- -
- 100%
- +
вокруг неё не вращалось ничего. Она вращалась вокруг тела.
Она была центром вселенной в том смысле, в каком центральноё отделение банка является центром банковской системы. Всё сходилось к ней. Все долги — к ней. Все жалобы — к ней. Все требования — к ней.
И она обязана была это обслуживать.
Третьей задачей были пелёнки.
Мать пеленала её каждое утро. И каждое утро Мадхура переживала это как маленькую конституционную реформу.
Сначала мать расстилала на коленях кусок ткани. Потом клала на него Мадхуру. Потом брала её руки — эти две странные, пухлые, непослушные вещи — и прижимала их к груди. Потом оборачивала ткань вокруг груди. Потом вокруг ног. Потом ещё раз. Потом ещё.
И Мадхура оставалась в положении, которое она мысленно называла «я — свиток».
Двигаться нельзя. Вертеться нельзя. Уползать нельзя. Можно только лежать, смотреть в потолок и испытывать чувства.
Это первый закон, — поняла Мадхура. — Первый закон материального мира. Ты не можешь двигаться. Но ты можешь хотеть.
И это, как она ещё не знала, была самая удачная комбинация для любого государства, любой империи, любой системы рабства. Потому что если существо лишено возможности двигаться, но сохраняет возможность желать, оно становится идеальным узником. Оно само достраивает себе стены. Из желаний. Из ожиданий. Из «хочу», которые не сбываются, и «получил», которые не удовлетворяют.
Мадхура лежала в пелёнках и думала о свободе.
Впервые в своей вечной истории она думала о ней как о том, чего нет.
В Голоке Вриндаване она никогда не думала о свободе. Точно так же, как рыба не думает о воде, а нота — о возможности звучать. Свобода была не целью и не идеей. Свобода была средой.
Здесь среда сжалась до размеров куска ткани.
И самое страшное было не это.
Самое страшное было то, что через несколько недель Мадхура начала успокаиваться в пелёнках.
Ткань давила мягко. Ткань была тёплой. Ткань держала — и это ощущение «тебя держат» оказалось настолько приятным после падения, после тьмы, после сжатия тонкого тела, что Мадхура стала засыпать в них быстрее, чем где-либо ещё.
Она привыкла.
В этом и состояла работа Майи. Не в том, чтобы заключить тебя в тюрьму. А в том, чтобы сделать тюрьму достаточно тёплой, достаточно мягкой, достаточно родной, чтобы ты сам попросил: «Запеленайте меня ещё раз».
Четвёртой задачей оказалось управление миром.
И здесь Мадхура впервые столкнулась с кармой.
Не как с философской категорией. Не как с учением, которое можно обсуждать на лекциях. А как с практикой. С живой, действующей, немедленно отвечающей практикой.
Она обнаружила, что может кричать.
Это было открытие невероятной важности. До этого она кричала как реакция: холодно — крик, голодно — крик, мокро — крик. Механика. Рефлекс. Тело издавало звук, как скрипит несмазанная дверь.
Но однажды — ей было, наверное, два месяца — она крикнула намеренно.
Не потому что хотела есть. Не потому что было холодно. А потому что мать положила её на кровать и отвернулась. Отвернулась к чему-то другому. К глиняному кувшину. К огню. К своей собственной, отдельной, совершенно неинтересующейся ею жизни.
И Мадхура почувствовала то, что впоследствии станет основой всей её материальной биографии.
Её не замечали.
Центр вселенной лежал запелёнутый на кровати, а вселенная занималась кувшином.
Это было непереносимо.
Мадхура открыла рот и издала крик. Не голодный. Не холодный. Не мокрый. Крик другой частоты, с другой интонацией, с другим намерением.
Крик, который говорил: «Эй. Я здесь. Посмотри на меня. Немедленно».
Мать обернулась.
Подняла. Прижала. Покачала.
И Мадхура получила то, что хотела.
Оно работает, — подумала она.
И в этот момент в её тонком теле произошло событие, которое можно было бы назвать подписaniem первого договора.
Никто не принёс ей пергамент. Никто не зачитал условия. Никто не сказал: «Поздравляем, теперь вы участница системы».
