- -
- 100%
- +
Глава 1 "Скованность"
Терминал D аэропорта Шереметьево гудел, как встревоженный улей. Ева стояла у огромного окна и смотрела, как серый, тяжелый от влаги самолет выруливает на взлетную полосу. Осень вкрадывалась в стекло мелкой моросью.
В руке она сжимала свой билет. Лондон, в который она летела не за деньгами или славой, а от всего и сразу. От разорванных отношений, от тупиковой работы в крошечной фирме, от ощущения, что жизнь, которую она представляла к двадцати семи, где-то свернула не на той развилке. Она бежала. Бежала так быстро, что купила билет в один конец, даже толком не зная, где будет жить и что будет дальше.
Вокруг ожидали пассажиры бизнес-класса с идеальными кейсами, женщины как с обложки журнала, мужчины с часами, которые стоили как ее подержанная «Мазда». Ева чувствовала себя чужой в этом потоке. В своем стареньком, но любимом шерстяном пальто и стоптанных туфлях, которые казались ей верхом практичности, она была белой вороной. «Я просто сяду в самолет, – подумала она, – а дальше будет видно».
Очередь на посадку напоминала змею. Ева нашла свое место – у окна, 14С. Протискиваясь к креслу, она зацепилась рукавом за подлокотник и, подняв глаза, чтобы извиниться перед соседом, замерла.
Мужчина уже сидел. Смотрел твердо в сторону, но как будто насквозь через всех, немного свалившись на правую руку.
Пока она укладывала чемодан на верхнюю полку, краем глаза Ева разглядывала его. Серый костюм. Не тот, что носят офисные менеджеры, а другой – ткань мягкая, тяжелая, сидит так, будто сшита на него лично. Руки. Спокойные, уверенные. На левой – часы. Не вызывающе золотые, а сдержанные, с темным циферблатом, которые кричали о статусе тихо, но убедительно. «Дорого, очень дорого», – мелькнуло у нее в голове. Такие люди обычно сидят в бизнес-классе и пьют виски, а не трутся в экономе рядом с ней.
– Простите, – пробормотала она, наконец плюхаясь в кресло.
Он медленно повернул голову в ее сторону, не показывая никаких эмоций.
И на секунду в салоне самолета, где гудели двигатели и переговаривались стюардессы, стало тихо. Не физически, а как-то… по-другому. Его взгляд был цепким, но не тяжелым. Он смотрел так, будто видел не просто девушку с неловкими движениями, а что-то глубже, что-то, чего она сама в себе еще не разглядела. Каменное выражение лица сменилось спокойным, непринужденным.
– Ничего страшного, – сказал он.
Голос оказался под стать всему остальному – низкий, спокойный, без суеты. И Ева вдруг поймала себя на мысли, что ей, отчаянно не любящей пустые разговоры с незнакомцами, захотелось, чтобы он заговорил снова.
Самолет начал выруливать на взлетную полосу. Ева, чтобы скрыть неловкость после его короткой фразы, уставилась в иллюминатор, наблюдая, как капли дождя разбегаются по стеклу.
Вдруг мужчина рядом едва заметно повернул голову в ее сторону.
– Вы впервые так далеко от дома, – сказал он. Это был не вопрос. Утверждение, произнесенное с абсолютной уверенностью.
Ева вздрогнула и повернулась к нему.
– Откуда вы… – начала она, но осеклась.
Он не смотрел на нее. Его взгляд был направлен куда-то сквозь кресло впереди, но она физически ощущала, что он видит именно её.
– Ваши пальцы, – спокойно пояснил он, не меняя позы. – Сжимают подлокотник так, будто это единственное, что держит вас на земле. А глаза ищут за окном не небо, а что-то, что вы оставляете внизу.
Ева непроизвольно разжала пальцы. Ей стало не по себе от того, как точно он прочитал её жест.
– Это просто… просто перелет. Я их боюсь, – произнесла она, соврав. Она боялась не перелета, а того, что будет после.
Мужчина чуть склонил голову, словно прислушиваясь к чему-то, чего она не слышала.
– Нет. Вы не боитесь высоты. Вы боитесь, что там, внизу, уже не за что зацепиться. Но страх – это всего лишь инерция. Как у этого самолета перед взлетом. Он кажется тяжелым и неуклюжим ровно до того момента, пока не оторвется от полосы.
Его слова, спокойные и уверенные, заставили её сердце биться чаще. Он говорил о ней то, о чем она даже себе не могла признаться.
