- -
- 100%
- +
В глубине старого, пропахшего сыростью и пережженным мазутом таксопарка, «Сектор Ноль» давно стал моим персональным чистилищем. Здесь, среди груд холодного железа и остовов некогда быстрых машин, время замирало, подчиняясь лишь монотонному стуку капель по жестяной крыше. Ливень снаружи отбивал рваный, агрессивный ритм, похожий на тяжелый индастриал, заглушая шум далекой автострады. Никаких лишних звуков. Никаких людей. Только я и сталь.
Я сидел на низком табурете перед разобранным двигателем своего кастомного байка, вглядываясь в хитросплетения деталей, словно искал в них ответ на вопрос, который терзал меня последние пять лет. В воздухе висела густая смесь запахов: горький кофе, настоявшийся в старой кружке, резкий аромат бензина и едва уловимые нотки кедра от моего собственного парфюма. Тусклая лампа, подвешенная на оголенном проводе, раскачивалась от сквозняка, отбрасывая на бетонные стены длинные, дерганые тени. Они плясали вокруг, как призраки прошлого, от которых я так и не смог убежать.
Тишина внутри ангара давила на уши, но это была правильная тишина. Безопасная.
Я работал без перчаток. Мои крупные ладони были по локоть измазаны в черном, вязком масле. Оно въедалось в кожу, забивалось под ногти и контрастно подчеркивало белизну старых шрамов на костяшках. Каждый раз, когда мои пальцы касались ледяного металла блока цилиндров, я чувствовал мимолетное облегчение. Будто холод мертвого двигателя мог остудить ту раскаленную ярость, что клокотала в груди, выжигая легкие при каждом вдохе. Ярость была моим единственным верным спутником все эти годы. Моим топливом. Тем самым высокооктановым дерьмом, которое заставляло меня просыпаться по утрам, открывать глаза и снова идти в этот гараж.
На правой руке, скрытой под слоем грязи, напрягались контуры татуировки — сокол, разрывающий цепи. Когда-то я набил её как символ неукротимой жажды свободы. Теперь этот рисунок казался мне злой, издевательской шуткой. Цепи никуда не делись. Они просто стали невидимыми.
— Черт бы тебя побрал, — прохрипел я, когда ключ сорвался с болта, содрав кожу на указательном пальце.
Я даже не поморщился, глядя на выступившую каплю крови. Она набухла, сорвалась вниз и мгновенно смешалась с черной лужицей отработки на верстаке. Кровь и мазут. Вся моя жизнь в одной метафоре.
Я пытался сосредоточиться на калибровке инжектора, но мысли, как заезженная пластинка, соскальзывали к одному и тому же образу. К лицу женщины, которую я ненавидел так же сильно, как и любил. Пять лет назад мой отец, глава корпорации «Монолит», бросил мне на стол планшет с видеозаписью. На экране Лера — моя Лера — смеялась в объятиях другого мужчины в каком-то дешевом гостиничном номере. «Она предала тебя, сын, — сказал тогда старик своим хриплым, прокуренным голосом. — Забудь её. У нас империя, которую нужно защищать, а она — просто слабость».
Я поверил. Я позволил этой лжи отравить мою кровь, собрал вещи и исчез в «Секторе Ноль», оставив совет директоров грызться за активы. Я упивался своей болью, превратив её в броню. И только теперь, спустя годы, где-то на задворках сознания начала биться мысль: а что, если всё это было срежиссировано?
Раздался резкий, царапающий уши скрежет.
Тяжелые створки бокса неохотно разошлись по ржавым направляющим, впуская внутрь поток ледяного ночного воздуха и шум проливного дождя. Я не обернулся. Я узнал этот шаг. Размеренный, тяжелый, выверенный до миллиметра. По бетону процокали подошвы дорогих туфель, и в круг света от моей лампы шагнул Андрей Семенов.
Начальник службы безопасности моей семьи, мой лучший друг, человек, который прикрывал мою спину в десятках драк. Он выглядел так, словно только что покинул закрытый деловой прием: безупречное черное кашемировое пальто, на плечах которого блестели капли дождя, идеально выглаженная рубашка. От него пахло дорогим парфюмом и мокрой кожей. Он стоял, засунув руки в карманы, и с нескрываемым сожалением смотрел на меня. Наверное, в своей заляпанной майке и с руками по локоть в грязи я больше напоминал бродягу, чем законного наследника империи Волковых.