Просто где-то в глубине, в том слое, где ум переплетается с разумом, а разум с ложным эго, появилась крошечная запись. Бухгалтерская. Сухая. Безупречно точная.
Действие: требование внимания. Реакция: внимание получено. Итог: должник.
Так работает карма.
Не как мстительный бог на облаке. Не как судья с молотом. Не как великий вселенский деспот, который записывает твои провинности в толстую книгу, чтобы потом отчитать тебя при всех.
Карма — бухгалтер.
Хуже. Карма — идеальный бухгалтер.
Она не забывает. Не прощает. Не ошибается. Не принимает во внимание обстоятельства. Не спрашивала, хотел ли ты того, что сделал. Она просто фиксирует: действие — последствие. Действие — последствие. Действие — последствие.
И самое неприятное в этом бухгалтерском учёте то, что он не различает приятное и неприятное.
Карма записывает не только грехи. Она записывает всё. Каждое получение. Каждое удовлетворение. Каждое «да», сказанное твоим желаниям. Потому что каждое «да» — это обязательство получить ещё. А получить ещё — значит снова действовать. А действовать — значит снова связываться.
Мадхура не знала этого.
Она знала только, что крик работает.
И она начала кричать чаще.
Пятью месяцами позже она будет называть это «характером».
«У неё сильный характер», — скажет мать соседкам.
«Упрямая», — скажет отец.
«Настойчивая», — скажет жрец, которому она однажды закричит прямо в лицо во время церемонии.
А Мадхура будет думать: «Я中心. Я добиваюсь своего. Мир слушается».
И каждый раз, когда мир будет слушаться, невидимая нить вокруг её тонкого тела будет становиться чуть плотнее.
Это и есть рабство в его самом изысканном, самом незаметном виде: когда тебе кажется, что всё вокруг исполняет твою волю.
Раба, который лежит в темноте и голодает, хотя бы кто-то может пожалеть. Раба, которому дают всё, что он требует, не жалеет никто. Он сам уверен, что свободен. Он сам гордится собой. Он сам считает свои цепи украшениями.
Мадхура получила первый урок свободы воли в материальном мире.
Урок состоял в том, что свобода воли здесь не означает свободу от последствий. Она означает свободу принимать последствия — и называть их счастьем.
Но был в этих первых месяцах и другой опыт.
Опыт, который Мадхура не могла ни понять, ни объяснить, ни встроить в свою растущую систему требований.
Её любили.
Это было самое странное и самое болезненное из всего, что с ней происходило.
Мать любила её. Не абстрактно, не «как положено», не потому что так принято. Мать любила её так, как любят в материальном мире: жадно, тревожно, собственнически, с постоянным страхом потерять.
Мать целовала её пальцы. Мать нюхала её макушку. Мать просыпалась ночью от любого звука и сначала несколько секунд не могла понять, где она и что случилось, а потом находила в темноте её лицо и прижималась губами ко лбу.
Мать плакала, когда она болела. Мать пела, когда она не спала. Мать отдавала ей последнюю порцию молока, если еды в доме было мало, и сама ходила голодная, и делала это так, будто иначе и быть не могло.
Мадхура всё это чувствовала.
И в этом была её первая, самая тонкая, ещё не оформившаяся в мысль трагедия.
Её любили не по адресу.
Мать любила руки. Те самые пухлые, непослушные руки, которые Мадхура ещё не умела контролировать. Мать любила лицо — круглое, красное, с поперечной складкой на лбу. Мать любила запах — этот особенный, молочный, тёплый запах маленького тела. Мать любила её смех, когда он впервые появился, и её крик, и её сон, и то, как она хватала пальцем за материнский мизинец и не отпускала.
Но мать не знала, кого она любит.
Она любила скафандр. Оболочку. Складку кожи. Временную форму, собранную из пяти элементов и обречённую распасться. Она любила то, что было вокруг Мадхуры, и совершенно не знало о самой Мадхуре.
Она не знала, что перед ней — вечная. Что эта душа была до того, как её прапрапрадеды впервые слепили глиняный кирпич. Что она видела свет, которого нет в этом мире. Что внутри этого красного, пухлого, беспомощного существа есть бесконечность — и эта бесконечность сейчас сидит здесь, прижатая пелёнками, и смотрит на мать с чем-то, очень похожим на отчаянную нежность.