– Вы психолог? – спросила она с нервной усмешкой.
Он наконец посмотрел на неё прямо. В его глазах не было тепла, но не было и холода. Была какая-то пугающая, древняя умудренность.
– Нет. Я тот, кто давно научился смотреть. Обычно люди не видят дальше своего носа. Им мешает многое: часы на запястье, марка автомобиля, цвет пальто. – Он мельком взглянул на её старенькое пальто, но без презрения. – Вы носите старую, удобную вещь, потому что она хранит ваше тепло. А женщина у прохода сменила сумочку, чтобы соответствовать новому мужчине, но он уже смотрит на другую.
Ева рефлекторно глянула на женщину с идеальной укладкой через проход. Та нервно теребила прядь волос, украдкой бросая взгляды на мужчину через два кресла, который демонстративно читал планшет.
– Откуда… – прошептала Ева, чувствуя, как по спине пробегает холодок.
Женщина через проход действительно сменила сумочку – Ева заметила это еще при посадке, но не придала значения. А теперь это «совпадение» обретало вес.
– Вы следили за ними? – спросила она шепотом.
Он не ответил. Только чуть наклонил голову, словно рассматривая забавную анимацию монитора на борту.
– За ними не нужно следить. Они сами рассказывают всё, что нужно. Смотрите.
Он кивнул в сторону женщины. Та как раз поправила волосы, обнажив запястье с часами – тонкими, изящными, будто явно хотела похвастаться.
Мужчина через два кресла смахнул страницу планшета, даже не взглянув на неё.
– Ей сорок три, – тихо сказал незнакомец. – Двое детей, которые уже не звонят. Развод три года назад, инициатор – она. Новые часы купила себе сама месяц назад, чтобы чувствовать себя достойной. Сумочку одолжила у подруги. Мужчина, на которого она смотрит, младше на девять лет. Он знает, что она смотрит. Это его развлекает. Но он останется с женой, потому что жена владеет половиной бизнеса, а он – только своей молодостью.
Ева перестала дышать.
– Это… это невозможно, – выдохнула она.
– Почему?
– Потому что… вы не могли этого знать.
Он повернулся к ней. И в его глазах – тех самых, без тепла и холода – мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее усталость.
– Знать, – повторил он. – Вы думаете, что знание – это то, что можно прочитать в книге или подсмотреть в чужой телефон. Нет. Знание – это когда вы убираете всё, что вам мешало видеть.
Самолет дернулся, набирая скорость перед взлетом. Двигатели взревели, прижимая Еву к креслу. Она вцепилась в подлокотники – и тут же вспомнила его слова про пальцы. Разжала. С усилием, но разжала.
Он заметил.
– Уже лучше, – сказал он.
– Кто вы? – спросила Ева, перекрикивая гул.
– Я уже ответил. Тот, кто научился видеть.
– Но зачем вы говорите это мне? Случайной соседке в самолете?
Шасси оторвались от полосы. Самолет провалился в воздушную яму на секунду, и Ева судорожно вздохнула. Незнакомец сидел неподвижно, как скала.
– Случайностей нет, – сказал он, когда гул двигателей стал ровнее. – Вы купили билет за три дня до вылета. Вашу предыдущую соседку пересадили из-за того, что у нее оказался лишний багаж. Контролер в зоне посадки замешкался ровно на семь секунд, пропуская вас вперед. Все эти мелочи сложились в одну линию, чтобы вы сидели здесь, напротив меня. В 16:31 по московскому времени.
Ева молчала. Ей казалось, что земля уходит из-под ног быстрее, чем самолет набирает высоту.
– Я не понимаю, – прошептала она.
– Конечно, не понимаете, – кивнул он. – Понимание приходит потом. Сначала приходит встреча.
– Встреча с кем?
– С собой, – он чуть склонил голову к плечу, глядя на неё теперь мягче. – Той, которую вы пытались оставить внизу. Она не осталась. Она здесь, в этом кресле. И она только что сделала первый шаг – разжала пальцы.
Стюардесса начала разносить напитки. Ева смотрела на профиль своего соседа, на его спокойные руки, на темный циферблат часов и чувствовала, что мир, такой привычный и понятный, начинает вращаться в другую сторону.
– Что мне делать? – спросила она тихо.
Он взял стакан воды, который предложила стюардесса, и поставил перед ней.
– Просто сидеть. Смотреть. Слушать. Не искать ответы – они найдут вас сами. Но только если вы перестанете убегать.
