ЛеТающий мир

1.

– Ох, как же у меня рука затекла!

Молодой человек сел на землю и стал растирать затёкшую руку, постепенно останавливаясь и глядя вокруг округлившимися глазами. Его взгляд перескакивал с одного окружающего объекта на другой.

-Я не узнаю этого места! Что за деревья такие чудные? Стоп… Стоп!

Он схватился за голову.

– Как я сюда вообще попал? И как меня вообще зовут? Нииичего не помню…

Он затряс головой в тщетной надежде избавиться от наваждения.

– А что, если это всё глюк? Один большой красивый глюк? Или сон? Тогда, чтобы проснуться, мне надо себя ущипнуть?

Громко заорав, он начал трясти рукой, которую только что растирал, а потом ещё и ущипнул себя.

– Так, не сон. Значит, я сюда как-то попал, и наверняка отсюда можно выбраться. Так что тогда сидеть? Надо идти к людям, а там, глядишь, и вспомню всё.

Он поднялся с травы, отряхнул штаны и, начав оглядываться, увидел неподалёку холм, который выглядел немного странным, но, тем не менее, это был холм!

– О! С холма и обзор будет лучше! Надо забраться и осмотреться. По деревьям я лазить вроде не умею, хоть с холма гляну, может, разгляжу какой город или деревню, да и выйду прямиком, чем по этой роще блуждать?

Пройдя метров сто, молодой человек понял, что было не так с холмом, который только что заметил. Между холмом и местом, где он стоял, простирался небольшой провал. Не просто трещина в земле или овраг какой, а самый настоящий провал, шириной всего в метра полтора, но…

– Что за…?

Молодой человек подошёл поближе рассмотреть, наклонился – и его аж качнуло в сторону провала от неожиданности. Лёжа на животе, подполз к самому краю провала и заглянул вниз. Внизу было… Небо! Самое обычное голубое с барашками облаков, которые точно так же, как и наверху, медленно брели по своим делам в одном им ведомом направлении. Он протянул руку с мыслью, что это всего лишь такой ручей, в котором так всё хорошо отражается. Однако над головой облака были совсем другой формы, да и плыли в другом направлении. И, естественно, рука не встретила абсолютно никакого сопротивления. Ни воды, ни чего-то иного. Просто воздух. Поводив рукой из стороны в сторону без всякого эффекта, он сорвал несколько травинок и кинул в провал. Те, как и всякие другие предметы, оказавшиеся в воздухе, начали падать – всё ниже и ниже к облакам внизу, пока не скрылись из вида.

– Вот это да! Но такого же быть не может! Хотя… Откуда я могу это знать? Я же имени даже своего не помню. Как называются предметы вокруг, хоть помню – и то уже лучше, чем ничего, однако ж… Да лааадно! Быть же такого и правда не может! Я же на земле! Я же не проваливаюсь! Лежу себе на земле и смотрю. Вниз… На облака. Бред какой-то! Может, это и правда глюк? Надо потыкать палочкой!

Он встал и оглянулся в поисках подходящей палки, которой можно попытаться ткнуть в поисках предполагаемого дна.

Найти палку труда не составляло абсолютно никакого: их было навалом у ближайшего раскидистого дерева. Создавалось странное впечатление: судя по громадному количеству старой листвы, высохших веток и прочего хлама, тут никто и никогда ничего не убирал и вообще не трогал, но рощица была проходимой, будто деревья не очень любили расти слишком уж близко друг к другу. Как бы то ни было, палка была обнаружена, и теперь стоило осуществить первый практический опыт с провалом – нащупать дно. Ведь не бывает же так, чтобы дна не было совсем! Итак, сучки, мешавшиеся на палке, были отломлены, и палка приобрела вполне себе приемлемый вид не просто первой попавшейся подобранной ветки, а специализированной палки-тыкалки-в-провал! С этой гордой мыслью он двинулся назад к провалу, присел на корточки и ткнул в него с видом, который мог бы иметь победитель за секунду до бурных оваций.

В дно палка, наперекор ожиданиям, не уткнулась. Совсем. И даже когда он снова грохнулся на живот и опустил руку в провал по плечо, вытянувшись почти полностью с риском нырнуть туда целиком, палка с завидным упорством дна не находила. В раздумьях он сел на землю рядом с провалом и подпёр голову кулаком. Как-то издевательски выглядело всё вокруг. Будто весь мир вокруг привык к тому, что существует вот такой вот бездонный провал. И всему этому миру было уже почти всё равно на таких вот чудиков, которые впервые видели подобные вещи. Только слишком ехидно шелестели листья, чирикали птички, светило солнце и дул лёгкий ветерок.