— Опять ночуешь в этой дыре, Макар? — голос Андрея звучал ровно, бархатисто, но в нем чувствовалась привычная сталь человека, привыкшего отдавать приказы.
— Тебе что-то нужно, или ты приехал на окраину города в три часа ночи, чтобы оценить мой гардероб? — не оборачиваясь, ответил я, продолжая крутить гайку на крышке клапанов.
Андрей тяжело вздохнул и подошел ближе. Его длинная тень накрыла верстак, заставляя меня всё же отложить инструмент. В этом человеке всегда была та пугающая степень спокойствия, которая меня, привыкшего решать проблемы кулаками и скоростью, откровенно раздражала. Андрей был единственным, кто решался входить в «Сектор Ноль» без приглашения.
Мы молчали несколько секунд. Шум дождя заполнял паузу между нами, создавая иллюзию того, что мир за пределами гаража перестал существовать.
— Это пришло на центральный КПП «Монолита» час назад. Лично тебе. Курьер растворился быстрее, чем охрана успела заблокировать периметр, — Андрей вытащил руку из кармана и выложил на край верстака, прямо рядом с лужицей отработанного масла, конверт из плотной желтоватой бумаги.
Я замер. Мои пальцы, еще секунду назад уверенно сжимавшие ключ, дрогнули. Инстинкт, отточенный годами паранойи, завопил об опасности.
— Отправь это в шредер вместе с остальным мусором, который мне шлют, — отрезал я, чувствуя, как внутри снова начинает закипать темная волна. — Я вне игры, Андрей. Ты это знаешь. Пусть Руслан разбирается с почтой.
— Я бы на твоем месте сначала посмотрел, — тихо, с какой-то странной интонацией сказал Семенов. — Громов начал делать ходы. И этот ход касается не акций.
Имя Виктора Громова ударило по нервам, как разряд тока. Громов. Человек, который после смерти моего отца начал методично, кусок за куском, отгрызать «Монолит», подминая под себя совет директоров. Я ненавидел его холодной, расчетливой ненавистью, но до сегодняшнего дня мы соблюдали нейтралитет. Он не лез в мой гараж, я не лез в его корпоративные войны.
Я взял с верстака грязную тряпку, наскоро вытер руки и взял конверт. Резким движением вскрыл плотную бумагу.
В ту же секунду из конверта вырвался резкий, ледяной запах мяты. Настолько отчетливый, искусственный и въедливый, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Внутри всё заледенело. Этот запах был моим личным триггером. Мята всегда означала присутствие Громова — человека, который оперировал человеческими судьбами с хирургической точностью.
Дрожащими пальцами я вытянул из конверта единственный предмет — старую полароидную фотографию с характерной белой рамкой. Когда я перевернул снимок, бетонный пол под моими ногами дал трещину.
На фото была Лера.
Но это не была та сияющая, уверенная в себе девушка из моих воспоминаний. И это точно не была женщина, сбежавшая с любовником ради красивой жизни. Она выглядела как привидение, запертое в бетонном склепе. Она сидела на полу в углу пустой комнаты с абсолютно голыми, серыми стенами. Её лицо было призрачно бледным, исхудавшим, а огромные изумрудные глаза были широко распахнуты, отражая запредельный, животный ужас. Она казалась сломленной, обернутой в какое-то бесформенное серое тряпье. Вся моя уверенность в её предательстве, вся та ложь, которую мне скормил отец пять лет назад, рассыпалась в прах за долю секунды.
Моя рука скользнула в карман куртки, висевшей на стуле. Пальцы нащупали холодный металл зажигалки Zippo. Я сжал её так, что острые края впились в кожу. Мне нужно было за что-то держаться, чтобы не сойти с ума.
— Боже... — выдохнул я, и этот звук был больше похож на хрип раненого зверя.
Осознание того, что она всё это время была в плену, что её страдания были ценой моей ослепленной ярости, ударило меня под дых. Я пять лет жил в ненависти, жалея себя, в то время как настоящая жертва гнила в какой-то клетке, созданной Громовым. И мой отец знал об этом.
— Где она? — я поднял глаза на Андрея. Мой голос дрожал от сдерживаемого бешенства. Я был готов голыми руками вырвать кадык любому, кто встанет у меня на пути. — Откуда это принесли, Андрей?!
Семенов не ответил. Он смотрел на меня всё с тем же пугающим спокойствием. И только сейчас я заметил одну деталь: он не был удивлен. Он не спросил, кто на фото. Он даже не попытался заглянуть мне через плечо.