– Я не убегаю, – возразила она, но в голосе не было уверенности.
Он ничего не ответил. Только посмотрел на неё – и Ева вдруг поняла, что он видит её насквозь. Видит ту самую квартиру, которую она сдавала в спешке. Видит того мужчину, чьи вещи она сложила в пакеты и оставила у двери. Видит работу, которую она ненавидела, и страх, который заставил её купить билет в один конец.
– Хорошо, – сказала она, сдаваясь. – Я убегаю. И что?
– А это уже правильный вопрос, – уголок его губ дрогнул. Не улыбка. Что-то другое, одобрительное. – Теперь вы хотя бы знаете, что бежите. Половина людей на этом самолете умрут, так и не поняв этого.
Ева вздрогнула от слова «умрут».
– Это шутка?
– Нет, – он сделал глоток воды. – Но и не угроза. Просто факт. Как погода за бортом.
Она посмотрела в иллюминатор. Там была только серая облачная пелена. Где-то там, за ней – Лондон. Неизвестность. Новая жизнь. Или просто другой адрес для старой.
– Вы будете в Лондоне? – спросила она, не надеясь на ответ.
– Буду, – кивнул он. – Но это не значит, что мы встретимся снова. Встречи – это всегда выбор. Сегодня выбрали вы.
– Я? – она удивилась. – Я просто села в самолет.
– Вы выбрали разжать пальцы, – сказал он. – Остальное приложится.
За иллюминатором облака кончились, и Ева увидела небо. Не такое, как в Москве. Другое. Чистое, холодное, бесконечное. И впервые за долгое время ей показалось, что дышать стало легче.
Она хотела спросить еще что-то, но слова застряли в горле.
– Вы так и не сказали, кто вы, – наконец выдохнула Ева.
Незнакомец поставил стакан на откидной столик. Движение было спокойным, замедленным, словно он существовал в другом временном потоке.
– Вы когда-нибудь задумывались, почему люди рождаются в определенных семьях? – спросил он вместо ответа. – Почему один ребенок получает все, а другой – ничего? Почему одни умирают в пять лет от болезни, а другие доживают до ста, потеряв всякий смысл?
Ева моргнула, сбитая с толку сменой темы.
– Ну… случайность. Несправедливость.
– Случайность, – повторил он с тенью усмешки. – Удобное слово. Им прикрывают всё, чего не могут объяснить. Но вы же сами не верите в случайности. Иначе не смотрели бы сейчас на меня так, будто я прочитал ваш дневник.
Она промолчала.
– Что, если я скажу вам, – продолжил он тише, так что пришлось наклониться ближе, – что души выбирают свои семьи задолго до рождения? Что болезни и потери – не наказание, а контракт, который вы подписали сами, еще до того, как впервые вдохнули?
– Контракт? – тихо повторила Ева. – Зачем кому-то подписывать контракт на страдания?
– А кто сказал, что цель жизни – избежать страданий? – его бровь чуть приподнялась. – Может быть, цель – вспомнить, кто ты есть. А страдания – просто инструмент. Самый грубый, но иногда единственно работающий.
Самолет слегка дернулся. Ева схватилась за подлокотник – и снова разжала пальцы, вспомнив. Незнакомец кивнул, заметив это.
– Хорошо. Учитесь быстро.
– Это не ответ, – выдохнула она.
– А вы не задали вопрос.
Ева собралась с мыслями. В голове крутилось столько всего, что она не знала, за что ухватиться.
– Хорошо. Кто вы?
– Я уже ответил. Тот, кто научился видеть.
– Это не ответ! – в ее голосе прорезалось раздражение. – Вы говорите загадками, читаете чужие мысли, пугаете людей… Зачем?
Он молчал ровно столько, чтобы тишина стала невыносимой.
– Затем, – сказал он наконец, – что через несколько дней вам предложат выбор. Вы даже не поймете, что это выбор. Вам покажется, что это просто стечение обстоятельств. Но от того, как вы поступите в ту секунду, изменится всё.
– Какой выбор? – Ева подалась вперед.
– Если я скажу – я его разрушу. Вы сделаете не то, что выбрали бы сами, а то, что подсказал вам я. И тогда вы никогда не узнаете, способны ли вы видеть без моих подсказок. Я многое не могу сказать.
– Это жестоко.