Потому что Мадхура видела.
Не понимала — видела.
Видела, как женщина отдаёт ей всё, что у неё есть, и как этого всё равно недостаточно. Видела, как мать целует её руку, думая, что целует её, и как Мадхуре от этого становится тепло и больно одновременно.
Тепло — потому что любовь настоящая. Больно — потому что адрес неверный.
Это было первое знакомство с тем, что в материальном мире называют привязанностью. Рага. Любовь, которая не знает, кого любит. Любовь, которая цепляется за форму, потому что не способна увидеть суть.
Она не была ложной. В этом-то и беда.
Если бы она была ложной, её можно было бы просто отбросить. Но она была настоящей — настоящей в своём источнике и слепой в своём направлении. Как река, которая течёт изо всех сил, но в песок.
Вода настоящая. Силы настоящие. Результата нет.
Мадхура лежала на материнской руке и чувствовала: ты любишь мой дом. А я живу внутри. И ты никогда не стучишься.
Здесь нужно сказать одну вещь о служении.
В Голоке Вриндаване Мадхура служила.
Это было её природой. Не обязанностью, не работой, не способом заслужить расположение. Служение было её вкусом — расой, как называют это в писаниях. Тем, чем она была, так же, как острота — вкусом перца, а влажность — вкусом воды.
Она служила Кришне — и в этом служении была абсолютно, безупречно, невообразимо свободна.
Потому что служение любви не уменьшает тебя. Оно раскрывает. Нота, которая звучит для мелодии, не становится меньше оттого, что она — часть мелодии. Она становится слышимой.
Здесь всё было перевернуто.
Здесь её обслуживали.
Её кормили. Её мыли. Её поднимали. Её носили на руках. Её пеленали. Её укачивали. Её лицо целовали шесть раз за утро.
Она была самым обслуживаемым существом в доме. В городе. Во всей已知 ей части мира.
И она была рабыней.
Потому что обслуживаение — это не служение. Обслуживание — это содержание. Это уход за машиной, чтобы она не сломалась. И вся эта материнская, бесконечная, настоящая любовь была направлена на то, чтобы машина работала: чтобы тело росло, ело, спало, не болело, не кричало.
А Мадхура — та, кто внутри, — оставалась без ухода.
Её никто не кормил. Её никто не грел. Её никто не поднимал на руки.
Её никто не знал.
Вот почему она плакала иногда без причины. Вот почему она просыпалась ночью и не могла успокоиться ни от молока, ни от качания, ни от новой пелёнки. Вот почему мать, сделавшая всё правильно, всё абсолютно правильно, смотрела на неё с беспомощным вопросом: «Но что тебе ещё? Что тебе ещё?»
Ей было нужно Его.
Не молока. Не тепла. Не внимания.
Его.
Того, чьё имя она забыла. Того, в ком она была частью, а не точкой. Того, кому она служила — и была свободной.
Она не знала этого. Она не могла этого сформулировать. У неё не было слов. У неё вообще ещё не было языка в человеческом смысле.
Но тело знало.
Тело плакало.
Однажды — ей было около четырёх месяцев — она увидела свою руку.
До этого руки были просто частью общего дискомфорта: они мелькали, махали, иногда попадали в лицо, иногда задевали край пелёнки. Мадхура не рассматривала их. Точно так же, как не рассматривают собственный локоть.
Но в тот день солнце падало через щель в глиняной стене особым образом — узким, косым, пыльным лучом, — и попадало ей на ладонь.
И она увидела её.
Впервые.
Как бы со стороны.
Пять коротких пальцев. Ладонь, испещрённая тонкими, ещё не стёртыми линиями. Ногти — прозрачные, крошечные, почти невидимые. Кожа, сквозь которую проступает что-то голубоватое.
Мадхура смотрела на эту вещь и думала:
Что это?
И потом, через мгновение:
Это моё.
Две мысли. Две ступени. Между ними — вся история падений.
Первая мысль была чистым восприятием. Душа смотрела на инструмент и не узнавала его. Это было даже немного смешно: вечная, всепроникающая, не имеющая формы джива рассматривает пятипалую плоть с тем искренним любопытством, с каким рассматривают незнакомый предмет на незнакомом столе.
Странная штука. Для чего она?
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.