Так или иначе, идея залезть на холм продолжала казаться единственно верной. Осмотреться вокруг и, кто знает, может быть, весь этот бред закончится, с трудом успев начаться? В общем-то, не представляет проблему даже просто перепрыгнуть провал, но кто знает, что может случиться с тем, кто его перепрыгивает? Решение подсказала всё та же подготовленная спасительная палка. Уж если она нормально сможет перелететь через провал, то и человек его вполне себе в силах перепрыгнуть, иначе, мало ли какие ужасы могут подстерегать незадачливого прыгуна? Может, в этот провал всё сразу засасывается или ещё что похуже?

С такими мыслями он бросил палку. Несмотря на все кошмарные предположения о том, что с ней может произойти, пролетевшие в голове зашуганной стайкой, палка вполне себе успешно перелетела через дырку в земле и успешно приземлилась с другой стороны провала.

– Раз палка смогла, то и я смогу, почему бы нет?

Он попрыгал на месте, разогреваясь – откуда-то пришла мысль, что так и надо делать перед прыжком, разбежался, оттолкнулся обеими ногами и… Как ни странно, приземлился уже по другую сторону провала.

Всё тут было абсолютно таким же, только теперь на пути к холму не было никаких провалов, по крайней мере, на сколько хватало глаз, впереди была небольшая рощица, постепенно поднимающаяся всё выше и выше по склону холма. Никаких тропинок, тропок, проторенных путей и прочего, естественно, не было. Постепенно создавалось такое ощущение, что тут никто не живёт кроме мелких птичек, продолжавших щебетать в кронах больших раскидистых деревьев со светлыми стволами, такими гладкими, будто всю кору с них содрали, а оставшиеся стволы покрыли лаком. Чтобы не тратить время на поиски ещё одной палки, он подобрал старую, которая уже и так выручила два раза, к тому же её длина и толщина позволяла не только опираться на неё при ходьбе, но и расчищать путь от валявшихся веток. В конце концов, палка в руках придавала хоть какое-то ощущение безопасности. По мере подъёма к холму он обдумывал, откуда он помнит про лак, что это такое и не начинает ли он вспоминать что-то из своего прошлого, помимо слов и названий окружающих предметов. Но на ум больше ничего не приходило, только голова начала болеть. Он переключился на другую мысль, что не мешало бы и перекусить хоть чем-то, потому что подъём на холм – это, конечно, хорошо и нужно, но желудок требует не только поиска пути домой, но и своей наполненности хоть чем-то. Тем более, что не помнились не только события, предшествующие этому странному пробуждению, но и последний приём пищи, а есть хотелось всё больше и больше.

Поэтому в пути теперь бОльшая часть внимания была уделена поиску хоть чего-то съедобного, будь то плоды, растения или что-то ещё, что может вызвать хоть малейшее подозрение в своей съедобности. Как назло, деревья были одного и того же вида, и никаких плодов на них, ровно, как и на земле, не наблюдалось в принципе. С такими мыслями наш герой и поднялся на вершину холма, хотя на последних метрах склон холма был достаточно отвесным, но, с другой стороны на вершине холма не росло никаких деревьев, что делало вершину холма практически идеальной обзорной площадкой.

Сделав последний шаг, молодой человек поднял взгляд от земли и оцепенел, если не от удивления, то от шока точно. Глаза не увидели никаких обжитых мест. Более того, не было никаких мест вообще. Противоположный склон холма с парой чахлых кустиков медленно и плавно сбегал к нижнему «небу». Так что, оступившись можно было просто скатиться с острова, который этим самым холмом и был. Если же смотреть назад, то к острову с холмом впритык был тот самый островок, на котором молодой человек проснулся. Больше ничего твёрдого в пределах видимости не было. И только на самом пределе видимости с пологой стороны холма было еле различимое тёмное пятнышко.

Он положил свой импровизированный посох рядом с собой, уселся на холме и стал всматриваться в это кажущееся чужим пятнышко темноты. С тем было что-то не так. Это не было облаком непривычной формы или цвета хотя бы потому что облака постепенно перемещались по небу, какие-то менялись, исчезали, появлялись новые, а пятно не менялось. Менялась только его малая нижняя часть.