– Почему? Жестоко? – он посмотрел на неё с непроницаемым лицом. – Жестоко – дать рыбу голодному один раз. Научить ловить – милосердно. Я не даю вам рыбу. Я просто показываю, где океан.
Она откинулась на спинку кресла, чувствуя, как внутри закипает странная смесь страха и злости.
– Вы играете со мной.
– Нет. Игра – это когда есть правила, известные обоим. Вы пока даже не видите доску.
Ева закрыла глаза. Гул двигателей заполнял голову. Ей хотелось, чтобы он исчез. Чтобы этот разговор оказался сном. Но когда она открыла глаза, он сидел на том же месте, глядя в иллюминатор.
– Хорошо, – сказала она. – Тогда скажите хоть что-то. Что угодно. Чтобы я поняла, что не схожу с ума.
Он повернулся. Взял её ладонь – прохладными, сухими пальцами – и перевернул. Провел по линии жизни, не касаясь, просто ведя пальцем в миллиметре от кожи.
– Думаете, я вам погадаю? – сказал он.
– Нет, – улыбнувшись.
– Просто расслабьтесь. – Понимаю, что тяжело. – Он тихонько отпустил руку. – Вы можете спросить еще что-то. У вас есть хорошая возможность получить много ответов. Такими, какие они есть. Но учтите: каждый мой ответ будет рождать десять новых вопросов. Это неизбежно. Знание – это не ответы. Это расширение территории незнания.
Ева смотрела на ногти. Один из них слегка облез.
– Дааа… «И тут не порядок», – подумала она, неестественно улыбнувшись.
Она чувствовала, что её жизнь только что разделилась на «до» и «после». И «после» началось не в Лондоне. Оно началось здесь, на высоте десять тысяч метров, рядом с этим человеком, имя которого она даже не знала.
– Почему я? – спросила она, не оборачиваясь. – Почему вы заговорили именно со мной?
– А вы до сих пор не поняли? – в его голосе послышалось что-то странное. Не насмешка – сожаление. – Я заговорил не с вами, Ева. Я ответил. Вы спросили.
– Я ничего не спрашивала! Я просто села в кресло!
– Не вы. – Ваша душа, – тихо сказал он. – Я просто оказался рядом, когда она позвала.
Она резко повернулась к нему.
– И что мне теперь делать с этим?
– Жить, – пожал он плечами. – Жить и помнить, что однажды вы разжали пальцы. А когда наступит момент выбора – вспомните этот разговор. Не мои слова. Свои ощущения. Свой страх. Своё любопытство. И выбирайте сердцем. Оно помнит то, что мозг давно стер.
– А если я ошибусь?
– Ошибиться нельзя, – он посмотрел ей прямо в глаза. – Можно только учиться. Или не учиться. Но плата за второй вариант – еще одна жизнь в той же школе. Со следующей Евой, с другим самолетом, с новым попутчиком. Вам правда хочется проходить это снова?
Глава 2 "Сомнение"
Самолет набирал высоту. Ева смотрела в иллюминатор, где Москва таяла в облачной дымке, и чувствовала странную пустоту внутри. Город, в котором она прожила двадцать семь лет, становился маленьким и чужим, как игрушечный макет.
– Уходит, – тихо сказала она, сама не зная, к кому обращается.
– Ничто не уходит по-настоящему, – отозвался сосед. Он сидел всё так же неподвижно, глядя прямо перед собой, но Ева уже привыкла к этой его манере – видеть всё, даже не поворачивая головы.
Она повернулась к нему.
– Вы про Москву?
– Про всё, – он чуть повел плечом. – То, что мы оставляем физически, остается с нами энергетически. Люди, места, события. Они становятся частью нас. Поэтому вы и бежите не от города. Вы бежите от себя в этом городе. Но себя не оставишь внизу, как старый чемодан.
Ева вздохнула. Он снова прав, хоть и хочется спорить.
– Вы обещали рассказать про контракты, – напомнила она. – Про то, что души выбирают семьи до рождения. Это как-то… жестоко звучит. Зачем душе выбирать страдания?
Он медленно повернул голову и посмотрел на неё. В глазах – всё та же древняя усталость, смешанная с чем-то похожим на сострадание.
– Вы смотрели когда-нибудь на детей в песочнице?
– Что? – Ева растерялась от неожиданной смены темы.
– На детей в песочнице, – повторил он. – Они играют. Иногда ссорятся, отнимают игрушки, плачут. Но если приглядеться – они учатся. Делиться, отстаивать, договариваться, проигрывать. Для них это игра. А для родителей – воспитательный процесс.
