Неидеальный психотерапевт. О том, что происходит по эту сторону кресла

Глава

Книга посвящается моей жене.

Эта книга называется «Неидеальный психотерапевт».

Наверное, потому что мне вообще всё меньше верится в идеальность как в хорошую меру человека. Я неидеальный психотерапевт. Неидеальный муж. Неидеальный отец. Я слишком много работаю, иногда отдаю своим идеям и замыслам время, которое могло бы принадлежать тебе, детям, нам.

Я это вижу. Не всегда вовремя, но вижу. И стараюсь возвращаться к тому, что для меня действительно важно.

Ты все эти годы веришь в меня, уважаешь мои выборы и удивительным образом умеешь поддерживать меня, не требуя становиться меньше. Рядом с тобой я чувствую свободу идти своим путём и одновременно очень ясно знаю, куда хочу возвращаться.

Наверное, близость вообще не в том, чтобы однажды стать идеальными друг для друга. Она в том, чтобы продолжать видеть друг друга настоящими, замечать, когда теряем что-то важное, и снова выбирать быть рядом.

Я очень ценю наши обычные часы, разговоры, поездки, вечера, время с детьми. Всё то, что невозможно положить в портфолио, измерить результатом или закончить словом «готово».

Спасибо тебе за веру в меня. За терпение к моей неидеальности. За нашу семью. И больше всего за то «мы», к которому мне хочется возвращаться снова и снова.

Глава

Клиент не единственный человек, с

которым что-то происходит во время

психотерапии.

Введение

Повышение квалификации иногда помогает работать лучше. А иногда помогает ещё год не отвечать на вопрос, что именно вы уже умеете.

Почти всё в этой книге выросло из вопросов, к которым я возвращался снова и снова: после сессий, в заметках, в разговорах о психотерапии. Готовых ответов у меня было заметно меньше.

Вот секунда, из которой выросло больше страниц этой книги, чем из любой теории. Клиент замолчал, а у меня уже готова формулировка, которая кажется точной и полезной. До того, как я её произнесу, остаётся полсекунды. Именно в этой полсекунде книга и начинается.

Мы привыкли спрашивать, что происходит с клиентом. Привычка правильная, и книга не предлагает от неё отказываться. Она предлагает время от времени добавлять второй вопрос: что происходит с психотерапевтом, пока он помогает? Почему ему хочется интерпретировать именно сейчас? Кто успокаивается от его уверенного тона? В какой момент забота незаметно становится властью, а желание не торопить начинает оправдывать неподвижность? И кому нужна его нужность?

Сразу о том, чем эта книга не является. Это не учебник, не обзор теорий и не сборник техник. Она не заменяет обучение, супервизию или личную терапию. Знание, формулировка случая, интерпретация, рамка, влияние и сама асимметрия терапевтических отношений остаются здесь обычной частью работы. Я не ищу в этой книге виноватых и не предлагаю список правильных ответов.

Её предмет тоньше и неудобнее — то, что профессиональное действие попутно делает для нас самих. Действие может быть обоснованным, полезным клиенту и одновременно делать что-то ещё и для меня. Интерпретация помогает человеку увидеть связь, а заодно избавляет меня от неопределённости. Ясная формулировка случая организует работу и возвращает чувство компетентности ровно тогда, когда растерянность переносить труднее всего. Даже привычное «клиент немотивирован» иногда точно описывает происходящее, а иногда слишком легко избавляет от встречи с собственным бессилием. Поэтому главный вопрос книги не «правильно ли так делать».

Что это действие делает не только для клиента, но и для меня?

И это не попытка объяснить терапию только со стороны специалиста. Клиент приносит в отношения свой опыт, ожидания, реакции и свой способ быть рядом с другим человеком. То, что происходит в сессии, рождается во взаимодействии и не всегда аккуратно раскладывается на «моё» и «его». Я намеренно приближаю камеру к стороне психотерапевта не потому, что считаю её главной, а потому, что это та часть происходящего, за которую специалист отвечает и которую особенно легко не заметить, если у собственного действия уже есть хорошее профессиональное объяснение.