Спустя некоторое время наблюдения, когда солнце уже изрядно напекло голову и стоило подумать о какой-нибудь тени, как вдруг пришло озарение. Он вдруг понял, что это за пятно. Это был остров! Аналогичный тому или тем, на котором он сам находился, а снизу, под островом, была его тень, которая пряталась от солнца!

Ну супер! Хоть какая-то хорошая новость! Хотя о чём я? Проснулся неизвестно где, ничего знакомого нет, как меня зовут я не помню, как я сюда попал я тоже без понятия. Сам торчу на холме посреди неба, хочу жрать, голова трещит от солнца, и я без понятия как отсюда выбраться! А я радуюсь какому-то островку, который, быть может, в сотне километров отсюда! Да я до него ни дойти, ни доплыть не смогу, что мне с него проку-то?! Он раздражённо пнул куст поблизости, и пошёл назад, прихватив с собой палку, которая, конечно же, ничем помочь тут не могла.

Спуск с холма прошёл гораздо быстрее, но в гораздо худшем настроении. Результата ноль, как и перспектив на будущее. Ни ближайшее, ни отдалённое. Есть только головная боль, жажда и голод. Так себе компания. Приходится признать, что на этих двух островах придётся провести если и не всю жизнь, то некоторое время. То ли в ожидании чуда, то ли, судя по жажде, в ожидании смерти от этой самой жажды. А так как умирать не хочется, то надо искать воду или что-то чем её можно заменить.

Непродолжительные поиски в стиле «обшарить всё» уже через пол часа дали результат – с одной стороны холма, где был самый отвесный склон, бил небольшой родничок, который промыл себе в податливой почве маленький водоём – такой, что можно просто перешагнуть. Склоны и дно водоёмчика были выложены мелкими яркими камешками, как будто кто-то специально это всё делал, не столько для красоты, а чтобы вода не размывала всё дальше.

Напившись из родника, он сел рядом на землю и загрустил, всё больше уходя в свои мысли. Так за безрадостными думами он и не заметил, что начало темнеть. Точнее, начал меняться свет вокруг – из обычного привычного, стал превращаться в непривычный красноватый свет. Молодой человек подошёл к краю острова и понял в чём дело – солнце «заходило» за «горизонт», точнее, оно уже зашло. Теперь свет падал снизу-вверх, солнце стало ярко красного цвета, а тени вели себя совсем уже фантастически: вырастали за спиной и тянулись к небу.

Как бы ни был силён голод, он решил, что искать еду в сумерках с риском свалиться с острова не стоит — лучше поспать и с утра со свежими силами приняться за поиски еды и выхода из ситуации. Не смотря на отсутствие, казалось бы, каких бы то ни было хищников и прочих опасностей, было решено залезть на время ночёвки на какое-нибудь дерево и там, наверху, устроиться на какой-нибудь широкой ветке. Поиск не занял много времени. Преодолев прыжком провал и чуть не оступившись, наш герой практически у первого дерева в рощице заметил довольно удобную развилку веток на высоте метров трёх, где можно было даже с известной долей комфорта улечься на спине почти не скрючиваясь. Как будто бы это место для сна было кем-то заранее выращено и тщательно выровнено.

Забравшись по нескольким «пенькам» от веток в стволе дерева как по приставной лестнице, наш герой уже начал было устраиваться спать, как взгляд упал на листья дерева – большие и сочные на вид, они вызывали невольное слюноотделение «а что, если…». Но на вкус оказались просто преотвратными: горько-вяжущие жёсткие и совсем, даже можно сказать, абсолютно, не съедобные. На столько, что пришлось слезать с дерева ускоренным способом, а именно сплёвывая остатки листа, банальнейшим образом свалиться с дерева и бежать к роднику, слава всему, никуда не девшемуся.

Удивительно, но вода из родника изменила свой вкус: вместо безвкусной холодной воды, ломящей зубы, она приобрела приятный вкус хлеба, размоченного в воде, и сразу исчез вяжущий вкус во рту. Кажется, сок листа, остававшийся во рту, при попадании воды так изменил вкус.

Быстро сорвав листок, он его измочалил, намочил водой и аккуратно попробовал на вкус. Действительно! По ощущениям будто размоченная корка белого хлеба.

