказал Лей.

– Что вам ясно? – не выдержал психиатр.

Лей встал, собираясь уйти.

– Вы уверены, что перед вами Рудольф Гесс? – полковник Амен остановил Лея.

– Я убеждён, – Лей стоял в дверях. – Можете проверить: у настоящего Гесса на левом лёгком шрам от ранения, полученного в 1917 году.

– Как мы это проверим? Разрежем его, что ли? – нервно улыбнулся Амен.

– Как хотите, – сказал Лей и вышел.

Разговоры о том, что подлинного Гесса казнили в Англии в 1941 году, а в Нюрнберг англичане привезли двойника, многим из подсудимых были неприятны. Амен, Гилберт, Эндрюс, психиатры и прочие специалисты предпочли эстетский вариант эксперимента: в присутствии русских и французских представителей Лей был вынужден просить Гесса написать на листке бумаги три любимых музыкальных произведения, что тот и сделал. Листок передали наблюдателям. Лей сел за рояль и сыграл «Маленькую ночную серенаду» Моцарта, «К Элизе» Бетховена и «Зиму» Чайковского. Гесс узнал все мелодии и назвал их по порядку. Эмоциональная память идентифицирована. Что дальше? Знает он что-то или нет, подлинная у него амнезия или он симулирует болезнь, – на контакт Гесс не пойдёт, это стало ясно всем. Эксперимент провалился.

Семнадцатого октября доктор Гилберт собирался работать с Герингом. А это значит – допрос или психологическое тестирование. Начальник тюрьмы полковник Эндрюс счёл это нарушением режима и всё отменил.

Геринг весь день пробыл в камере. Часами он разговаривал вслух со своей первой, умершей ещё в тридцать первом году, женой. Он рассказывал Карин о том, что было в его жизни после её смерти, объяснял, что суд должен состояться, но судьёй ему может быть только она и никто больше.

– Помнишь, – говорил он, – мы гуляли с тобой по берегу Изара, всегда в одном и том же месте, возле часовни, и я говорил тебе одно и то же, повторял, не замечая, что повторяюсь. Ты слушала всегда по-новому. И однажды ответила: «Если всё будет, как ты говоришь, то мне страшно…»

Геринг расхаживал по камере: четыре шага туда, четыре – обратно, взгляд – в потолок. Иногда он натыкался на привинченный к полу стул и будто приходил в себя. Снова начинал ходить и снова натыкался на стол, на стул, словно знал, что специалисты определяют такое состояние как психологический перелом, после которого заключённый какое-то время бывает неадекватен.

Неадекватен? А время идёт.

Все эти психологи, наблюдатели – пошли они к черту!..

Тот, кто назвал себя Ди, пришёл к Лею двадцать третьего октября, а в ночь на двадцать пятое Лея нашли повешенным. Следствие установило: самоубийство. С чего вдруг? И вдруг ли? Пять дней назад подсудимым предъявили обвинительное заключение. Шахт воспринял его равнодушно, Геринг иронически. Лей был спокоен! Он сказал психологу, что победителям трудно будет разыграть спектакль правосудия, не прибегнув к спецэффектам. Говорил он без эмоций. Зачем ждать пять дней, чтобы повеситься? Приступ заикания начался у Лея во время встречи с Ди. На следующий день, по свидетельству того же психолога, он не мог сказать ни слова. А ночью, скрутив жгутом казённое полотенце, сделал петлю. «Чрево плодит гадов» – шесть раз было написано им вдоль и поперёк незаконченного в ту ночь письма детям. Что он хотел сказать, о каких гадах писал?

Бледный, мечущийся по камере Кейтель злобно выкрикивает в стену, в дверь, самому себе под ноги полные отчаяния короткие фразы. Молоденький офицер охраны зачарованно наблюдает за ним сквозь глазок в двери.

– Фюрер, фюрер! Только и разговоров, что о фюрере! Что вы вообще знаете о фюрере? – Кейтель останавливается и пристально смотрит на дверь. – «Майн кампф»?

Надзиратель в коридоре невольно отшатывается.

– Да ни один журналист, ни один издатель не имел права даже интересоваться биографией фюрера! А сейчас вы суёте мне свои бумаги: «Пишите! Пишите всё, что знаете о фюрере!»

Вжавшись в угол, Кейтель едва не выпадает из поля зрения охранника.

– Он был вегетарианец? Он много пил? В чём причина его аскетизма? А отвращение к табаку? А вспышки гнева, а его вечная бессонница? А женщины? – Кейтель измождённо оседает на стул. – Женщины! Они умеют слушать и восхищаться. Ева Браун! Какие у неё были ноги! Мила, сдержанна, даже застенчива. Когда мы ещё только боролись за власть, она уже была его подругой…

Кажется, Кейтель успокоился, затих. Но ещё пара секунд, и он срывается на крик.