Важно, чтобы этот вопрос не превратился во внутреннего следователя. Он не ищет одну настоящую причину и должен допускать простой ответ: отдельной работы для себя я в этом действии не нахожу. То, что действие помогает и мне, ещё не делает его ошибкой. Психотерапевт не может вынести себя за дверь кабинета и работать оттуда, в стерильном виде. Ясность имеет право успокаивать, рамка имеет право держать, а ощущение полезности бывает просто приятным. Вопрос начинается не там, где действие что-то делает для меня, а там, где эта попутная польза остаётся незамеченной и понемногу начинает выбирать за меня. Цена этой незаметности может достаться и клиенту. Незамеченная функция действия постепенно меняет саму работу: её темп, её язык и то, сколько места в ней остаётся для версии клиента.

Самонаблюдение здесь не конечная точка. Оно нужно, чтобы ответ клиента снова мог что-то изменить в моей работе. Следующий шаг может найтись в разговоре с ним, в том, что я скажу дальше, или в супервизии, а иногда менять ничего не нужно, потому что после проверки прежнее действие остаётся точным. Что делать дальше, каждый раз приходится решать заново.

Скажу сразу и о себе: я пишу не с той стороны, где эти ловушки уже пройдены. Мне знакомо облегчение, когда запутанный случай наконец складывается в стройную версию, и знакомо удовольствие быть тем, кто нужен. Опыт от таких вещей не защищает. Иногда он лишь добавляет убедительных объяснений. Поэтому я стараюсь писать «я» там, где было бы спокойнее написать «некоторые коллеги».

Дальше я почти везде пишу «психотерапевт». Но книга адресована не только тем, кто именно так называет свою профессию. Если вы психолог и работаете с клиентами в консультативном или психотерапевтическом формате, это обращение и к вам. Не так важно, опираетесь ли вы на психодинамический, когнитивно-поведенческий, гуманистический, системный, интегративный или другой подход, работаете преимущественно разговором, упражнениями, образами, телесным опытом или сочетаете разные инструменты. У школ различаются язык, теория, техника и представления о том, что именно происходит в терапии. Но многие вопросы этой книги возникают раньше этих различий: что моё действие делает не только для клиента, зачем мне хочется сделать его именно сейчас, как собственная тревога, уверенность, нужность, усталость или профессиональное представление о себе начинают участвовать в выборе. Поэтому слово «психотерапевт» здесь не стирает различий между профессиями и подходами. Оно просто позволяет не менять название специалиста на каждой странице там, где речь идёт об общей человеческой стороне профессиональной работы.

Одну границу стоит назвать сразу. Большая часть материала книги выросла из работы со взрослыми, и большинство примеров, вопросов и различений рассчитаны на терапию совершеннолетних клиентов. В книге есть отдельные главы о парной, детской и подростковой работе. В работе с несовершеннолетними иначе устроены согласие, отношения с заказчиком и плательщиком, конфиденциальность, ответственность и сама фигура специалиста, поэтому выводы нельзя механически переносить между возрастами и форматами.

Если вы клиент терапии и всё же читаете эту книгу, у вас, вероятно, прибавится вопросов. Эти вопросы можно принести на сессию и обсудить вместе с психотерапевтом.

Теперь о том, как устроены главы. Каждая начинается с короткой фразы. Многие из этих фраз появились ещё до самих глав и годами копились в заметках после сессий. Другие родились уже по ходу работы из тех же вопросов. Каждая глава, в сущности, разбирает одну из этих фраз и тот механизм, который она помогает увидеть. Важно не только узнать механизм, но и понять, по каким признакам его можно заметить в собственной работе. Фраза здесь не вывод, а вход, и заострена она намеренно. Это не правило психотерапии, скорее линза, которая на несколько страниц делает один механизм особенно заметным.

Там, где у тезиса есть сильное возражение, я оставляю его внутри главы, чтобы книга не превратилась в систему, где автор всегда прав. В конце главы несколько вопросов. Правильных ответов у них нет: они не для оценки, а для наблюдения и собственного размышления. Обычно после них остаётся ещё один вопрос, вынесенный отдельно. Он не подводит итог и не требует ответа сразу, а просто оставляет главу открытой чуть дольше.