Нервно и яростно, он стал срывать листья с ближайшего дерева, мочалить в руках, мочить в воде и жадно засовывать себе в рот. Как ни странно, но голод полностью пропал за три съеденных размоченных листка. Сработал инстинкт самосохранения, и он не стал рисковать дальше, заставив себя остановиться. Ведь ещё не известно, как эта листовая диета скажется на самочувствии, может, зря вообще ел.

За время беготни от дерева до родника, стало уже совсем темно, по крайней мере, темнее не становилось. Солнце ушло куда-то совсем вниз, под острова и снизу середину острова уже не освещало. Только из провала прорывалась световая линия, так что не заметить его в общей темноте было сложно. Ориентируясь на силуэты деревьев на фоне неба, он нашёл уже проверенное дерево, забрался на ветку и вырубился, полный впечатлений от прошедшего дня. Во многих смыслах, первого.

2.

Потянулись долгие дни ожидания чего-то. Спасения, пробуждения от кошмарного сна, которым казалось пребывание на этом странном летающем острове. Основную часть времени было решено проводить на вершине холма, откуда было видно остров вдалеке. Если бы это были острова в океане, то, конечно, можно было бы переплыть, зацепившись за какое-нибудь бревно, но там был воздух, а летать деревья могли только вниз, ровно, как и всё остальное. Пути к спасению (кроме полёта вниз) не было никакого и оставалось только ждать спасения извне. Как его ждут потерпевшие кораблекрушение люди.

Что такое ожидание? Это когда ты сидишь и ждёшь какого-то события, которое должно произойти. Как правило, можно ждать «у моря погоды» она, погода, точно будет, но, когда именно, неизвестно. Можно ожидать от человека адекватного поведения. Оно точно должно быть, но тоже пока что-то не намечается. Можно ждать и конца урока, рабочего дня, вечера пятницы. Тут уже известно и что будет и когда будет. Осталось пропустить временной промежуток «от» и дождаться момента наступления «до».

Но чего можно ждать, когда неизвестно, что ты ждёшь и когда? И как ждать? Если это может случиться каждую секунду, но ты не знаешь, что именно. При этом нервов уходит всё больше. Потому что «ну же, ну» и «вот, вот сейчас, ну вот через секунду», но что именно? Это можно сравнить с тем, как подростки делают впервые какую-нибудь взрывную штуку, кидают в костёр и ждут за деревьями, что же будет. Просто пыхнет или взорвётся, или ничего не будет? И когда это случится?

Вот так и молодой человек сидел на вершине холма, смотрел в сторону тёмного пятна на почти границе зрения и думал: «А что же дальше?» За ним придут, но как? Кончится вода и он умрёт? Весь островок упадёт вниз и разобьётся?

Каждое утро, проснувшись, умывшись, позавтракав и справив нужду, он садился на холм, смотрел вдаль и ждал. Иногда, для разминки, размахивал палкой, приседал, прыгал и пытался подтягиваться на низко висящих сучьях деревьев. Палка, подобранная в первый час после первого пробуждения, уже превратилась во вполне себе полноценный посох, отполированный ладонями до идеального состояния. Одежда, от случая к случаю, стиравшаяся в лужице, натекающей неизвестно откуда воды, стала превращаться в лохмотья, но была ещё вполне себе нормальной.

В очередной раз, сходив к источнику воды освежиться, он посмотрел на своё, зарастающее щетиной лицо. Сколько уже прошло времени? Неделя? Месяц? Два? Что он помнил точно, так это то, что он никогда ещё не видел такой длинной щетины и настолько загорелого своего лица. Да и, как ни странно, фигура тоже изменилась. Жирка убавилось, мышц прибавилось. Он взъерошил мокрые волосы, отражение сделало то же самое.

– Ну и что ты ждёшь? – Спросил он у своего отражения. – Надо же что-то делать? Как-то выбираться? Махать руками и кричать? Но кому? Ты здесь продержишься какое-то время. Ещё неделю? Или год? А что потом? Ну проживёшь ты этот год. Максимум… Максим… МАКСИМ! Это же имя. Это же очень знакомое имя!

Он вскочил на ноги, подхватил посох в правую руку, широко развёл руки и глядя в небо заорал:

– Маааааакс!!! Меня зовут МАКС!

Безудержный смех раздался среди деревьев, но свидетелей ему не было никаких, кроме щебечущих птичек. Вспомнивший своё имя Макс одёрнулся, будто опомнившийся и смутившийся перед неизвестной аудиторией увлёкшийся лектор, перехватил свой неразлучный посох поудобнее и потопал на склон холма. Ждать.

