Перспектива

Александр Койвунен

Глава I. Инспектор

По улицам столицы бродит Тень.

Тень убивает людей.

Еще полгода назад эти случаи были редкими и смахивали на обычные убийства, которые иногда случаются в любом городе нашей страны, а в столице тем более, но в последние месяцы мы обнаруживаем новые трупы чуть ли не через день, и это пугает. Когда на Дю́нкель обваливается темнота, боязливые горожане стараются лишний раз не высовывать нос из домов. И ни одно из этих загадочных убийств так и не удалось раскрыть. Есть один очень большой и противный нюанс: мы имеем дело не с человеком.

Что, черт возьми, такое эта Тень? Если бы я сам знал. Никто из нашего департамента не видел Тень, но у нас есть показания трех свидетелей, повстречавших Тень в разное время. Все они утверждают, что Тень – это некое неосязаемое полупрозрачное летающее существо, способное менять свою форму. Первый свидетель, однако, видел Тень, будучи пьян, что ставит под сомнения любые его показания. Второй свидетель, женщина, была сильно напугана, что тоже дает повод сомневаться в ее адекватности в тот момент. Тем не менее третий свидетель находился во вполне здравом уме и трезвой памяти, и его описание Тени полностью совпало с первыми двумя. Так мы выяснили, с чем примерно имеем дело.

Не удивлюсь, если окажется, что Тень – это какой-нибудь монстр, сбежавший из лаборатории. Ученые постоянно что-то выдумывают, особенно наши. После поражения в «маленькой победоносной войне», как называл ее наш большой начальник на первых порах, лучшие умы страны всерьез над чем-то задумались… Черт их знает, чем они там занимаются.

Трубы пачкают небо своей коричневой копотью, город тонет во мраке, а сам исследовательский комплекс, притаившийся где-то на окраине, чистый, до невозможности белый, как будто вовсе не часть этого серо-коричневого мира. Институт больше похож на тюрьму или военную базу: он обнесен высоким бетонным забором со сторожевыми вышками, прожекторами и массивными железными дверями, каких нет ни в одном из городских домов. Промышленность развивается, дымят фабрики, по всей стране зажигаются электрические лампы, звонят телефоны, а по брусчатым улицам уже катятся дизель-автомобили, пугая лошадей, везущих кэбы. Казалось бы, этого уже достаточно, тем не менее я уверен в том, что ученые в своих исследованиях уже ушли гораздо дальше, вот только вряд ли поделятся своими открытиями с простыми смертными.

Не мне в этом разбираться. У них своя работа – у меня своя, не менее трудная.

По улицам Дюнкеля по ночам бродит Тень…

Она держит в постоянном напряжении весь этот город, а меня самого держит в постоянном напряжении начальство, которое хочет поскорее закрыть это дело. Так сложилось, что именно меня назначили ответственным за расследование происходящего хаоса, и теперь они требуют от меня невозможного. Почему этим вообще должен заниматься я, а не кто-нибудь другой? А на кого еще свалить эту работу, инспектор? Тень – это вам не обычный преступник, которого можно выследить по уликам и поймать средь бела дня. Это нечто гораздо большее, с чем мы еще не сталкивались. А ваш умный мозг ведь любит разгадывать загадки.

Что я знаю о Тени? Не больше, чем все окружающие, хотя бы немного осведомленные о происходящем.

Тень появляется только в определенный момент ночью раз в несколько дней, а потом снова исчезает. Мы предположили, что она может прятаться в канализационных тоннелях и стоках каналов, куда почти не попадает солнечный свет, и полиция уже обшарила район, в котором происходили убийства. Но Дюнкель – самый большой город страны, и каждый тоннель разветвляется на десятки других, что делает поиски бесполезной тратой бесценного времени. Под землей есть, где спрятаться и куда бежать в случае опасности.

Все трупы были обнаружены в закрытых изнутри помещениях, и ни в одном из случаев мы не смогли доказать причастности сожителей к убийству, как не смогли доказать и того, что это было самоубийство. Более того, мы не обнаружили рядом с телами никакого орудия убийства. Следует единственный вывод: Тень, являясь не совсем материальным существом, просачивается в любые щели, наносит удар и снова исчезает. Жуткая картина. Пока это существо на свободе, никто не может чувствовать себя в безопасности. А может ли хоть кто-то сейчас чувствовать себя в безопасности? В такой век мы живем: того и гляди, со дня на день что-нибудь случится.