Читать подряд не обязательно. Можно открыть оглавление и начать с главы, которая зацепит. Можно брать по одной перед супервизией или интервизией и обсуждать не то, согласны ли вы с автором, а случаи из собственной практики, которые вспомнились во время чтения. Книга рассчитана на возвращение: некоторые главы после очередной трудной сессии читаются совсем иначе.

Эту книгу особенно легко читать о коллегах: о чужом супервизоре, о бывшем психотерапевте, о знакомом специалисте из ленты. Я предлагаю сначала попробовать читать её о себе.

Несколько слов о том, чего здесь почти нет. В книге нет череды подробных клинических историй, и это решение, а не осторожность: я не хочу подкладывать к каждой мысли готовую виньетку, когда большинство этих фраз и так напоминает профессиональному читателю собственный случай, иногда не один. Там, где эпизоды всё же появляются, они собраны из многих похожих часов или изменены так, чтобы никто не оказался узнаваемым. История клиента не должна быть платой за красивую иллюстрацию.

И одно обещание, на котором держится доверие к такой книге. Просить читателя честно смотреть на себя можно только на равных. Поэтому эпизоды здесь могут быть собраны из многих часов, но первое лицо собирать не из чего: всё, что написано от «я», случалось со мной на самом деле. Это не литературный приём и не исповедь ради эффекта. И я не думаю, что такое признание умаляет профессионализм. Скорее наоборот: замечать собственное участие в работе и уметь с этим обращаться, возможно, и есть профессиональная зрелость. Если я пишу «я», это правда.

Обещать, что после этой книги вы станете реже ошибаться, я не могу. Обещаю меньшее и, кажется, более полезное: некоторые вещи вы начнёте замечать раньше. Иногда на полсессии раньше. Иногда достаточно рано, чтобы остался выбор: сделать то же самое, уже понимая, зачем, или сделать иначе.

Психотерапевт не обязан быть идеальным человеком. Иначе подготовка к профессии длилась бы значительно дольше самой жизни.

Часть перваяКто здесь тревожится

Глава 2. Кто в этот момент успокаивается

Психотерапевт, который не сомневается, может выглядеть успокаивающе. Правда, успокаивается в этот момент иногда главным образом он сам.

У нашей профессии есть фирменный звук. Ровный, тёплый, чуть замедленный голос, которым не говорят в очереди и не ссорятся дома. Клиенты его любят, и любят заслуженно: в этом голосе слышна устойчивость, а устойчивость в кабинете нужна как воздух. Сам по себе этот звук не проблема. Интереснее, кого он успокаивает первым.

У уверенности психотерапевта, как почти у всего в этой профессии, двойная функция. Когда я понимаю, что происходит, её не приходится специально производить: она просто сопровождает работу. Но когда я не понимаю, ровный тон делает кое-что важное лично для меня: он возвращает мне устойчивость раньше, чем вернулась ясность. Клиент слышит эту устойчивость и может принять её за знак знания. Так спокойствие, которое я произвёл для себя, оказывается предъявленным ему в качестве опоры, и никто в комнате не заметил момента передачи.

Уверенность бывает состоянием, а бывает предъявлением. Первая случается: материал понятен, направление видно, сомнений мало. Вторая производится: интонацией, паузой перед ответом, законченностью формулировок. Снаружи они звучат одинаково, и в этом их коварство. Со временем предъявление осваивается настолько, что включается само, без запроса, как свет в холодильнике.

После нескольких лет практики психотерапевт учится спокойно выдерживать неопределённость. По крайней мере, убедительно выглядеть во время неё.

Надёжного признака, что включилось именно предъявление, я у себя не нашёл. Сам по себе ровный тон ни о чём не сообщает: он звучит и там, где я спокойно понимаю происходящее. Настораживает другое сочетание: ясности внутри становится меньше, а речь при этом делается только глаже. Там, где я понимаю, я могу позволить себе думать вслух, спотыкаться, переспрашивать. Там, где перестал понимать, мне случалось ловить себя на обратном: речь выравнивается до профессионального глянца, как будто гладкость должна заменить недостающую опору. Отсюда проверка для собственных реплик: если снять с фразы терапевтический тон, останется ли в ней содержание? Иногда остаётся. Иногда под тоном обнаруживается аккуратно упакованное «я пока не знаю, что сказать». Правда, в самой сессии эта проверка срабатывает редко: чаще я слышу свой ровный голос уже задним числом, вспоминая, как именно произнёс фразу.