Ни в этот день, ни в последующие ничего не произошло. Всё так же шли дни за днями. Строгое расписание: сон-еда-туалет-ожидание-разминка-еда-ожидание-разминка-сон. По времени ориентироваться получалось только на солнце. Точнее, на его положения: на уровне глаз с утра, вверху, на уровне глаз вечером и внизу. Когда солнце было внизу, на островки наползала тень снизу и всё виделось в тёмно-красном свете, а днём – в обычном. Вот и вся смена суток.

Кроме своего имени Макс не вспомнил, по сути, ничего из прошлого. Какие-то отрывки, будто через мутное стекло, что он себя видит со стороны, слова, термины и общие понятия, что надо есть, пить, понятие гигиены, какие-то поведенческие рефлексы. Умение читать и писать тоже осталось, и он вначале даже пытался отмечать дни на одном из стволов деревьев, делая насечки камешком, но потом и это бросил. Смысл, если через пару дней уже и не разглядеть, какая из царапин свежая? Только на посохе старательно выцарапывал своё полное имя все долгие часы, когда сидел на склоне холма и ждал.

Ждал неизвестно чего, мысленно называя это «спасением». Ждал, жуя размоченные размочаленные листья деревьев, и смотрел вдаль. Ждал и пытался определить на вид, не «подплыли» ли те тени на горизонте ближе. Ждал сидя под кроной дерева во время коротких и тёплых дождиков. Ждал, смотря на звёзды, лежа на уже такой обжитой развилке веток. Ждал, умываясь по утрам и разминаясь. Одним словом, ждал чего-то или кого-то, кто бы пришёл и «спас» его отсюда.

Пару раз, когда ожидание становилось невмоготу, он, конечно, думал спрыгнуть с холма и, расправив руки, полететь. Хотя бы вниз. Чтобы хоть ненадолго ощутить свободу от этих двух островков, покачивающихся в бездонном море неба. Но потом резким взмахом головы он отбрасывал эти мысли вместе с волосами, закрывавшими уже глаза, и продолжал ждать неизвестно чего, но со всё более нарастающим раздражением. Ему иногда казалось, что в тот момент, когда за ним придут (а он был всё более уверен, то за ним придут, рано или поздно, так или иначе), он не бросится на своего спасителя (спасителей?) с распростёртыми объятиями, а, сложив руки на груди, спросит: «Чё так долго?»

Иногда он даже смеялся вслух, представляя себе ситуацию, как спасатели со всех сторон высаживаются на остров, радостно кричат: «Вот он! Мы нашли его!», а спасаемый только бурчит: «Вот ещё, припёрлись, не могли пораньше, что ли, чё так долго? Вот и идите по домам, я тут страдать дальше буду в одиночестве». Но, конечно же, он так не собирался говорить. Но почему бы не помечтать? Но всё чаще темнота отчаяния брала верх. Если сначала отчаяние похлопывало по плечу, то сейчас уже сидело на плечах и тоже безучастно смотрело на тень вдалеке, опираясь локтями на самое темечко. А время шло… Хоть и казалось, что стоит на месте, потому что ничего, кроме положения солнца и длины волос, не менялось.

3.

Резко на вдохе он открыл глаза. Ночь. Темно. Тишина. Ничего не происходит. Полная абсолютная тишина. Ни ветра, ни шелеста листвы, ни сонного подчирикивания так и не увиденных птиц. Всё тот же красноватый свет, освещающий только верхушки деревьев и больше ничего. Может, что-то приснилось? Да нет, всё было нормально. Что-то услышал? Да нет, ни звука, да и сейчас всё тихо. Судя по тому, что освещаются самые верхушки деревьев, сейчас глубокая ночь и можно ещё спать и спать, но ведь что-то разбудило? Аж сердце колотится так, будто только что закончил бежать марафон. А ведь ни звука… Точно! Птицы обычно не замолкают! Они ночью намного меньше чирикают, но всё равно! Сонно попискивают, а сейчас абсолютная тишина. Слышно, как стучит сердце о рёбра, будто хочет окончательно разбудить или вырваться и убежать. Так что же…

– Ну? И долго ты тут будешь лежать, словно принцесса на балу?

Макс чуть не рухнул с ветвей! Голос! В его голове голос!