Я зевнул, потер глаза и, наконец, оторвался от исчерченного каракулями листка. В последние дни я ужасно сплю: сначала долго не могу заснуть, а потом рано просыпаюсь и гляжу в потолок. Все из-за этой Тени: даже ночью я не могу расслабиться, а все думаю о ней.

Есть проблема, которая меня беспокоит. Между убитыми обнаружилась связь: все они, так или иначе, работали в Институте – том самом, за бетонным забором с колючей проволокой. На других горожан, не-ученых, Тень не обращает внимания, как будто их нет вовсе. Мстит? Или устраняет неугодных? Если Тень обладает способностью распознавать своих жертв, то она не просто монстр из пробирки, а некое полноценное мыслящее существо. Ну вы и намудрили, ребята в белых халатах.

А кого мне, спрашивается, еще обвинять в появлении Тени, если не их? Тень – дитя прогресса, невиданное и необъяснимое. А кто у нас главные специалисты по прогрессу, как не товарищи из Института? Но если таковы «дети», то каковы тогда должны быть «родители»? Какому злому гению вообще пришла в голову идея создать это?

…Ладно. Молчу. Нужно сначала изловить Тень, а потом уже разбираться с учеными. Поэтому мне ничего не остается, кроме как продолжать исправно делать свою работу.

Стол являл собой нагромождение всевозможных канцелярских принадлежностей и бумаг самых разных размеров и предназначений, которые давно не мешало разгрести, и среди этого моря хаоса одиноким айсбергом возвышалась печатная машинка. С унылым сосредоточением я принялся сортировать по стопкам весь этот мусор. В ворохе хлама обнаружилась небольшая картонная карточка.

«Аден Риз. Инспектор Дюнкеля по особым делам», – красовались на ней большие черные буквы, выведенные красивым шрифтом. С чувством собственного достоинства я приладил карточку к печатной машинке. Хотя кому ее там созерцать? Разве что Мэтту, но он и без нее прекрасно знает, кто сидит напротив него.

Аден Риз – это тот странный человек, которого я каждый день вижу в зеркале. Ему уже за сорок, он нормального роста и телосложения, кожа бледная, волосы темные. В его внешности нет совершенно ничего примечательного, разве что синяки под глазами, время от времени меняющие интенсивность окраса. Господин Риз очень любит шарфы, которые можно обмотать несколько раз вокруг шеи, а поскольку в Дюнкеле даже летом не бывает жарко, шарфы разной толщины господин Риз носит круглогодично и с удовольствием. Наверное, это все, что можно рассказать об этом совершенно непримечательном человеке, взглянув на него: тот еще странноватый тип.

О прошлом господина Риза известно немного. Детство еще как-то держится в памяти, но все остальное покрыто мраком. У господина Риза есть объяснение – что-то похожее на объяснение. Около двух лет назад в его доме случился страшный пожар. Дом сгорел дотла, в огне погибла его невеста, Ада. Сам господин Риз выжил только чудом. В больнице господин Риз обнаружил, что не помнит большую часть своей жизни, будто кто-то вырезал из памяти целые фрагменты. Врачи назвали это страшным словосочетанием «ретроградная амнезия». Господин Риз не помнит даже, как оказался в полиции и как дослужился до инспектора по особым делам. Возможно, это и к лучшему: господину Ризу не о чем сожалеть в прошлом.

Иногда бывает забавно глядеть на себя со стороны.

Место за столом напротив пустовало. Это я решил начинать рабочий день на час-полтора раньше обычного, а Мэтт появляется в департаменте минута в минуту, точно по расписанию. На самом деле, мне не доставляет никакого удовольствия торчать в департаменте лишние часы. Это все бессонница, будь она трижды и четырежды неладна. Дома мне все равно заняться нечем, поэтому я отправляюсь сюда: хотя бы для того, чтобы поговорить с Мэттом и немного развеяться.

За окном раздался гулкий звон колокола: это бьют часы на ратушной башне на площади. В этот самый момент дверь с тихим скрипом отворилась, и в кабинет бодрым шагом вошел Мэтт.