— Андрей? — я сделал шаг к нему. Воздух в гараже внезапно стал тяжелым, удушливым.
— Прости, Макар, — его голос был ровным, лишенным всяких эмоций. — У него были аргументы, против которых я не смог устоять.
Круг замкнулся. Мой мозг, привыкший анализировать телеметрию на бешеных скоростях, мгновенно выстроил логическую цепочку. Курьер не прорывался через КПП. Никто не присылал конверт. Андрей принес его сам. Человек, которому я доверял ключи от своей жизни, был «кротом» Громова.
Я бросился на него, ослепленный яростью, но Андрей даже не шелохнулся. Он не поднял рук для защиты и не отступил ни на шаг.
— Я бы на твоем месте не тратил время на драку со мной, Макар, — его голос резанул по ушам ледяным, расчетливым спокойствием. — Таймер уже запущен.
Я замер в полуметре от него, тяжело дыша. Мои кулаки сжались так, что ногти впились в ладони до крови.
— Какой таймер? — прохрипел я, чувствуя, как внутри всё обрывается в ледяную пустоту.
— Протокол «Карантин». Старый лабораторный комплекс в промзоне Капотни. Третий сектор, нижний уровень. Громов просил передать, что у тебя есть ровно сорок минут, прежде чем система выкачает из герметичного блока весь кислород.
Андрей медленно поправил воротник своего идеального кашемирового пальто, словно мы обсуждали котировки акций, а не жизнь моей жены.
— Он не стал приходить лично. Сказал, что хочет посмотреть, как быстро ты умеешь ездить, когда на кону не бизнес, а воздух для твоей семьи. Ты можешь попытаться убить меня прямо сейчас. Но тогда ты потеряешь еще пару минут. Выбор за тобой.
В его глазах не было ни страха, ни раскаяния. Только сухой, безжалостный расчет человека, который всё это время играл за другую сторону. Я хотел разорвать его на куски. Хотел выбить из него эту сытую спесь прямо здесь, на промасленном бетоне. Но перед глазами стояло лицо Леры со старой полароидной фотографии — бледное, искаженное запредельным ужасом.
Время больше не текло. Оно утекало сквозь пальцы.
Я резко развернулся, сбивая плечом инструментальный ящик. Гаечные ключи со звоном брызнули по полу. В три прыжка я оказался у своего кастомного байка. Сорвал с руля шлем, не заботясь о том, что руки всё еще в мазуте.
— Передай своему хозяину, — бросил я, перекидывая ногу через седло и поворачивая ключ зажигания, — если с неё упадет хоть один волос, я сожгу вашу Империю дотла.
Тяжелый двигатель взревел, разрывая акустику ангара. Я выбил передачу и вылетел под проливной дождь, оставляя Андрея стоять в идеальной тишине моего оскверненного чистилища. Стертая резина вгрызлась в мокрый асфальт. Впереди была Капотня. И сорок минут, чтобы обмануть смерть.
Глава 2
Дождь превратился в сплошную ледяную стену, когда я влетел в промзону Капотни. Мотоцикл подо мной ревел, выплевывая высокооктановую ярость прямо в серый мрак заброшенных складов и ржавых ангаров. Ветер завывал в пустых оконных проемах разрушенных цехов, мокрый асфальт блестел в свете фары, как спина распотрошенной рыбы.
Я ударил по тормозам так резко, что заднее колесо ушло в тяжелый занос. Из-под стертой покрышки брызнул веер грязной воды вперемешку с искрами. Тяжелый байк замер в сантиметрах от облезлого фасада старого административного здания.
Это место должно было быть мертвым. Гниющая индустриальная пустошь, про которую забыли даже мародеры. Но мой инстинкт, взведенный до предела, вопил о другом. Здание дышало. Под слоем облупившейся советской штукатурки и граффити пульсировала скрытая, холодная энергия. Гниль снаружи, высокотехнологичная сталь внутри.
Я слез с байка, игнорируя потоки ледяной воды, затекающие за воротник косухи. Мои пальцы, все еще хранящие въевшуюся черноту мазута, до боли сжались в кулаки. В нос ударила странная, противоестественная для этих руин смесь запахов: мокрый, крошащийся бетон и... горячий озон. Запах работающих мощных серверов.