– Я не верю, у Евы от фюрера было двое детей! Не верю! Болтовня!.. А какие фотографии делала Ева! У неё был божий дар, и не только в фотографии.

Наблюдающий за Кейтелем офицерик сглатывает слюну, вспоминая свою красотку, её грудь и бёдра.

– Что ни говори, а Генрих Гофман был ловкий малый! Девок фотографировал каждый, а Генрих делал из них произведения искусства… Какая Ева! Ева Браун!.. У Генриха вдоволь негативов с её позами. Она, конечно, знала, они всплывут, если что. Но благодаря этим фото она познакомилась с фюрером.

Кейтель теряет дыхание, приникает лбом к дверному глазку.

– Я не подопытная крыса и не красотка, не пялься!

Дверь в камеру вздрагивает от удара, у охранника тоже есть нервы.

Кейтель кругами бродит по камере. Через пару минут дверь открывается, на пороге возникает конвой.

Подсудимых выводят в коридор, выстраивают в колонну. Охранники что-то говорят, шепчутся заключённые, Кейтель с трудом разбирает слова, уши словно заложены ватой, на лбу испарина.

Прямо перед собой он видит идиотскую ухмылку.

– Вы не считаете себя виновным, Йодль?

– Перед кем? – уже без улыбки переходит на шёпот Йодль. – Нас расстреляют?

– Или повесят, – слабость путает Кейтеля по ногам, вяжет язык.

– Я бы всех нас повесил! – раскатисто рассмеялся Геринг.

– Во всём, что произошло, виноват фюрер! – Кейтелю не стоило этого говорить.

– Других тем для разговора нет? – рявкает Геринг.

– Фюрер знал обо мне, что меня зовут Йодль, что я генерал и что баварец.

– И что? – шепчет Кейтель.

– И всё! И ничего!

– Заткнитесь вы! – орёт Геринг.

Звучит команда начать движение.

– Двадцать раз, – бормочет Кейтель, – двадцать раз я просил отправить меня на фронт. Двадцать раз! Мне хватило бы и дивизии. Но фюрер не любил новые лица в ставке, они его бесили! Меня он видел насквозь, обрывал на первой же фразе доклада и говорил, говорил, говорил и договорился… Нас повесят? Повесят, а я бы расстрелял.

Зал заседаний трибунала. У микрофона – главный обвинитель от США Роберт Джексон:

– Господа судьи, честь открывать первый в истории процесс по преступлениям против человечества налагает ответственность. Преступления, которые мы должны осудить, имеют такие последствия, что цивилизация погибнет, если они повторятся. Подсудимые – живые символы расовой ненависти, террора, насилия. Милосердие к ним будет означать победу того зла, которое связано с их именами. В соответствии с принципом фюрерства эти люди создали в Германии национал-социалистический деспотизм, лишив народ Германии всех свобод. Они не пачкали руки в крови, они планировали, руководили. Нацистская партия ещё в декларации 1920 года объявляла, что ни один еврей не может быть членом нации.

Адвокат Гесса Зейдль вскакивает с места:

– Германия – не родина антисемитизма!

– Соблюдайте порядок!

– Германия…

– Я лишу вас слова! – Лоренс приподнял свой молоток.

– Я бы хотел заметить, – Зейдль перехватывает инициативу, – трибунал разрешил нам использовать произведения американских, английских, французских авторов, чтобы, в свою очередь, доказать их антисемитский характер.

– Соединённые Штаты возражают! Вы протаскиваете в суд антисемитскую литературу! – Шум в зале не даёт Джексону договорить.

Усиленные микрофонами голоса тонут в общем гвалте.

– Соблюдайте порядок! – Лоренс успокаивает присутствующих. – У нас два десятка подсудимых. Есть темы, общие для всех. Трибунал предлагает защите не останавливаться на одном вопросе по каждому из подсудимых. Возражений нет? Приступаем к опросу подсудимых. Итак, Герман Геринг, вы признаёте себя виновным в предъявленных вам обвинениях? Ближе к микрофону, Герман Геринг!

Геринг встаёт со скамьи подсудимых:

– Прежде чем ответить на вопрос суда…

– Подсудимым не разрешается делать заявления, – прерывает его Лоренс, – и вы об этом знаете. Признаёте вы себя виновным?

– Я не признаю себя виновным, – Геринг сделал ударение на каждом из слов.

– Рудольф Гесс! – Лоренс по-прежнему спокоен и педантичен.

Гесс встаёт:

– Нет. Я признаю себя виновным перед Богом.

– Это признание себя невиновным? – Лоренс невольно вызвал смех в зале. – Если будет шум, я потребую покинуть зал! Это относится к каждому!.. Пожалуйста, Вильгельм Кейтель.