Знакомьтесь, Мэтт Сильвер, мой хороший приятель и напарник, тоже инспектор по особым делам, человек, у которого всегда все хорошо. Даже когда дела идут действительно плохо, просто отвратительно и хуже некуда, у него все равно все хорошо. И даже когда Мэтт напивается до чертей, потому что смертельно устал от столичного бардака, у него по-прежнему все в порядке.

– Салютик! – возвестил Мэтт, махнув рукой, и взъерошил темные волосы.

В ответ раздалось мое невнятное мычание.

Иногда мне кажется, что, устраиваясь на работу, Мэтт перепутал здания и по ошибке вместо театра попал сюда. Он – сообразительный и приятный человек, не поспоришь, но иногда он так улыбается, что хочется стукнуть, особенно когда поводов для веселья, в общем-то, нет. Признаюсь, временами Мэтт может меня раздражать своим вечным оптимизмом, но, с другой стороны, без него я бы уже давно скис от скуки.

– О, ты наконец-то разобрал стол! – продолжал Мэтт, как будто обращался вовсе не ко мне. – А я уж думал, что самому придется разгребать твою свалку.

– Я запрещаю трогать мой стол, – мрачно ответил я.

Мэтт примирительно поднял руки и уселся за свой стол.

– Ты сегодня не в духе, – заключил он спустя несколько секунд. – Снова бессонные ночи?

Я не удержался и зевнул.

– Будешь тут спать спокойно, когда по улицам разгуливает Тень-убийца.

Инспектор Сильвер занимается расследованием загадочных убийств вместе со мной, но текущей информации нам категорически не хватает.

– А у тебя, очевидно, как всегда, «все хорошо»? – спросил я, поддерживая беседу.

– Сегодня для этого есть повод, – Мэтт произнес это непринужденно, но с какой-то странной полусерьезной интонацией. Если приятель начинает говорить таким тоном, значит, произошло что-то действительно важное.

– Ну, выкладывай.

– Ночью мои ребята видели Тень, – гордо выдал Мэтт.

Вот тебе и утро началось.

– Да неужели?

– Буквально пару секунд, а потом Тень исчезла, – кивнул коллега. – Все сходится с прошлыми описаниями.

Мэтт передал мне все, что ему рассказали подчиненные. Когда он закончил рассказывать, я почти уверовал в весь островной пантеон разом: не иначе как звезды в кои-то веки встали правильно. Или почти правильно.

– Этой ночью произошло еще одно убийство. Жертва – из младших служащих Института. А Тень видела его жена и двое наших оперативников, только опоздали они, не успели спугнуть, но хоть видели. Итого трое. И все описали Тень как силуэт из черного дыма ростом со взрослого человека и со светящимися серыми пятнами вместо глаз.

Пока Мэтт рассказывал, я начал чиркать на пустом листе рисунок. Получилось нечто маловразумительное: художник из меня так себе.

– Хочешь сказать, мы охотимся вот за этим? – спросил я с изрядной долей скепсиса, когда мы с Мэттом склонились над моим шедевром.

С листа на нас взирало нарисованными глазами вытянутое закрашенное пятно, отдаленно напоминающее человека.

Несколько секунд Мэтт неотрывно глядел на мой рисунок, почесывая макушку, а потом вдруг рассмеялся. Истерически.

– Глазам не верю… Глазам своим не верю, и вот это… облачко перевернуло вверх дном весь город?! – спросил он. – Кого мы с тобой только ни ловили: маньяков-психопатов, грабителей, поджигателей и похитителей, но чтобы вот такое… – Мэтт затряс рисунком перед моим носом. – Это же смешно!

– Было б смешно, если бы не двадцать трупов, – мрачно ответил я. – Хорошее облачко: с ножичком.

И тут я замолк на несколько секунд, а потом повернулся к Мэтту и спросил:

– Слушай, а как она это делает?

Тот прекратил смеяться и удивленно наклонил голову.

– Уже не первый раз ловлю себя на мысли: столько трупов, а орудия убийства нет, – продолжал я. – Тень что, забирает его с собой? Но ведь она… дух, что ли… и как тогда она взаимодействует с материальным миром?

Мэтт задумался.

– Хороший вопрос. И что это, в таком случае, за оружие? Судя по характеру ран, это холодное оружие вроде ножа, – не дождавшись моего ответа, он продолжил: – Нет, конечно, может быть и так, что Тень превращает часть своего тела в оружие, но ведь это натуральная фантастика, достойная только писак!