Мой взгляд мгновенно зацепился за вход. Дверь была слишком идеальной. Кусок литой матовой стали, подогнанный к проему с микронной точностью, без ручек, без видимых петель. Громов не просто спрятал Леру в этой дыре. Он выстроил для неё персональный, непроницаемый склеп с климат-контролем и оптоволокном.
— Я иду, Лера. Слышишь? Только дождись, — прохрипел я, стирая с лица ледяную воду вперемешку с грязью.
Рука привычно скользнула под куртку, нащупывая тяжелую рукоять пистолета. Я собирался всадить пару экспансивных пуль в панель управления замком, но не успел даже вытащить ствол.
Над гладкой сталью коротко, издевательски мигнул зеленый светодиод. Раздался тихий, сытый пневматический щелчок, и тяжелая многотонная створка сама плавно отъехала в сторону.
Меня ждали.
Из темного зева коридора мне в лицо ударила струя стерильного, неестественно холодного воздуха. Это был запах дорогой частной клиники, пятизвездочного отеля и морга одновременно. Никакой пыли, никакой влажности. Мертвая, отфильтрованная пустота.
Я переступил порог. За спиной с мягким шипением сомкнулся стальной капкан, мгновенно отрезая шум дождя и запах свободы. Тишина внутри оказалась настолько плотной, что на мгновение заложило уши. Её нарушал лишь едва уловимый, низкочастотный гул спрятанной где-то под фальшполом вентиляции. Вибрация передавалась через подошвы тяжелых ботинок, заставляя внутренности сжиматься в тугой, болезненный узел.
Каждый мой шаг по длинному коридору казался грохотом взрыва. Интерьер здесь пугающе стерилен: скрытая матовая подсветка под потолком, заливающая пространство белым бестеневым светом, ни одного острого угла, всё скруглено, зализано. Это не было похоже на тюремную камеру. Это был макет жизни, идеальный террариум, созданный безумным кукловодом для своего любимого экземпляра.
Вместо окон в так называемой гостиной светились огромные плазменные панели во всю стену. На них с пугающей реалистичностью транслировалось фальшивое солнечное утро в сосновом лесу. Ветер колыхал цифровые ветки, алгоритм генерировал блики света. Яркий, синтетический свет резал мои глаза, привыкшие к мраку гаража и ночных трасс, вызывая приступ тошноты.
Где ты? В какой из этих комнат он запер твою душу?
На небольшом столике из закаленного стекла я заметил нетронутую еду в герметичном пластиковом контейнере. Рядом стоял стакан воды, на котором не было ни единого следа от пальцев. Всё здесь кричало о безличности. О том, что человек в этих стенах — лишь объект наблюдения, программный код, который нужно поддерживать в рабочем состоянии. Моя ярость, еще минуту назад горевшая ярким, разрушительным пламенем, вдруг остыла. Она кристаллизовалась, превратившись в тяжелый, могильный холод. Громов не просто украл её у меня. Он попытался стереть её личность.
Я прошел глубже, чувствуя, как белые стены начинают физически давить на плечи. Здесь не было жизни, только её выверенная имитация. Каждая деталь — от кашемирового пледа идеальной складкой на диване до ароматической свечи с запахом ванили — казалась мне изощренным оскорблением. Я чувствовал себя грязным зверем, ворвавшимся в операционную.
Впереди виднелась приоткрытая дверь, из-за которой на белый пол падал тусклый голубоватый свет.
Я толкнул её осторожно, боясь того, что увижу внутри. Сердце сделало болезненный кульбит, ударилось о ребра и замерло.
Она была там.
Лера сидела в самом углу комнаты, прямо на полу, крепко прижав колени к груди. В этом мертвенном свете экранов она казалась полупрозрачной, почти неземной, словно сотканной из тумана и застарелой боли. Её кожа, когда-то отливавшая теплым золотом, теперь имела болезненный цвет слоновой кости. Темные волосы каскадом рассыпались по опущенным плечам, скрывая лицо.
Мир вокруг меня перестал существовать. Остался только этот сжавшийся комочек в углу чудовищной клетки.
Она медленно подняла голову, и я утонул в её глазах. Огромных, изумрудных, но теперь наполненных таким запредельным, вымораживающим ужасом, какой не снился мне даже в самых страшных кошмарах. В них не было узнавания, не было тепла. Только животное, парализующее желание исчезнуть, раствориться в воздухе, впитаться в эти белые стены.