– К чему вы ведете?
– К тому, что вы путаете уровни, – терпеливо объяснил он. – Душа, которая выбирает воплощение, смотрит на жизнь не так, как вы сейчас. Для неё это – песочница. Инструмент для роста. Она знает, что страдания временны, что смерть – не конец, что боль – это просто сигнал. Как для спортсмена боль в мышцах после тренировки.
– Приятного мало, – буркнула Ева.
– Согласен, – кивнул он. – Мало. Но эффективно. Ничто так не учит, как дискомфорт. Пока вам тепло и сытно – вы спите. Как только становится холодно и голодно – вы просыпаетесь и начинаете искать выход.
– То есть Бог – это такой тренер? Садист, который хочет, чтобы мы мучились?
Он усмехнулся – едва заметно, уголком губ.
– Бог – не садист. Бог – это Источник. Энергия. Любовь, если хотите. Но любовь не всегда означает «гладить по головке». Иногда любовь – это позволить упасть, чтобы научился вставать. Иногда – отправить в самую сложную школу, чтобы вырос сильным.
– И много школ у меня было? – спросила Ева с вызовом.
– Достаточно, – он посмотрел на неё внимательно. – Вы не новичок. Были воплощения и попроще, и посложнее. В этой вы взяли на себя много – отношения, карьерный тупик, потерю ориентиров. Но это не наказание. Это – ваш собственный выбор.
– Зачем? Зачем мне выбирать такое?
– Затем, что в прошлый раз вы не доучились, – просто сказал он. – Остались должны самой себе. И решили закрыть долг в этой жизни. Сделать сложный участок, чтобы потом выдохнуть.
Ева молчала, переваривая. Мысли путались, но где-то глубоко внутри, под слоем скепсиса и страха, шевелилось странное согласие. Будто она всегда это знала, но забыла.
– Ладно, – сказала она наконец. – Допустим, я выбрала. А как же другие? Мои родители, например. Они тоже выбирали?
– Конечно.
– И моя бабушка?
При упоминании бабушки лицо Евы неуловимо смягчилось. Он заметил.
– Расскажите о ней, – попросил он. Не приказал – именно попросил, и в голосе впервые за всё время появилось что-то человеческое.
– Бабушка? – Ева удивилась. – Зачем?
– Затем, что в простых историях часто прячется больше истины, чем в философских трактатах. Расскажите.
Ева задумалась, перебирая воспоминания. Их было много – бабушка прожила долгую жизнь, ушла тихо, во сне, оставив после себя шкаф с вареньем и гору фотографий.
– Была у неё подруга, тётя Оля, – начала Ева и неожиданно улыбнулась. – Они дружили лет шестьдесят, с самой юности. Вместе в войну работали в госпитале, вместе голодали, вместе детей растили. А потом, на старости лет, поссорились.
– Из-за чего?
– Из-за рассады, – Ева фыркнула, вспоминая. – Тётя Оля дала бабушке рассаду помидоров, сказала, что сорт редкий, «бычье сердце». Бабушка посадила, поливала, ухаживала, а выросли обычные красные, мелкие. Бабушка к тёте Оле: «Ты что мне подсунула?» А та: «Я тебе лучшее дала, а ты неблагодарная». И понеслось.
Она рассмеялась – легко, по-настоящему.
– Они не разговаривали три месяца. Три месяца! Две старухи, которым за восемьдесят, дулись друг на друга из-за помидоров. Вся деревня обсуждала. А потом бабушка собралась и пошла. Просто взяла банку своего варенья, пришла к тёте Оле и сказала: «Оль, дура ты, но подруга лучше не нашлась. Давай мириться, пока не померли». И та ей: «Сама дура. Иди чай пить».
Она замолчала, чувствуя, как в горле застревает ком.
– Они просидели на кухне до ночи, пили чай, перебирали фотографии. А наутро тётя Оля не проснулась. Просто умерла во сне. Бабушка потом говорила: «Если бы я тогда не пошла, я бы себе этого не простила никогда».
– Хорошая история, – тихо сказал незнакомец.
– Грустная.
– И хорошая, и грустная. В ней есть главное – выбор. Бабушка могла остаться при своём, могла продолжать дуться, могла ждать, пока тётя Оля одумается. Но она выбрала пойти. И успела.
Он помолчал.