– А может, писаки как раз-таки все это время были правы, – хмыкнул я.

Мэтт развел руками.

Все, что сейчас происходит в Дюнкеле, – одна сплошная фантастика да мистика. Распутать бы поскорее этот клубок, иначе ситуация разрастется до таких размеров, что превратится в катастрофу для столицы и всего государства, если уже не превратилась.

Я все еще убежден в том, что ученые смогли бы что-нибудь рассказать о Тени, но они промолчат, даже если я спрошу. Я мог бы, конечно, явиться в Институт, козыряя удостоверением, и потребовать от них объяснений, но, во-первых, у меня нет никаких доказательств их причастности к появлению Тени, кроме собственных догадок, а во-вторых, ученые из Института не очень любят полицию и не спешат с нами сотрудничать. Странные ребята в белых халатах ведут свою странную жизнь по ту сторону бетонного забора, и им, кажется, вообще все равно, что происходит в городе. Я уже говорил о том, что текущее положение дел меня совершенно не устраивает?

Аляповатый портрет Тени теперь красовался на доске с заметками и глядел на нас с Мэттом своими пустыми нарисованными глазами. Что-то вроде ежеминутного напоминания о той неизвестной силе, с которой мы имеем дело. Это пугает. Если сама Тень нематериальна, то каким же образом она взаимодействует с окружающим ее вполне материальным миром? Еще один вопрос в копилку нерешенных.

Я прикрыл глаза и зевнул. И почему разбираться с подобной дрянью приходится именно мне?

Глава II. Солдат

Вечером, когда еще не начало темнеть, я покинул полицейский департамент один, без Мэтта. Признаться, по-настоящему проснулся я только к середине дня и сейчас чувствовал себя удивительно бодрым. Всю свою энергию я направил в русло мыслительного процесса.

Мы знаем, как выглядит Тень, и имеем догадки, как она проникает в дома своих жертв. Хотел бы я увидеть эту Тень своими глазами. Закономерный вопрос: боюсь ли я ее? На самом деле, да, просто не так сильно, как остальные. Хотя, возможно, я еще просто не оценил в полной мере масштаб бедствия, и, чтобы испугаться по-настоящему, мне нужно повстречаться с ней лично… Меня пугает неизвестность: мы по-прежнему не имеем ни малейшего понятия, как с ней бороться.

Кого-то вдохновляют долгие прогулки по городу, меня – не очень. По крайней мере не в Дюнкеле. В этом городе есть, на что смотреть, только в центре, а чем дальше от него, тем менее приятным для глаз становится окружающее пространство. Даже каналы не скрашивают мрачной атмосферы. Но иногда хочется проветриться, и приходится бесцельно шататься по серым улицам.

По большому счету Дюнкель – ничем не примечательный город. Да, большой, да, развитый, но, на самом деле, каждый район, как и каждый регион страны, живет своей жизнью. Районов всего пять: центр, который окружают с севера – Нордла́й, с востока – Оста́ра, с юга – Суа́ти, а с запада – Везелья́на. Так же называются и регионы страны.

Принято считать, что выходцы из других регионов селятся преимущественно в своих районах, и в чем-то это правда, несмотря на то, что многие жители давно перемешались друг с другом. В какой-то момент люди приезжают из других регионов, сходятся со столичными, рожают детей, и эти дети продолжают носить странноватые фамилии, доставшиеся им от предков. Некоторые предпочитают искать супругов только среди соотечественников: например, суатийцы и нордлайцы. Первые следуют своим традициям, а вот у вторых есть действительно веская причина: почему-то только носители северной крови могут освоить алхимию. Нордлайцы не разбрасываются этим даром.

Когда-то все регионы были четырьмя независимыми государствами или их частями, которые в какой-то момент собрались воедино. Кого-то оттяпали от соседей, кто-то присоединился относительно добровольно. И все-таки каждый регион живет по-своему и решает свои проблемы самостоятельно. Раз в три месяца уполномоченные правители регионов отчитываются перед Главным о состоянии дел, и больше их никто не трогает. На самом деле, эта разобщенность внутри одного государства несколько настораживает: случись что-нибудь непредвиденное – и регионы начнут заключать друг с другом соглашения, интриговать и, вполне вероятно, в конце конов, просто перегрызутся друг с другом, забыв про столицу. И у меня есть смутные сомнения, что к этому все и идет.