– Ты глухой или прикидываешься дурачком? Вздрогнул же от голоса. Не спишь, не глухой, понимаешь речь. Молодец. Осталось слезть и поздороваться со спасителем, поклясться в вечном служении, исполнении любого каприза, трёх желаний, семи грехах, а, нет, наверняка я что-то путаю. Слазь уже!

Макс настороженно посмотрел вниз. На земле в паре метров от его ветки стоял силуэт, вполне себе материальный, судя по всему, одетый во всё тёмное с ног до головы, а на голове что-то блестело. Очки?

– Давай, давай, налюбовался? Встань передо мной как дерево перед травой!

– Гхм, как лист перед травой, вроде? И принцессы на балу не лежат.

– Ого! Умничать умеет, а здороваться нет?

Макс практически свалился с дерева, но всё-таки приземлился на ноги. Перехватив посох, попытался изобразить поклон, отведя руки за спину.

– Приветств…

– Эй, эй! Давай-ка! Без боевых поз!

– Но это же я поклониться немного хотел…

– А, ну ладно, но незачем. Потерялся? Не помнишь, кто ты, откуда, а только обрывки? Имя-то знаешь своё?

– Имя – да, меня зовут Макси…

– СТОП! Стоп-стоп-стоп! Не говори прыг, пока не гопнишь, ну или как-то так. Твоё имя – это твоя собственность. Первому попавшемуся его нельзя говорить, говори кличку, пароль, кликуху, погонялово, что угодно, но не имя, которое тебе досталось из твоего прошлого. Не спрашивай, почему, просто прими.

– Как так? А как же мне представляться? Вроде: «Эй, привет! Меня никак не зовут, и вы никак не зовите?»

– Да как угодно, лишь бы сам потом отзывался. Вот я тебя нашёл на дереве, висел тут, как груша какая несъедобная, вот и будешь теперь Грушей. Ну или сидел на сучке, Сучком, может, будешь? Чем не имя? «Эй, Сучок, подь сюды, чё скажу!»

– Что-то не очень. Может, просто, Найдин? А что? Ты меня нашёл, искал или нет…

– Искал, искал, не тебя, а вообще, но нашёл. Будешь Найдиным. Ну, так что? Где же это «Спасибо, могучий всадник, ты меня спас от смерти в одиночестве и прочая лабуда спасённого, истосковавшегося путешественника фиг знает откуда, сюда»?

– Ох, спасибо, могучий всадник, ты спас меня от смерти в одиночестве и про… Стоп, нет, и правда, спасибо тебе, но. Всадник? Что-то ты не на коне. Издалека скакал?

– Ну да, зови меня Всадник, очень точно передаёт суть, а вот на коне не сидел. Ну, всадник, наездник. Такие как ты нас ещё лётчиками называют. Слыхал такое слово? Оно от слова «лететь»!

– Лётчик? Слышал, даже, вроде, как-то это же само… самополета, самоперелёта, что-то такое, ох, голова заболела. – Макс даже приложил руку к голове, реально затрещавшей от рвущегося наружу знания слова и даже образа какой-то гигантской птицы из железа(?!), летящей высоко в небе.

– Не-не-не-не, не пытайся вспомнить! Второе правило, если что-то вспоминается, то не дави это из себя, само придёт! Будешь насильно вспоминать, будет больно, очень больно. И тем больнее, чем глубже это воспоминание. Имя, названия окружающего, как есть и как дышать, помнят почти все. Что-то дальше и глубже – нет. Почти никто. Так и живём. – Всадник подошёл ближе, протянул руку и приподнял Максу голову указательным пальцем за подбородок, всматриваясь в лицо.

Макс всматривался тоже, боль, как только он перестал вспоминать слово, сразу отступила, а вот всадник вызвал удивление. Он был одет в кожу с ремешками и какими-то вставками, вроде как у мото… всадников из прошлого, кажется, это называлось «черепашка», что бы это слово ни значило. На груди была большая пластина тёмно-матового цвета, к ней крепились ремешки на кольцах и уходили за спину. Там, видимо, была такая же пластина, закрывающая спину. Локти, плечи и колени закрывали меньшие пластины. На бёдрах были такие же пластины, ещё ниже – высокие сапоги с опять же носками из того же материала. На голове был плотный кожаный шлем, больше похожий на облегающую шапочку. Свободными оставались только рот, нос и глаза. И то – маска для лица болталась на шее, такая же чёрная и кожаная, а защита для глаз – на лбу. Это были самые настоящие… Очки?