Она не бросилась ко мне. Не заплакала. Не позвала на помощь. Она превратилась в напряженную фарфоровую статую. Когда она инстинктивно вскинула руки, защищаясь, я увидел на её левой ладони белый шрам в виде полумесяца. Тот самый, который я когда-то целовал.
— Лера... — мой голос сорвался, превратившись в жалкий, надтреснутый хрип.
Услышав свое имя, она мгновенно вжалась в угол еще сильнее, обхватывая себя руками так, словно пыталась сломать собственные ребра. Её искусанные губы задрожали, выдавая едва слышный, прерывистый шепот, от которого у меня внутри всё перевернулось.
Я сделал неосторожный шаг вперед.
Она вздрогнула всем телом, как от удара током, и закрыла лицо ладонями. Воздух в комнате стал густым, как свинец.
— Нет, нет, только не снова... пожалуйста, уходи, — зашептала она, раскачиваясь из стороны в сторону. — Я всё сделаю, только уходи.
Я застыл, боясь даже дышать. Каждое мое движение воспринималось ею как угроза, каждый мой звук был для неё предвестником боли. Пять лет я жил своей гордой ненавистью, считая её предательницей, упивался статусом обманутого брошенного мужа. А теперь смотрел на обломки той сияющей, дерзкой девчонки, которую любил больше жизни. Мне хотелось рычать от собственного бессилия. Хотелось разбить эти фальшивые мониторы голыми руками.
— Лера... это я. Это Макар, — я попытался говорить максимально тихо, но в этой стерильной акустике мой прокуренный голос всё равно звучал грубо, как скрежет металла.
Вместо ответа она резко метнулась в сторону. Из-под подушки, брошенной на полу, её тонкие пальцы выхватили острый столовый нож. Она выставила его перед собой, держа двумя руками. Лезвие ходило ходуном в голубоватом свете, но её взгляд внезапно изменился. Животный страх исчез, уступив место стальной, ледяной ненависти.
В этих изумрудных глазах вспыхнуло такое презрение, что я невольно отступил на полшага. Она смотрела на меня так, словно я был дьяволом, пришедшим забрать последний кусок её души.
— Уходи! — прошипела она, и её голос резанул меня без ножа. — Я знаю, зачем ты здесь! Громов всё сказал! Он еще тогда сказал, что это твой приказ! Что ты заплатил ему, чтобы сгноить меня здесь за измену, которой не было!
Я оцепенел, словно напоровшись грудью на арматуру. Осознание ударило под дых с такой силой, что потемнело в глазах.
Этот больной ублюдок Громов не просто держал её в плену. Он убедил её, что это язамуровал её заживо. Пять лет ада. Пять лет одиночества и сводящей с ума стерильности она приписывала мне. Я увидел застарелые белые полосы на её запястьях — следы от попыток вырваться из этой клетки — и понял, что пока я проклинал её имя в пьяном угаре, она каждый день боролась с монстром, носящим мое лицо.
— Лера, я не знал... Клянусь тебе всем святым, я искал тебя, — выдавил я, чувствуя, как к горлу подкатывает горькая, удушливая желчь. — Они показали мне видео... Я думал, ты ушла.
Она издала короткий, лающий смешок, больше похожий на всхлип. Нож в её руках не опустился ни на миллиметр. Она походила на загнанную, истощенную львицу, которой больше нечего терять. Я видел каждую венку на её бледной шее, видел напряженные мышцы под бесформенной одеждой. Мы были разделены всего парой метров, но между нами лежала пропасть из лжи, которую вырыли другие люди.
— Ты делаешь это ради бизнеса отца? — продолжила она, и её глаза сузились. — Громов сказал, что Волковы всегда получают то, что хотят. Что ты хотел получить, наблюдая, как я схожу здесь с ума? Мою долю? Мою жизнь?
Я открыл рот, чтобы ответить, чтобы попытаться разрушить эту стену безумия, но не успел.
Из-за приоткрытой пластиковой двери соседней комнаты донесся тихий, сонный всхлип. Затем раздался характерный пластиковый стук — звук упавшей на пол детали детского конструктора.
Я мгновенно обернулся на звук. Моя рука инстинктивно легла на рукоять пистолета в кобуре. Все чувства, притупленные шоком, снова обострились до предела. В этой квартире не должно было быть никого, кроме нас двоих. Мозг лихорадочно просчитывал векторы угроз, пока я всматривался в темноту дверного проема. Охрана? Засада Громова?