Если отойти от блестящего центра, Дюнкель выглядит слегка удручающе. Типичная застройка дюнкельских жилых кварталов – небольшие двухэтажные дома, теснящиеся друг к другу. Ряды одинаковых домов напоминают непроницаемую стену с выступами крылец и зубчатой линией крыш. Но как бы со стороны это ни выглядело, это вполне приемлемые условия. Дюнкелю некуда разрастаться вширь: он тут же упирается в регионы, которые вряд ли разрешат оттяпать от себя кусок, поэтому в столице очень плотная застройка. А ведь еще нужно куда-то поместить всю городскую инфраструктуру. Но фабрики строят, хвала силам небесным, не везде, а в Нордлае и Везельяне, где сосредоточен рабочий класс.

И все же в каждом районе есть квартал, где живут богачи. Их дома не жмутся друг к другу на улочках, а разваливаются во всей своей красе на огороженной высоким кованым забором зеленой лужайке с каким-нибудь искусственным прудом на заднем дворе, и остается только любоваться из-за забора на эту ослепительную роскошь, и то если подпустят. Дюнкель имеет радиальную планировку, поэтому здесь действует негласное правило, известное каждому: чем дальше от центра, тем дешевле жилье и, соответственно, беднее жители. Но в пригородах, где начинаются дачные участки и теплицы, это правило прекращает работать.

А за пределами всего этого, на самом краю города, стоит Институт: тот самый, белоснежный, за бетонным забором с колючей проволокой, охраняемый лучше, чем резиденция Главного.

Дюнкель – странный город, под стать своим обитателям.

Свернув на какую-то улицу, я заметил впереди себя знакомую фигуру, а рядом с ней еще одну, пониже. Эту сутулую спину и тяжелую походку я везде узнаю.

– Герт! – позвал я. Надо же, кто решил вылезти на улицу.

Тот остановился и обернулся на зов. Я не ошибся: это и вправду Герт со своим сыном.

Герт бис Энде – высокий худощавый нордлаец сорока с лишним лет, с пепельными волосами до плеч. Не знаю, как он выглядел в молодости, но сейчас на него без слез смотреть не получается. У Герта глаза мученика: светлые, с темными обводами, иногда красноватые, мутные и грустные, но искренне добрые. В этом обреченном взгляде видна страшная печать, лежащая на Герте: день за днем из него высасывает силы какая-то неизвестная болезнь.

Я познакомился с Гертом около двух лет назад. Ожоги уже сошли, и меня выписали из больницы. Я похоронил Аду, купил новый дом в восточном районе, вернулся к службе. Именно в этот момент, когда я пытался прийти в себя после тяжелого потрясения, я и встретил бывшего солдата Герта бис Энде, только что выписанного из госпиталя.

Герт почти не рассказывал о войне, хотя был ветераном многих сражений «маленькой победоносной», и пытался всеми силами отстраниться от военного прошлого, но по-прежнему носил потрепанную шинель, только без знаков отличия. О политике он тоже говорил неохотно. Особенно Герту не нравилось, когда заговаривали о поражении и его причинах. Нордлайцы – ребята прямолинейные, у них свое мнение на этот счет. «Я солдат, мое дело – воевать, а не делить портфели», – сказал тогда Герт, и я уловил в его словах намек. Что ж, к этой мысли пришел не один Герт.

Но речь сейчас не о его политических взглядах, а о его здоровье.

Поначалу с Гертом все было вроде как в порядке, но потом я стал замечать, как его состояние постепенно ухудшается. Герт зачах на глазах: превратился в почти что спичку, побледнел еще больше (хотя все коренные нордлайцы и так поголовно бледные), обзавелся сединой. И с каждым месяцем в глазах Герта появляется все больше обреченности. Сейчас весь его вид выражает боль и безысходность. В глазах его – отчаяние, но вместе с ним – безграничная любовь к единственному родному существу.

А вот и оно само.

Из-за плеча Герта выглянул подросток лет шестнадцати и окинул меня настороженным взглядом.

– Здравствуйте, инспектор.

Вархайт бис Энде – уменьшенная копия Герта: волосы пепельные, глаза серые, уже серьезные. Он подозрительно глядит вокруг и даже на меня смотрит с недоверием.