Клиническое мышление помогает не потеряться в сложности. Клиническая самоуверенность помогает не заметить, что уже потерялся.

Теперь о том, что достаётся клиенту. Если моя определённость становится привычной опорой, клиент может начать сверяться с ней раньше, чем со своим опытом: смотреть на моё лицо, когда рассказывает о решении, ждать кивка, приносить сомнения не для исследования, а для обмена на определённость. Собственное «может быть» тогда рискует звучать всё тише, потому что в комнате уже есть человек, у которого всё звучит законченно. И здесь приходится признать неудобное: клиент, который арендует мою устойчивость, удобнее в работе, чем клиент, который медленно учится доверять собственной. Пока это удобство оставалось незамеченным, оно выбирало за меня. Замеченное, оно возвращает мне выбор: поддержать сомнение клиента или снова аккуратно закрыть его своей определённостью.

У этой аренды есть продолжение, которое я долго не замечал. Клиент может научиться читать мой голос быстрее, чем содержание моих слов. Малейшее изменение интонации он может читать как заключение: спросил чуть серьёзнее, значит, дело плохо; отозвался чуть теплее, значит, двигаемся верно. Мой тон превращается в прибор, по которому человек меряет тяжесть собственного материала. А это означает неприятную вещь: я влияю не только тогда, когда формулирую интервенцию. Влияние продолжается каждой секундой моего звучания, и управлять им полностью невозможно, можно только помнить, что прибор включён.

Прямого «а вы уверены?» от клиентов я не слышал. И само по себе это ничего не говорит о том, насколько моя уверенность была уместной. Такой вопрос может не появляться потому, что предположение и так звучит как предположение, которое можно исследовать вместе. А может потому, что законченный тон уже поставил точку раньше слов. Для меня здесь важнее не наличие вопроса, а способ предъявления: могу ли я говорить достаточно ясно, не превращая голосом рабочую версию в готовое знание.

Иногда самой трудной фразой здесь оказывается «я не знаю». Произнести её мешает не только гордость. Мешает ощущение, что человек пришёл к специалисту за ответом, а специалист разводит руками. Но «я не знаю» не означает, что мне нечего предложить. У меня могут быть предположения, несколько возможных объяснений, вопросы, которые стоит проверить вместе. Разница в том, выдаю ли я одну из версий за ответ раньше, чем она им стала. Такое «я не знаю» не закрывает разговор. Оно оставляет место совместному исследованию и не требует производить уверенность раньше понимания.

Психотерапевт не обязан знать ответ. Он обязан заметить момент, когда начинает притворяться, что знает.

Есть ситуации, в которых всё сказанное выше требует серьёзной поправки. В остром кризисе, в панике, на первых встречах после потери клиенту бывает нужна именно одолженная устойчивость, и об этой работе в книге есть отдельная часть: там мой ровный голос звучит по прямому назначению. Разница в сроке аренды: одолжить устойчивость на сессию не то же самое, что сдать её в постоянное пользование. И ещё одно различение, которое меня выручает: можно быть непоколебимым в надёжности рамки и при этом открытым в понимании. Клиенту нужна моя уверенность в том, что этот час состоится и что я его выдержу. Моя уверенность в том, что я знаю его лучше него, нужна в основном мне.

В хорошие дни моё «я не знаю» звучит так же спокойно, как мои интерпретации. В такие дни клиенту достаётся не моя уверенность, а место для его собственной. Проверить, какой сегодня день, несложно. Достаточно услышать, чем сейчас занят мой ровный голос: сопровождает понимание или замещает его.

— Что происходит с моим тоном в те минуты сессии, когда я меньше всего понимаю происходящее?

— Когда я в последний раз говорил клиенту «я не знаю», и что мне пришлось выдержать до и после этой фразы?

— По каким признакам я замечаю, что клиент сверяется с моей уверенностью раньше, чем со своим опытом?