Но реакция Леры сломала все мои алгоритмы.
В долю секунды весь её страх за собственную жизнь испарился. Его снесло безумной, всепоглощающей яростью матери. Она вскочила с пола с невероятной, звериной ловкостью и бросилась наперерез, закрывая собой проход в ту комнату. Нож теперь был направлен мне прямо в грудь, а её лицо исказилось такой гримасой отчаянной решимости, что я замер, подняв пустые ладони в примирительном жесте.
— Не смей! — её голос сорвался на пронзительный, режущий стекла крик. — Только тронь его! Слышишь, Волков?! Убей меня, разрежь на куски, делай что хочешь, но не смей трогать моего сына!
Слово «сын» ударило меня в висок тяжелой кувалдой.
В голове на мгновение наступила абсолютная, звенящая белым шумом пустота. Сын. Пять лет.
Математика жизни сложилась в моей голове с жестокой, безжалостной очевидностью. Земля ушла из-под ног, и я физически пошатнулся, опершись рукой о дверной косяк. Мои легкие забыли, как делать вдох.
Я посмотрел на Леру. И сквозь пелену шока я увидел уже не просто сломанную женщину, которую когда-то любил. Я увидел мать моего ребенка. Ребенка, о существовании которого я не имел ни малейшего понятия все эти пять проклятых лет.
Мой сын. Громов украл не только женщину. Он украл моего наследника. Мою кровь.
Я не успел произнести ни слова. Во всей квартире внезапно вспыхнул тревожный, кроваво-красный свет, заливая белые стены цветом бойни.
Динамики, скрытые где-то за фальшпанелями потолка, ожили с тихим статическим щелчком. И по комнате разнесся спокойный, вкрадчивый голос Виктора Громова, пропитанный ядовитой, сытой иронией. Этот голос был повсюду, он забирался под кожу, лишая нас кислорода.
— Сеанс семейной терапии окончен, Макар, — произнес Громов. Я почти физически видел его холодную улыбку. — Вы получили свои ответы. К сожалению, ваше время вышло. У вас ровно тридцать секунд до полной блокировки периметра и активации протокола термической очистки. Беги, сокол, если еще помнишь, как летать.
Стены начали мелко вибрировать. Тяжелые гермозаслонки на вентиляционных решетках с лязгом пришли в движение.
Лера всё еще прижимала нож к груди, глядя на меня с прежним недоверием, но теперь в её глазах пылало отчаяние загнанного в угол зверя, защищающего детеныша.
Тридцать секунд. Это было всё, что у нас осталось, чтобы не превратиться в цифровой пепел внутри этого высокотехнологичного гроба. Мой шок испарился, выжженный холодным огнем абсолютной, кристально чистой цели.
Теперь мне было за что убивать.
Глава 3
— Двадцать пять... двадцать четыре...
Голос Виктора Громова, тягучий и бесстрастный, стекал с потолка холодной патокой, заполняя каждый кубический сантиметр квартиры. Тревожные красные лампы вспыхнули одновременно, превращая этот вылизанный, стерильный рай в филиал освежеванной скотобойни.
Иллюзия соснового леса на огромных настенных экранах дрогнула, пошла цифровой рябью и погасла. Вместо них обнажился глухой, армированный бетон и толстые листы бронестекла. Капкан захлопнулся, явив свой истинный, стальной оскал.
— Двадцать три...
Время больше не текло — оно спрессовалось в плотный ком, застрявший у меня в горле. Мозг, привыкший к перегрузкам на треке, включился на полную мощность. Я знал архитектуру подобных бункеров. Громов не собирался нас взрывать или сжигать — это оставило бы следы, привлекло бы ненужное внимание даже в этой забытой богом промзоне. Протокол «термической очистки» или «карантина» в таких комплексах означал только одно: газ. Галон или его аналоги. Система просто выкачает кислород, заместив его тяжелым инертным составом. Мы уснем через минуту и больше никогда не проснемся, превратившись в идеальный, неповрежденный биологический мусор.
— Лера, где он?! — рявкнул я, сбрасывая оцепенение. Мой голос ударил по стенам, перекрывая гул запускаемых вентиляторов.
Она не стала спорить, не стала кричать. Материнский инстинкт оказался сильнее паники. Лера метнулась в соседнюю комнату так быстро, что я едва успел за её тенью.
Я влетел в детскую следом за ней, и на долю секунды мое сердце просто перестало биться.