– Это и есть тот самый контракт, Ева. Не в помидорах дело. Дело в том, что две души договорились когда-то давно: «Мы встретимся в этой жизни, пройдём через ссору, чтобы ты научилась прощать первой, а я – принимать прощение». И они прошли. Обе выучили урок. Тётя Оля ушла, зная, что её любят. Бабушка осталась, зная, что успела.
Ева вытерла глаза, смущаясь своей слабости.
– Вы хотите сказать, что бабушка и тётя Оля… спланировали это? Специально поссорились из-за рассады?
– Не специально. Но на уровне души – согласились на такой сценарий. Потому что знали: только через эту глупую ссору они смогут открыть сердца по-настоящему. До этого они просто дружили – по привычке, по многолетней инерции. А после – выбрали друг друга заново.
Она молчала, обдумывая.
– А что с теми, кто не успевает? – спросила наконец. – Кто умирает в ссоре, не помирившись?
– Встречаются в следующей жизни, – пожал плечами он. – И снова проходят те же уроки. Только уже в других декорациях. Могут стать врагами, конкурентами, нелюбящими супругами. Пока не поймут, что за игрой в «кто прав, кто виноват» стоит что-то большее.
– Жестокая система, – покачала головой Ева.
– Нет, – возразил он. – Справедливая. У вас есть вечность, чтобы научиться любить. И бесконечное количество попыток. Что в этом жестокого?
Она хотела ответить, но не нашла слов. В самом деле – что?
– А как же религии? – спросила она, меняя тему. – Они учат тому же? Про любовь, про прощение?
Он усмехнулся – на этот раз горько.
– Религии, Ева… это сложная тема. Скажите, вы когда-нибудь играли в игру, где правила меняются по ходу?
– Бывало.
– Представьте, что кто-то написал правила раз и навсегда. И сказал: «Только так можно выиграть. Все другие пути – проигрыш». И вы играете по этим правилам, стараетесь, а потом оказывается, что тот, кто их написал, сам в них не играет. И правила меняет, когда ему выгодно.
– Про что вы?
– Про то, что любая религия, любой институт, любая система – это инструмент, – он говорил тихо, но каждое слово врезалось в тишину салона. – Инструмент управления. Сначала – толпой, потом – обществом, потом – государствами. Изначально в них был свет. Приходили Учителя, несли знание, учили любви. А потом приходили другие – те, кто говорил: «Я сохраню это знание для вас. Я буду вашим посредником. Вы не можете общаться с Богом напрямую, вам нужен я».
– Священники?
– Не только. Любая власть. Любая структура, которая говорит: «Ты сам не справишься, дай мне, я решу». Это работает со всем – с деньгами, с отношениями, с верой.
Ева нахмурилась.
– Вы атеист?
– Я – всё, что угодно, только не атеист, – он улыбнулся краешком губ. – Я знаю, что Бог есть. Так вы Его называете. Создатель, которого я знаю, не помещается ни в одну книгу, ни в одну церковь, ни в одно учение. Создатель – это Высший Разум. Энергия. Любовь, которая не требует посредников.
– Но в писаниях же есть истина? – неуверенно спросила Ева. – Не может же быть, чтобы всё было ложью?
– Конечно, есть, – кивнул он. – Истина рассыпана по всем писаниям, как жемчуг по дну океана. Но чтобы её собрать, нужно нырять самому. А большинству дают готовые бусы и говорят: «Это единственное украшение. Других не ищи».
– И люди ищут?
– Редко. Потому что страшно. Потому что удобно, когда за тебя уже всё решили. Вот рай, вот ад, вот грехи, вот добродетели. Живи по списку – и будет тебе счастье. А если не будет – значит, ты плохо старался.
– А на самом деле?
– На самом деле истина – живая. Сегодня она здесь, завтра – там. И чтобы её увидеть, нужно научиться чувствовать. Не головой – сердцем. Тем местом, которое откликнулось на историю про бабушку и тётю Олю.
Ева задумалась.
– А как же те, кто управляет миром? – спросила она. – Президенты, миллиардеры, главы корпораций? Они знают эту истину? Они ближе к Богу, потому что у них власть?
Он рассмеялся – впервые вслух, тихо, но искренне.
– Ближе к Богу? – переспросил он. – Ева, власть – это самое большое испытание. Самая тяжелая ноша. Те, кто рвутся к ней, обычно меньше всего готовы её нести. А те, кто готовы – чаще всего не рвутся.
– Но они же управляют нами, – возразила она. – Принимают решения, от которых зависят миллионы.