Когда «маленькая победоносная», длившаяся один год и бездарно нами проигранная, кончилась, Герта посчитали погибшим. О нем забыли все, кроме Вархайта: он кинулся искать отца. И ведь нашел, в конце концов: тяжело раненный Герт удивительным образом обнаружился в каком-то госпитале.

Несмотря на совсем еще юные годы, в Вархайте уже чувствуется какая-то скрытая враждебность к миру: это становится очевидным, если понаблюдать за ним. Видимо, мальчишка опасается, что этот самый мир еще больше навредит папе. Состояние Герта ухудшается, и теперь Вархайт почти ходит за отцом по пятам.

Я предложил поужинать в небольшом ресторане недалеко. Герт стал было отпираться, ссылаясь то на свое состояние, то на мою гипотетическую занятость, но я его уговорил. Из-за своей болезни Герт предпочитает как можно реже показываться на людях. Чем бы там Герт ни болел, у меня есть основания полагать, что эта штука не заразная или как минимум не передается ни воздушно-капельным путем, ни через прикосновения, иначе бы Вархайт и я уже давно заразились ею. Я бы это заметил.

– Как ты себя чувствуешь? – я не мог не поинтересоваться.

– Немного лучше. Не как в конце недели, – ответил Герт привычным сиплым голосом.

Да, это определенно прогресс: в конце недели Герт лежал в забытьи и вообще слабо реагировал на происходящее вокруг.

– Все в порядке, – Герт улыбнулся своей доброй страдальческой улыбкой и вдруг надрывно закашлялся. На его щеках выступил лихорадочный румянец.

Вот, еще один господин Все-В-Порядке. Знаем мы таких всевпорядочных: Мэтт точно так же говорит, когда я его пьяного домой тащу, и как будто не он еще пять минут назад рыдал мне в плечо о том, что в Дюнкеле вся жизнь идет наперекосяк. «Все в порядке» – самая лживая фраза, которую мне доводилось слышать.

Обеспокоенный, Вархайт подскочил к отцу и вцепился ему в плечо. Герт отдышался и ласково улыбнулся сыну:

– Ничего страшного, Вархайт.

Мальчик тяжело вздохнул и послушно отступил в сторону. Он тоже не верит этим «все в порядке» и «ничего страшного». Как хоть что-то может быть «в порядке», когда у папы на лице написано, что ему плохо?

Возвращаясь к болезни Герта… Я не медик, но предположил бы, что это какая-то странная форма туберкулеза, судя по надрывному кашлю. С другой стороны, есть стойкое ощущение того, что у Герта проблемы с сердцем. Ни один врач так и не смог сказать, чем же болен Герт: это нечто неизвестное современной дюнкельской медицине, от чего еще не создали препаратов. Таким образом, болезнь Герта неизлечима и, судя по всему, ведет к известному концу. Герт уже смирился со своей печальной участью. Мы с Вархайтом – нет.

И где только Герт подхватил эту заразу? Получается, на фронте. Проклятая войнища: уже кончилась, но так и продолжает напоминать о себе старыми кровоточащими ранами и потертыми носками армейских сапог. Черти бы побрали этих умников: сами и воюйте, если так охота, а не впутывайте в свои разборки всех подряд! Последняя война странным образом началась и таким же странным образом закончилась по чьей-то прихоти. Герта можно посчитать счастливчиком: он хотя бы вернулся живым и при всех конечностях. С другой стороны, разве такое существование можно назвать «жизнью»?

За ужином разговор зашел о политике: о чем же еще сейчас разговаривать. В городе орудует Тень, а обстановка в стране накаляется – лучше не придумаешь!

В последние месяцы в отношениях между Суати и Везельяной наметился некоторый кризис: что-то связанное с поставками ресурсов. Вряд ли в перепалку вмешается Остара, им бы свои проблемы для начала решить, но кто их знает, а там, может, и Нордлай выкинет какой-нибудь фокус, хотя он обычно держится в стороне от конфликтов. Но, судя по последним слухам, Нордлай и сам готов разругаться с Дюнкелем по какому-то не до конца понятному мне поводу, что уже не внушает доверия: если о причинах конфликта не говорят, значит, это что-то серьезное, на государственном уровне. На их фоне торговая склока Суати и Везельяны – просто возня в песочнице. Подводя итог, если быть пессимистом, то можно смело говорить: страна трещит по швам и однажды вполне может развалиться, и регионы перегрызутся между собой.